obsession

В последний раз Аннабель-Ли думает о нормальности ровно за минуту до того, как пламя, жадно облизывая страницы, превращает её книгу в пепел в глубине мусорной корзины. Срабатывает сигнализация, разрываясь воплем предупреждения, и сразу замолкает, получив сильный удар шваброй. Штраф, который ей предстоит заплатить, кажется ничтожной платой за это мимолётное всесожжение на алтаре собственного освобождения. Гарь окутывает помещение, врезается в её нос, наполняет горьковато-сладким запахом. Дым, извиваясь змеиными кольцами, стелется к потолку, распадаясь на призрачные узоры — и в этом танце угасающих спиралей есть что-то гипнотическое, почти убаюкивающее. Аннабель заливает корзину водой из кувшина и ложится рядом на пол, прикрывая глаза. Вся та нормальность, что когда-то душила её своей предсказуемостью, как слишком туго затянутый корсет, была украдена — нет, не просто украдена, а вырвана с корнем его взглядом, тем самым, что проникал глубже кожи, глубже костей, прямо в извилины мозга, где прячутся самые постыдные мысли. Сопротивление в её голове вынуждает разум расколоться на два полушария, тихим неприятным голосом нашептывая «что лучше», тыча пальцем в незаживающие раны, запуская в организме выработку кортизола, этот коварный дирижёр внутреннего хаоса, уже разливается по венам, превращая каждый нерв в натянутую струну. Дело в том, что Аннабель-Ли не знает, что лучше. Ослеплённая своими чувствами, которые впервые для неё такие восхитительно необычные, её крутит на всех аттракционах адского парка развлечений. Она вспоминает, растворяясь в этом чувстве сожаления. «Первая ссора, как ядерный взрыв, глушит и слепит яростью из-за секундной слабости, заставившей их рты говорить не те вещи. — Ты ведешь себя как ребенок, жаждущий внимания. — А ты — ебаная пустышка, которой очень нужно себя чем-то заполнить. Пощечина звенит еще какое-то время, звук удара ладонью по коже, оставляющей царапину под глазом от её кольца. Раздутые ноздри, выдвинутая челюсть, сжатые кулаки — он подходит вплотную, но лишь улыбается, хотя глаза горят как угли в печи от переполняющих эмоций. Он понимает, что сказал лишнее. — Я тебя задел, ха? Она отворачивается, но он ловит её за подбородок, грубо разворачивая лицо к себе. Её глаза — два озера, готовых выйти из берегов при первом же дуновении ветра; одно неверное движение, и слёзы хлынут потоками. А Ронни уже оценивающе смотрит на эти воображаемые водоёмы, обдумывая, кого бы туда поселить — сначала рыб, потом, может быть, уток. Аннабель трясется, потому что боится своих рук, способных на жестокость, своего языка, режущего как скальпель, своих мрачных мыслей. И ей бы очень хотелось получить удар в ответ, который отрезвит её голову, но он не станет. — Ты не можешь смириться с тем, что я не такой, как тебе нужен, — он обнимает её, одна рука запутывается в волосах, а подбородок упирается в макушку. Смотрит куда-то сквозь, обречённо вздыхая, понимая, что влюбился не в женщину, а в стихийное бедствие. — Мне, блять, правда жаль. Аннабель качает головой, лбом утыкаясь в его грудь, тихо всхлипывает, но не плачет. Эта его реакция необычна, на вкус — совершенно что-то новое, что не укладывается: солёный, как кровь сладкий, как запретный плод и горький, как полынь. Как шёлк, скользящий по мокрой коже, как песок, прилипающий к ступням, напоминающий, что рай - это всего лишь пляж у края ада. — Я не могу смириться с тем, что ты именно такой, как мне нужен. — Она поднимает голову, и ее взгляд немой вопрос: «Больно?» Он кивает, улыбаясь, пальцем указывает на губы. Аннабель поднимается на носках, оставляя лёгкий поцелуй, кладёт свои руки ему на плечи, продолжая целовать. Они извиняются друг перед другом всю ночь, зализывая раны, которые оставили, но нанося при этом новые, которые в разгаре страсти никто не может контролировать, потому что в этом безумии уже невозможно понять, где заканчивается боль и начинается наслаждение.» И весь этот поток эмоций, эта ощутимая физически энергия, которой они обмениваются, когда находятся рядом, кричат друг на друга, кусаются или царапаются, целуются до умопомрачения, до немых губ, до кровоточения. Аннабель очень хотела дать этому определение, но слово, которое