Над вымыслом слезами обольюсь

Что раньше являлось true, со временем изменится, может, полностью Но твоя переоценка ценностей шла с небывалой скоростью

Его мир построен на понятиях, он не суетится не болтает попусту, держит слово, не усложняет, не лезет в душу. На костяшках его рук сетка старых шрамов, на пальцах мозоли и запах табака, широкие ладони, которые несут опасность для всех и абсолютную безопасность для некоторых. Одежда на нем пахнет не магазином, а временем, он словно всегда в поле, в ситуации, на операции, идеальный солдат, который всегда готов кинуться на амбразуры. Ему плевать на закон, он перешагивал его чаще, чем двойную сплошную, у него есть кодекс, принципы, своя мораль, отличающая волка от гиены и ему этого достаточно. Он не царь, он столп, здесь свои цари, он лишь их верный стратег и исполнитель. Не шестерка, а незаменимый соратник, свой. Но он не монумент из необходимости быть сильным, иногда в нем можно увидеть проблеск нежной грусти, как у героя русской литературы. Антонин Долохов - сгусток древней дохристианской мощи с голубыми глазами, которые умеют наполняться и любовью, и нежностью, и скорбью. Он сидит в гостиной, глядя на огонь, и слушает крики из подвала. Задумчиво поглаживает руку Северуса, сидящего в соседнем кресле. Тот сидит неподвижно памятником самому себе, словно готическая поэма. Лицо - как шедевр аскезы и страдания. Глаза бездонные, черные, немые глаза окклюмента, в которых ты увидишь лишь своё отражение и то, что он тебе покажет. Король обетов, рыцарь самоконтроля, превративший свою жизнь в мастерство различного сорта. Кричащий узник в подвале неожиданно взял какую-то неприлично высокую ноту, и фигура у высокого окна в пол дернулась в неудовольствии. Долохов усмехнулся в усы такой нежной душевной организации. Там стоял спиной к сидящим, хозяин дома. Номинальный его хозяин. Первый денди Пожирателей Смерти, гуру прекрасных миражей, король дипломатии - Люциус Малфой. Аристократ в услужении, он не видел в этом противоречия, потому что признавал в Волан-де-Морте силу природы, само явление власти, которую он обожал, с таким не сравниться, к нему можно только примкнуть. Безупречный, холодный, красивый, неестественной человеку какой-то эльфийской красотой, он не кричал, а нашептывал, не ходил по миру, а шествовал. Весь он состоял из эстетики и акцентов, хитрости и силы. Сила его была в знании: знании слабостей людей, знании цен, знании того, какую нить в социальной паутине дёрнуть, чтобы жертва запуталась сама. Он был мастером теневой механики, архитектором несчастий, которые всегда выглядели как несчастный случай или чья-то чужая вина. Его не сдержит такая вязкая субстанция, как правда, его влияние было паутиной, невидимой и липкой, опутывающей Министерство, Хогвартс, деловой мир. А единственной его слабостью была любовь к жене и сыну, которых он оберегал как мог от того, во что сам погрузился до глубины души. - Привет, крошки, подайте маме сигаретку! Она не вошла в гостиную - втанцевала под звон криков из подземелий, словно вихрь языческого пламени. Женщина состоящая из абсолютов, покоряющей и пугающей одновременно красоты хищница. Фанатичка, истеричка, маньячка - Беллатриса Лестрейндж. Черты лица резкие, гордые, словно упавшие с фамильного герба Блэков, буйные густые волосы то тяжело лежали, словно шарф, то летали вместе с ней в танце экстаза. Столь частый высокий, колокольный, пронзительный смех звенел в ушах ледяной дрожью, ибо в нём не было ни капли веселья, лишь чистый, неразбавленный восторг разрушения. Ведьма, чья преданность Лорду была религиозной манией. Она была его первейшей жрицей, его оружием, его самым чутким и безжалостным продолжением. Белла была не просто слугой, она была гением разрушения, и она жила в этом с восторгом и неистовством. Ее окружала сырая сила, магия для нее была не дисциплиной и не инструментом, а ураганом, сметающим город, молнией, бьющей в собор. Что-то здравое за неё услышите - не верьте. - Ти-ише, маленькая, - протянул низким голосом Долохов, вставая к ней с кресла. Подав сигарету, он прикурил Белле и отошел на шаг, окидывая её взглядом. - Какое платье, ну-ка покрутись. Белла кокетливо обернулась вокруг своей оси, подняв руки к потолку. Роскошное черное атласное платье, расшитое камнями и серебряной нитью переливалось в свете свечей. Долохов щелкнул пальцами, и подол платья загорелся. Огонь пополз по платью, окуривая Беллу дымом, а она всё крутилась и смеялась, убрав волосы руками на манер высокой прически. Королева перформанса. Когда пламя добралось до груди, она взмахнула руками стремительно распрямив их от головы