obsession

Близость – это риск, а риск – это диалог с хаосом, где есть необходимость обменивать безопасность на возможность, а стабильность на рост. Это что-то вроде игры в шахматы с продумыванием хода наперед, но без явственного желания победить. Хочется лететь только вверх? Отлично, но у небес тоже есть лимит, а дальше – лишь нехватка кислорода и обжигающий вакуум тьмы, столь густой, что кажется осязаемой. И тогда – неминуемое падение, стремительное и неудержимое, подобно метеору вспарывающему ночную гладь городских огней, оставляя после себя лишь болезненную впадину, лишённую всякого смысла, если не считать финальным аккордом смерть. Это требование сложить оружие, но прятать бомбы больше некуда – за пазухой уже нет места для размышлений. Это зоопарк для личных демонов. Нет, это чертов заповедник, стабильный и разрастающийся редкими видами нечисти, прорастая спорами из зерен нежданных мыслей. Это восторг, который сметает все, что не приживается, заменяя своим необъятным чувством вспыхнувшего в черном небе салюта. Сердцебиение, стучащее громче барабанов на рок-концерте. Кровь, разгоняющаяся по венам в паре с адреналином. Это не только гормоны. До неприличия просто для химических процессов. Это не работа над собой ради избавления от гнетущих чувств, разрывающих все шрапнелью. Это танец. Сумбурный, легкий и босоногий, прямо на траве заднего двора под напев песен сквозь смех, перебиваемый поцелуями – влажными и любовными. И объятия, такие, что срывается одежда, разлетаясь в разные стороны, в сладком моменте искушения, захватывающего два тела. Ронни называет это праздничным ужином, когда раскладывает Аннабель на обеденном столе, опускаясь на колени между её ног. Какой идиот вообще придумал эту идею с запретным плодом, когда эта женщина так красиво разводит ноги, раскрываясь перед ним? Он готов отринуть все диеты, когда-либо созданные, потому что она, Аннабель, наполняет его энергией куда лучше. И эти замыленные христианские умы своими безвольными ртами твердят: «Не придумывайте себе идолов и не поклоняйтесь творению вместо Творца». Что ж, Рональд здесь, и он демонстративно поднимает им средний палец, проскальзывая языком между половых губ Аннабель. Она хватает воздух ртом, замолкает, задерживая дыхание. Когда её молчание начинает злить, Ронни хватает её за бедро, приподнимая ногу и опуская язык ниже, выписывая круги вокруг входа во влагалище. Он делает это ритмично, иногда замедляясь, а то и вовсе замирая, наполовину проникая в неё языком. Сочнее, чем самый спелый фрукт, и слаще любого десерта. Эта птичка так хорошо поет, когда задыхается в стонах наслаждения. Она просит: «Сделай это», – говорит: «Я больше не могу», – качая головой. Её песочные волосы рассыпаются по столу, напоминая блестящие шёлковые нити. А кожа – мраморная и белая, словно чистый холст, который нуждается в красках. У Ронни в арсенале есть пара инструментов: это его ласкающие губы и терзающие зубы. Он возвышается над ней, как демоническая скульптура, зачесывает волосы назад, убирая их с глаз, ведет пальцами по её бедрам, облизывая губы с хищной грацией. Он не торопится, он смакует, сбавляя скорость, лишь слегка нажимая на педаль газа. Аннабель наблюдает. Она точно знает, что все эти слова излишни – то, что описывают в книгах и поэмах, просто набор определений. Это чувство не загнать в рамки одного слова. А риск она готова пустить себе по венам, если это значит снова возвращаться к этому моменту, когда он так близко, когда он так испытующе смотрит. Если бы все их отношения состояли только из секса, на том фундаменте, который они изначально возвели своей похотью, не существовало бы никакого первобытного страха, охватывающего при мысли потерять всё. Это всего лишь продукт желания овладеть друг другом не только физически, а полностью, выжимая без остатка. Любая работа над своими ошибками рассыпается в прах, когда они позволяют искушению