приходит на ум каждый раз, не подходит, слишком бледное. Здесь нечто другое: одержимость, зависимость, пристрастие, сопротивление, которое сильнее, чем они сами, то, что губит, извращает и уничтожает разум. Она шепчет себе в звенящей тишине квартиры, задыхаясь в запахе дыма: «Это просто выброс серотонина, эндорфина, эстрогена и окситоцина». Метод убеждения давно перестал работать, как и вся история с придуманными гормонами. В этом буйстве неопределённости мыслей любая наука — полная херня, как сказал бы Ронни своим грубым, бесцеремонным тоном. Ронни много что говорил: смешил её до слёз, уничтожал своей грубостью и отсутствием тактичности, проявлял невероятную нежность и внимание, окутывал заботой и теплом, поглощал её душу и тело. И это ломает хуже, чем что-либо. Работает как бомба с детонатором, запускаясь в самом начале, раздражающе тикает прямо в ухе, разрываясь где-то между этим моментом, уходом и возвращением. Она снова тонет в воспоминании, которое опускает её в чёрные воды Леты. «Это вторая ссора, простая и кричащая своей человеческой низменностью. Красный дракон, что живет у него в глотке, превращая его в массу злобы и ненависти — всё, что выросло из семени непонимания. Пустой стакан, летящий в стену, рассыпается от удара на крохотные осколки кристаллов. Волосы растрёпаны, прядями лезут в глаза, будто пытаясь закрыть от вида её безразличного лица. Он сжимает кулаки в желании разрушить всё, чего коснётся взгляд, намеренно избегая её с этими фальшивыми синими стекляшками вместо глаз. — Да что с тобой? — повторяет он, уже, наверное, в третий раз, а голос становится все грубее и громче. — Что за хуйня с тобой творится? Перестань, это, блять, не смешно. Она лишь пожимает плечами, вскидывает подбородок со взглядом, будто ничего не понимает, наблюдает за экспериментом. — Может, я и правда пустышка, которая пытается заполнить себя чем-то, а ты просто инструмент? — Она встаёт со стула, обходит осколки, стараясь не наступить, но всё равно задевает маленький и незаметный кусочек, впившийся в ногу. Она хмурится от боли, но продолжает идти, не боится, будто потеряв все инстинкты самосохранения, подходит к Ронни на расстоянии шага. — Точно так же, как и я для тебя — пища твоего внутреннего ребёнка с синдромом дефицита внимания, с огромным нарциссическим эго. Её рот двигается сам, произнося слова, которые она не хотела говорить, но должна была. Как бы сильно они ни ранили их двоих, Аннабель почему-то уверена, что так лучше, так правильно. — Оригинальностью не пахнет, — Ронни усмехается ядовито, с пренебрежением окидывая взглядом Аннабель. — Хочешь обсудить это дерьмо? Потому что я — нет. Твоё притворство мне уже надоело, всё, что ты пытаешься показать, доказать кому-то, кто, блять, даже не смотрит. Зачем оно? — Мы все пытаемся быть лучше, — она снова делает этот жест, пожимает плечами, и Ронни срывается, хватаясь за них, встряхивает Аннабель. Осколок в её ноге будто проходит глубже, разрезая плоть, и эта боль — неожиданная, острая, что-то необычно новое — удивляет. — Но это не делает тебя лучше, — он убирает волосы с её лица, слишком грубо, больно потянув отдельные волоски. Аннабель понимает, что эта боль не отрезвляет, она лишь сильнее опьяняет её разум, зацикливая на этом чувстве. То изначальное, что зародилось внутри с первого их секса — необузданного и всеобъемлющего, до этих чувств, которые открываются каждый день с новой чудовищной силой. Ей всё равно, причиняет он боль или невероятное удовольствие — оба варианта для неё какое-то глубинное спасение. — Я не могу, — она мотает головой, понимая, что стоять уже невыносимо, под ступнёй мокро, а боль продолжает расти. И не до конца ясно, что она не может: терпеть этот осколок или находиться в этих оковах, которые надела на себя, отдавая Ронни ключ и поводок. Она не может разобраться в себе или в своих чувствах к мужчине. Неопределённость тяжестью жжётся где-то под рёбрами. Когда Ронни замечает кровь на полу, они прекращают говорить. В молчании он обрабатывает ей ногу, периодически качая головой, отрицая собственные мысли, почти соглашаясь с тем, что ему действительно лучше уйти. Покинуть это разрушение, пока оно окончательно не затянуло его. Но