вниз, и огонь тут же погас, оставляя ткань тлеть. Волосы вновь рассыпались по плечам, а она, весело подмигнув Долохову, села на диван и, закинув ногу на ногу, затянулась сигаретой. - Ты ж моя прелесть, вот кто умеет развлекаться, - бархатно рассмеялся Тони. - Наш господин тоже умеет развлекаться, - ответила ему Белла. - Сколько мы слышим уже эти прекрасные трели? - Второй час пошел, - отозвался Люциус от окна. - Чё пизду смешить, это только начало, - махнула рукой Белла легкомысленно. Они все знали этот процесс наизусть. Крик, тишина, а потом крик возвращается. Но это уже другой звук. Из него ушла ярость, ушел протест. Осталась голая агония. Он становится монотонным, ритмичным, это уже не крик души, а сигнал тела, конвульсивный выдох, совпадающий с новой волной боли. Он теряет индивидуальность. Это мог бы кричать кто угодно. - Как думаете, это уже одержимость? - спросил Антонин, глядя на высокий дверной проем, откуда лился звук. Они все поняли, что речь не о маггле, бесполезно орущем весь вечер, а о его истязателе и его новой навязчивой идее. - Нет, - ответил Северус, задумчиво глядя куда-то сквозь. - Это лишь её начало. В гостиной сидели четверо - не просто свита короля. Каждый из них воплощает одну из граней его тёмной философии, образуя стройный позвоночник его системы. Все их помыслы и сейчас были внизу, где-то в казематах Малфой-мэнора. Там где глухой крик ударяется о сырые стены в надежде на жалость, но не находит её. В этом подземелье нет ни следа солнечного света, лишь зловещий свет факелов из сказок про Синюю бороду. Приглушённый, влажный звук - плач, смешанный с собственной кровью на губах. И тихий, едва слышный лепет - может быть, молитва, может быть, имя, а может, мозг, пытающийся собрать рассыпавшиеся осколки сознания в слово, в просьбу, в что угодно, лишь бы не этот следующий виток. - Есть поступки, которые, кого не спроси, просто, нахер, не простительны. Властный, глубокий голос Волан-де-Морта заставлял Вернона Дурсля вздрагивать всем телом вслед за каждым словом. Он не знал, как выглядел ад, но был уверен, что сегодня познал его. Тяжёлое, ровное дыхание того, кто причиняет боль. Скрежет железа по железу. Тихий, деловитый шёпот заклинания, причиняющего такую боль, что у него пару раз останавливалось и вновь возобновляло биение сердце. И капли. Где-то монотонно, с интервалом в вечность, падает капля воды с потолка. Метроном в аду. - Ч-что я сделал... - слова вываливались изо рта вместе со слюнями и кровью. - Что мы сделали? - Если надо объяснять - то объяснять не надо. Повеяло табаком, послышалась затяжка. Вернон уже не поднимал головы, даже не отрывал глаз, лишь лежал сжавшись, в ожидании новой порции боли, уже не веря, что это закончится. Его били, кололи, резали, ему сломали обе ноги, ослепили на один глаз, его пытали заклинаниями, распевая непонятные слова, говорили ему непонятные возвышенные вещи, которые его воспаленный мозг не мог осмыслить. Он уже миллион раз во всем признался, повинился, раскаялся, он за все ответил, хотя даже не знал, за что с него так жестоко спрашивали. Он не представлял зачем он здесь и за что страдает, кто этот человек и чего он хочет. - Уж чего только я в своей жизни не делал... - медленно произнес Волан-де-Морт, стряхивая пепел на голову маггла. - Думаешь, я прощения ищу? Вот уж, блять, нет. Я просто зашел в тупик на этом пути и ищу выход, ищу другой путь, понимаешь? - П-понимаю, - всхлипнул Вернон. Он ничего не понимал. - Вот ты мне скажи, что тебе этот пацан сделал? За что ты с ним так? Пацан? Вернон соображал медленно, усталый размягченный кортизолом мозг не шевелился, в нем долгое время пульсировало только два слова "бей" и "беги", которые со временем превратились магией этого места просто в "сдохни". - Ты же его опекун, должен опекать, мать твою. Он говорит о Поттере? А что я сделал с ним? - Простите, умоляю, мы не знали... Н-нам не говорили, не предупреждали, что... - А если бы предупредили? - Мы не знали, что вы присматриваете за ним... Молю, простите нас... - Я? А ты знаешь кто я? Вернон бешено замотал головой. Потом у него появилась догадка. Крестный. Крестный Поттера, как бишь его... Беглый преступник... - Блэк? - Волан-де-Морт читающий эти примитивные мысли запуганного человека, засмеялся. - Ах если бы... Тебе бы повезло будь я Блэком. Позволь представиться, Лорд Судеб Волан-де-Морт. Тот-Кого-Нельзя-Называть в народе. Мысли Вернона остановились. Всепоглощающий, священный ужас заполнил его. Какой глупой показалась ему вся его жизнь, какими жалкими вдруг открылись его достижения. Он мнил себя важной птицей, человеком с которым нужно