наполнить их сосуды до краёв. Огонь на подавление – воистину прекрасное чувство, скрепляющее сердца так крепко, что не разорвать. Аннабель много лгала себе, пытаясь убедить, что любовь – это пучина отчаяния, что Ронни – это опасность, красный свет, затмевающий взор, что он унесёт её так далеко от собственного разума. Вместо этого он берёт её за руку и говорит, что покажет выход. И Аннабель не нужно повторять дважды. Она кивает ему, готовая доверчиво принести себя в жертву, чтобы снять проклятие. Они несокрушимы в своём слиянии, запертые в тайной комнате богохульства, словно на алтаре вместо стола, выпивая друг друга до последней капли. Ронни дёргает Аннабель за бёдра, притягивая к самому краю стола. Он поднимает её ноги и входит в нее с неистовой резкостью, от которой она захватывает воздух ртом, захлёбываясь от гремучей смеси боли и удовольствия, что растекается по телу расплавленным металлом. Это качели, которые он любезно раскачивает — то быстро, то медленно, давая ей привыкнуть. Он — укол адреналина вперемешку с риталином, окрашивающий вены в чёрный. Его ладонь ложится ей на живот, на несколько сантиметров ниже пупка, там, где пульсирует живая плоть, надавливает, словно хочет прочувствовать каждый сантиметр ее внутренностей, двигаясь в ней плавно, входя до самого упора, достигая глубин, где уже нет места ни для кого, кроме него. Аннабель чувствует его повсюду — головка его члена упирается в матку, заставляя тело напрягаться, сильнее сжиматься. Он как обжигающий вулкан, готовый к извержению, но от него не хочется убегать — она идёт навстречу, чтобы сгореть раз и навсегда. Ронни, этот демон во плоти, словно растворяется в одержимости, его "двигатель" работает бесперебойно. Внутри этой женщины он как в раю — собственном и непобедимом. То, как двигается её грудь с каждым толчком, заводит его ещё сильнее, заставляя ускоряться, превращаясь в зверя, что прячется под тонким слоем выдуманной цивилизованности. Бесспорно вдохновляющее зрелище. Он отпускает её ноги, не дав опомниться, тут же тянет на себя за запястья, подхватывая под бёдра, сжимая ягодицы. Каждое движение — это проникновение в её тело. Она прижимается ближе, их губы сталкиваются в поцелуе — мокром, ненасытном и бесстыдном, так что нить слюны тянется между ними. Она стонет ещё громче, когда Ронни садится на диван, усаживая её к себе на колени. Её ноги широко расставлены по обе стороны, ступнями упираясь в диван. О, она почти плачет — это сводит с ума, как и то, как он скользит в ней, легко и ужасающе влажно, ускоряясь. Аннабель впивается пальцами в его плечи, оставляя на коже следы ногтей. За окном садится солнце, почти кровавое светило, окрашивает небо в оранжевый, его лучи просачиваются сквозь панорамные окна, подсвечивая его лицо, делая глаза красными. Дьявольски привлекательная картина. Его ладонь сжимает её шею, перекрывая дыхание. Сердце стучит настолько сильно, будто проходит соревновательный конкурс по степу. Напряжение сковывает мышцы — Аннабель больше не может терпеть. Она словно не может дышать, лёгкие сжались, лицо налилось кровью. Она смотрит Ронни прямо в глаза сквозь слёзы, и он одобряюще кивает, позволяя ей наконец расслабиться. Её оргазм — как сотня ослепительных пуль, вырывающихся стоном вместо выстрела, а вместо отдачи — тряска. Но это повторяется снова, когда Ронни впивается зубами в её шею, там, где пульсирует жилка, пока её мышцы бесконечно сокращаются. Он впитывает её экстаз, всасывая его через кожу, изливаясь прямо в неё, горячий и живой. Потрясающее извержение вулкана. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но каждый его поцелуй вместо слов, каждый взгляд, говорящий "моя", доказывает — это реально. Так же, как и его пульсирующий член в ней, как стекающая вниз сперма, как их тяжелое дыхание, когда они, соприкасаясь лбами, улыбаются друг другу с той нежностью, что бывает только между двумя людьми, которые прошли через ад и вернулись обратно. Аннабель надеялась, что пролетавший мимо купидон с извращённым чувством юмора ошибся и попал стрелой в землю, расколов её под их ногами и затянув в непроглядную тьму. Но все вышло иначе – Ронни поймал этого глупого и несчастного купидона прямо за крылья, отобрал стрелу и швырнул ее в Аннабель, самостоятельно утягивая за собой в этот омут, из которого теперь нет выхода. И она всё ещё боится любить — до беспамятства, до безрассудства отдать себя полностью в руки такому, как он. Разрушающему. Потому что она сама такая. В чём-то они похожи — не внешне, конечно, но за их улыбками и глазами прячутся целые заповедники, чёрные рощи. И где-то посередине — оазис, в котором они уединяются: две души, два монстра, двое любовников. "– В твоей книге мы оба злодеи." "– Да. Не бывает здоровых людей, так же, как и хороших. Истина на уровне примитивности." Нарратив, который она вобьёт себе в кожу, воссоздав в откровении. Когда она просыпается на следующее утро, голова удивительным образом чиста. За окном — калифорнийское рассветное солнце, лениво поднимающееся в светлеющем небе. Это что-то вроде момента пробуждения, снятия моратория с собственных чувств, где она и победитель, и побеждённая. Но занавес уже падает тяжёлой тканью, превращаясь в красную ковровую дорожку. Аннабель смотрит на Ронни, который всё ещё спит, повернувшись к ней спиной. Его дыхание ровное, мышцы расслаблены, волосы растрёпаны. В этом есть что-то очаровательное, до невозможности притягательное, и она так громко вздыхает, что он испуганно дёргается и просыпается. Он переворачивается, приподнимается на локтях, а затем падает обратно на подушку, пряча там свою улыбку, будто облегчения. И она не может не улыбнуться в ответ, прижимаясь к его тёплому телу, утыкаясь лбом в лопатку, касаясь губами кожи. Возможно, эта книга, которой Аннабель себя определяет, не такая уж неинтересная. Потому что Ронни, переворачивая каждую страницу, трепетно водит по ней пальцами, перечитывая, не упуская деталей. Если сам Ронни выкладывает всё как есть, то Аннабель — текст, который нужно читать между строк, тщательно пережёвывая информацию, чтобы отличить правду от лжи. Но сейчас, глядя в зеркало, она понимает, кто она есть. Определившись, позволяет ему стирать свои маски поцелуями. Потому что они теряют смысл на его фоне. Им предстоит узнавать друг друга бесчисленное количество раз — разбивая посуду, сотрясая дом криками, ломая кровати на пике удовольствия. И все-таки это то слово, непонятное, необъяснимое, опасное, что поселилось в груди, и не выгнать. Абсолютно не научное, не имеющее рамок, кричащее до невыносимого громко прямо в голове, что заводится сердце и дрожат руки. Это Любовь. От которой тревожно копошатся бабочки в желудке, от которой, порой кажется, вот-вот сойдешь с ума. Любовь — это несуществующая битва, в которой они проиграли друг другу, пронзая сердце копьями как для жертвоприношения их культу поклонения. Падать или взлетать? Есть ли предел у небес или действительно существует дно, про которое так много говорят? Без разницы. Аннабель Ли позволяет себе утонуть в этом чувстве, а Рональд обволакивает каждую частичку её разума и тела — потому что может. Но, пропитываясь этой женщиной — слегка безумной, педантичной, бегущей от своих чувств, создающей проблемы из ничего, — он понимает: обратного пути нет. И для него, как правило, любовь это проще простого, что можно объяснить на пальцах, не прибегая к науке. Но здесь что-то иное. Зависимость. И все-таки не разрушающая, пока еще, а какая-то особенная, магнетическая, такая, что не отпускает, даже если очень сильно захотеть. Ведь, когда колесо обозрения встанет, а двигатель заглохнет, все будет по-другому. Больно. Но об этом — в другой раз. Следующий уикенд после концерта в Аризоне они проводят на ранчо у друзей. Ронни смеётся над откровением Аннабель, что она никогда не была на