Аннабель просит не уходить, и полночи они проводят в разговоре, возвращаясь к одной и той же теме, которая не имеет конца. Оба стоят на своём, не понимая друг друга, не зная, как лучше. И они ходят по лезвию с двух концов, встречаются где-то на середине и расходятся вновь. Несовместимые куски пазлов, неподходящие друг к другу осколки вазы.» Сентябрьский холодный воздух врывается слишком резко, когда Аннабель открывает окна, чтобы выветрить запах гари. Она кашляет, задыхаясь в чистом воздухе, будто он доставляет агонию, а не дым. На секунду прикрывает глаза, успокаивая дрожащие руки, затем распахивает их, окидывая взглядом гостиную, совмещённую с кухней. Беспорядок превращает её в фурию, жаждущую чистоты — не только во внешнем мире, но и в голове. Ей хочется очистить свою душу, обелить себя, но это невозможно, потому что на самом деле монстром всегда была только она. Снаружи чиста и красива, но внутри непомерно отвратительна, с протекающей лавой, разрушающей всё хорошее. Ронни разбудил в ней это, открыл тайную дверь, запертую на десять массивных замков, — он просто выбил её, врываясь в своей манере. И это превратило её в человека, настоящего, но прячущего себя глубоко под землю. Она говорит: «Проблема не в Ронни». Она говорит: «Проблема во мне». Она говорит: «Это кризис среднего возраста». И она говорит: «Я просто не в себе». «— На самом деле я не такая, — твёрдо проговаривает Аннабель, сидя напротив него. Иногда ей не хватает сил посмотреть ему в глаза, но он вынуждает это сделать. — На самом деле я не такая, — передразнивает Ронни, усмехаясь. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — Так покажи мне, какой ты можешь быть.» Знают ли они на самом деле друг друга? Или какую-то запрятанную истину, которую слишком сложно познать? Или это всего лишь особенность человеческой природы — то, что разум такой сложный, то, что не контролируется, даже если очень постараться? Аннабель Ли — это необитаемый остров, тихий, небольшой, где даже не проплывают корабли. Она не заметила, как её независимость превратилась в личную тюрьму, откуда выход только вплавь. Но у Ронни слишком мало терпения, даже если Аннабель готова плыть. Даже если её встретит шквальный ветер, который будет уносить её обратно, даже если шторм будет такой сильный, что невозможно двигаться, — она готова.

Самокопание.

Она ступает на сцену, как на эшафот, впереди лишь десятки людей, которые сегодня будут судьями. Их глаза смотрят пронзительно. Аннабель ощущает собственный скелет так явственно, будто плоть превратилась в прозрачную оболочку, а тяжелые, словно отлитые из свинца, кости предательски громыхают при каждом движении. По спине, извиваясь змеей, стекает капля пота, оставляя за собой жгучую тропу, и в этот момент она понимает: это тело - чужая темница, в которой ее сознание томится как узник. Глубокий вздох, взгляд наверх. Приобретение самоконтроля — первостепенная задача. Аннабель начинает говорить: — Идея книги — это проблема, это откровение и осознание, которое приходит не вовремя, то, что мы стараемся уберечь или забыть, — её голос громкий, точно разрывает пространство. — Исповедь, к которой не все готовы, признание ошибок, самоанализ и введение в основу характера. То, как люди коллекционируют чужие слабости, но при встрече с кем-то более сильным понимают, что чужды сами себе. Вопрос, который мы задаём в пустоту: «Что я сделал не так?» или «Почему я это сделал?» Кто-то из аудитории спрашивает: — Доктор Уолш, разве ваша книга не просто оправдательный монолог? У Аннабель вырывается нервный смешок, ногти впиваются в ладони, она делает шаг вперёд, немного наклоняясь. Её губы красные, растягиваются в улыбке, на фоне белого лица они контрастные, привлекают внимание. — Если бы оправдание было моей целью, я бы писала автобиографию, а не психологическое исследование человеческого самообмана. Можно заметить баланс между покаянием и практической пользой, главное читать не ради прочтения. Кто-то снова задаёт вопрос, но уже с конца зала. Знакомый голос режет по ушам, волосы на затылке встают дыбом. Она щурится, присматриваясь, жалеет, что не надела очки, но кажется, что они уже не нужны, потому что она увидит его всегда. Опущенный