было считаться, кем-то, чем-то. Эта ночь показала ему ошибочность его мышления, он не то что пожалел о том как он обращался с племянником, он пожалел, что вообще когда-то посмел родиться на свет. Но ему недолго осталось коптить небо. Это он знал совершенно точно. Ни в чем в своей жизни он не был так уверен, как в этом факте. - Думаешь, я убью тебя? - в голосе угадывалась улыбка. - Тебе повезло, маггл. Я ступил в новую главу своей жизни, не хочу запятнать свою новую ауру. Представь, теперь людей не убиваю, кому скажи - не поверят, сам в ахуе. Тебя подлатают, будешь лучше прежнего. Даже не вспомнишь наш милый разговор. - Тогда... т-тогда... - Вернон поперхнулся и выплюнул обломок собственного зуба. - "Тогда зачем всё это?" Да выбесил ты меня, блять, пиздец просто. Хотя Фрейд наверняка сказал бы, что я наказываю себя за пацана, а не тебя. Но я ж не буду себя пытать, правильно? - говорил будто сам с собой Том. - Эй, слышь, ты меня тут не путай, Вернон. Был бы нормальным мужиком, исполнял исправно свой опекунский долг, я бы тебя не тронул. Сам виноват. Послышалось шипение прижигаемой кожи, щеку пронзило дикой болью, и Вернон заорал - Том затушил об него окурок. - Бывай, старина, - Том зашагал к выходу. - Надеюсь, больше не увидимся. Совет: займись собой, тебе еще полтинника нет, а ты уже жиром заплыл, как свинья, не солидно... Слушая его удаляющиеся шаги, Вернон Дурсль, закрыл глаза, стонами баюкая свое израненное тело и психику. Он сам не понял, как отключился на холодном полу в луже собственной крови. Утром он подъехал на своем автомобиле к дому номер 4 с букетом цветов и тортом. Свежий и чистый, в своем лучшем отпаренном костюме, в котором выходил отсюда вчера вечером с мистером Мейсоном. Нет, он выглядел и чувствовал себя даже лучше чем вчера. Вернон вошел в дом и объявил семье о своем прибытии. - Вернон! Что же это... - Петуния в чистом переднике выбежала из кухни. - Где ты был всю ночь? Я волновалась... - Прости, душа моя, засиделись вчера с мистером Мейсоном в баре, нужно было позвонить, предупредить, - он поцеловал жену и вручил ей букет белых лилий. - Это тебе. - Спасибо, - растерянная Петуния приняла букет и оглядела мужа с ног до головы. Тот выглядел великолепно, словно побывал месяц в санатории, а не ночевал неизвестно где. - Проходи, покормлю тебя. - Зови мальчишек, я принес торт, - Вернон улыбался снимая пиджак. - Дадличек на кухне, - отозвалась Петуния, обрезая кончики стеблей для подготовленной вазы. - А Гарри? - словно это само собой разумелось спросил Вернон. - У себя, - настороженно. - Зови его, он тоже любит торты. Петуния еще раз пристально посмотрела на мужа. Он смотрел на неё, словно это был их обычный диалог. - Хорошо, - медленно сказала миссис Дурсль, решив отложить разговор с порога на более удачное время. - Позову. Вернон прошел на кухню и сел за стол, поприветствовав сына, который уплетал за обе щеки бекон с яичницей. Придвинув к себе чашку, Вернон налил себе кофе из кофейника и сделал глоток. Он чувствовал себя превосходно, лучшее утро в его жизни. Вчера они плодотворно посидели с начальником, нашли много точек соприкосновения, построили новый план будущего компании. Даже странно, но он не чувствовал ни единого признака похмелья. Правда сон ночью снился странный... Сознание затопили образы молодого мужчины, который разговаривал с ним в каком-то помещении без окон, потом какой-то шабаш лиц, которые колдовали над ним, словно проносясь вереницей: черноволосая женщина с безумными глазами, здоровый мужик будто вправляющий ему кости, мужчина с длинным носом гипнотизирующий его, забирающийся к нему в голову, а рядом высокий блондин руководящий мелкими карликами носящимися с его одеждой. Бр-р-р, мистика какая-то. Нет. Магия. - Эм, здрасте. Вернон поднял взгляд от тарелки с круассанами и увидел опершегося о дверной косяк Гарри Поттера. - Доброе утро, парень, - доброжелательно ответил Вернон и указал на стул. - Садись, хочешь торт? Петуния, налей чаю. - Хочу, - Гарри смотрел на дядю так, словно за ночь у него вырос хуй на шее. - Мой любимый даже, как вы узнали? - Угадал, - Вернон так естественно улыбнулся племяннику, будто делал это каждый день. - Приятного аппетита всем. Все трое за столом были в абсолютном ахуе от происходящего. У Дадли желток с вилки капал на футболку, и он смотрел на отца, будто тот сказал что он приемный. Гарри поймал взгляд Петунии, и мог поклясться, что они оба ощущают одно и то же, но спустя секунду единения, тетя отвела взгляд, словно устыдилась согласия с племянником. Гарри вонзил вилку в торт и пожал плечами. Прям мистика какая-то. Нет. Магия.