ранчо. По правде говоря, она до ужаса боится лошадей и слишком чистолюбива — пока её глаза не наполнятся похотью. Она щёлкает его по руке, что-то укладывая в карман. – Ты ведёшь, — Аннабель отскакивает на несколько шагов, лукаво улыбаясь, закусывая губу. Они посреди поля, где рядом только небольшой амбар с сеном. Луна светит ярко в безоблачном загородном небе, а тысячи звёзд зависли, словно вспышки камер, наблюдая, следя. Ронни достаёт из кармана крохотный кусок чёрного шёлка — её трусики. У него перехватывает дыхание, когда она поворачивается спиной, задирает юбку, оголяя возмутительно соблазнительные ягодицы, и то, как она ведет бедрами, искушает, заставляя принять правила игры. Пёс охотится за кроликом. Аннабель бежит к амбару, звонко смеясь, будто подросток. Она слышит его шаги, зная, что Ронни даже не старается её догнать — он настигает её за пару шагов, хватает, прижимая спиной к себе, цепляясь за подбородок, вовлекая в поцелуй, от которого сводит челюсть. Его руки забираются под юбку, сжимая бёдра, мнут ягодицы, у нее вырывается этот стон, оглушительно отпечатываясь в жарком воздухе, пахнущем сеном. Ковбойская шляпа с его головы падает на землю, и в этом танце прикосновений и поцелуев они двигаются плавно, словно исполняют танго. Его пальцы скользят по внутренней стороне её бедра, обводят половые губы, подушечкой пальца касается клитора — слегка, дразняще. Аннабель срывается на стон, вырывается из его объятий и, отойдя на два шага, толкает Ронни на кучу сена. Она опускается перед ним на колени, расстёгивает ширинку, будто разворачивает подарок на день рождения. Её губы — влажные, распухшие — скользят по нему, медленно, смакуя, с трудом вбирая больше. Её лицо краснеет, глаза наполняются влагой — она делает это так хорошо, что Ронни едва сдерживается, чтобы не двинуться навстречу. Слюна смешивается с предэакулятом, стекая вниз, — порнографическая картина, вызывающая катастрофическое возбуждение. Ронни заставляет её прекратить и подняться, задирает ей юбку, целуя бедро, втягивает ноздрями этот сумасшедший запах его женщины, от которого голова идет кругом. Аннабель поднимает с земли шляпу, отряхивает её и надевает себе на голову, забираясь к Ронни на колени, опускаясь на его член с громким стоном, который Радке ловит губами. Она двигается в своем темпе, с открытым от удовольствия ртом, её грудь подпрыгивает с каждым толчком, и Ронни спускает лямки топа с её плеч, потому что ей тесно. Настолько фантастически, что невыносимо. Он подмахивает бедрами, помогая Аннабель, но ей все равно тяжело, потому что иголки сена впиваются в колени. - Повернись, — рычит он, сжимая её бёдра. Она повинуется, и когда он снова входит в неё, это происходит так легко, будто её тело создано для него. Шляпа падает, но они не замечают. Есть только они — их биополе, нагретый до предела воздух. Его руки, бережно ласкающие её грудь, его губы, оставляющие поцелуи на плечах и шеи. Она прогибается в пояснице, из-за чего он входит еще глубже. И черт возьми, так громко стонет, что Ронни кладет ладонь на её рот. Когда он ускоряется, Аннабель качает головой, почти захлебываясь, и в попытках схватиться за что-то, лишь царапает его ногтями. Рональд шипит сквозь зубы, меняя темп на более резкий, позволяя утонуть в этих ощущениях, понимая, что они оба на грани. Аннабель мычит в его ладонь, содрогаясь всем телом и выгибаясь дугой. Она словно оголенный нерв, и каждое прикосновение — это дикое удовольствие, неизмеримое обычным человеческим. Это любовная аннигиляция, которая уносит их далеко за пределы здравого познания. И пускай они оба сойдут с ума, купаясь друг в друге как в святой воде, стирая всякие границы, взлетая до самого рая и падая в преисподнюю, страха больше не существует. – Я..., — она замолкает. – Я знаю, — он улыбается, целуя её щёку. – Я тоже. Но она всё же говорит, будто признаваясь им обоим, как на исповеди: – Я люблю тебя.