низко козырёк кепки выделяется среди толпы снобов и обывателей психологической литературы, руки сложены на груди, поза расслаблена. Лица не видно, но Аннабель чувствует эту ухмылку, адресованную ей. — Тогда получается, ваша книга — просто пособие, доктор Уолш? Аннабель резко выпрямляется, моргая. Свет от ламп слепит глаза, и это жужжание электричества пробирается в голову. — В какой-то степени что угодно можно назвать пособием. Никто не запрещает вам рассматривать вещи под разным углом, для... — Тогда, я считаю, в книге должен быть ещё один вопрос. Как я понял, что я — проблема? — он перебивает, люди начинают оглядываться в поисках вопрошателя. Аннабель чувствует, как ей перестаёт хватать воздуха. — Наверняка вы задавали себе этот вопрос, когда писали книгу, проецируя свой опыт. Это же ваш опыт, верно? Как жертвы и как манипулятора. Аннабель усмехнулась, развернулась, чтобы взять стул и поставить его на середину сцены. Она села, закинув ногу на ногу, снова ища взглядом чёрную кепку. На этот раз он поднял голову и смотрел прямо на неё. Его лицо среди других людей будто подсвечивалось. — Вы хотите знать, как я пришла к осознанию? — кто-то из впереди сидящих кивнул. — Когда стала задаваться вопросом, почему я так часто смотрю в зеркало. Чтобы не забыть, кто я сегодня? Или увидеть, кто я на самом деле? Когда приходишь к моменту осознания, все иллюзии разлетаются на осколки — это понимание того, что все они были придуманы лишь мной. Что я сама придумана. А говорить себе, что я — проблема, это приговор. Поэтому в книге акцент на рефлексии, а не обвинении. Потому что, обвиняя себя или тем более своего партнёра, друга или члена семьи, мы разрушаем целостность... излечения. Тишина повисает в зале. Ронни молчит, только кивает её словам, но лицо его при этом отражает неверие. Он знает всё: как и то, что её рот лживый, как и эта красная помада — тоже лживая. Все её слова направлены на читателя, а не на честность. Лицемерие. Слушатели задают вопросы друг за другом, заставляя Аннабель отвлечься. Когда она возвращает взгляд к его силуэту, стул оказывается пуст. Она краснеет, полагая, что он останется, но тут же отдергивает себя от этой идеи. Видеть его здесь было слишком. Отвечать на его вопросы — ещё хуже. Это маленький акт протеста или способ привлечь внимание, напомнить о себе. Аннабель и без этого помнит каждый день, каждую минуту. Сложнее всего именно забыть, а не смириться. Она подписывает порядка сотни книг, почти не поднимая голову. Слишком часто проверяет время, двигается неспокойно, произносит слова резче нужного. Когда время презентации подходит к концу, она птицей вылетает из здания, ловит такси и уезжает. Ноги сами ведут её домой, руки запирают дверь, а одежда просто остаётся на полу в ванной, скомканной и забытой. Горячая вода не вымывает мысли, не снимает напряжение, не спасает. Аннабель выходит в прохладный воздух, берёт телефон, набирая сообщение: «Ты здесь?» Не дожидаясь ответа, отправляет свой адрес, выбрасывая телефон куда-то на диван. Ронни сравнивает чувство тоски с голодом, и отельные стены начинают давить белизной, когда он сжимает в руке телефон почти до хруста. Откидывается на подушки, закрывая глаза, думает слишком долго, в попытках остановить себя — не влезать в ошибки. Женщина — это слабость, поэтому она оружие. А эта женщина смертельна и неподвластна контролю. Но он снова возвращается к ней, потому что быть слабым для него не значит быть уязвимым. Это всё перестало быть игрой. Он звонит в её квартиру, с напором нажимая на кнопку. Время около полуночи. Аннабель потеряла надежду и уснула. Она открывает, напуганная и удивлённая, в коротком халате, запахнув его потуже. — Я здесь, — говорит он. Сегодня Ронни готов ещё раз потерять голову. А завтра самолёт заберёт его в другой город, но он подумает об этом позже, как и о том, что, возможно, им удастся поговорить, как нормальным людям. Но в другой раз. Потому что голод стал сильнее, а тоска, которая без шансов отправляла его в нокаут, испарилась за её спиной, когда он коснулся губ Аннабель. Когда он вкусил свой персональный апокалипсис в шелковом халате. Оружие или слабость — какая, к черту, разница? Слишком сладко, чтобы об этом думать.