obsession

Постирония, смешанная в грязи неутолимых сожалений и вопросов в бетонную стену. К чему они, когда, казалось, всё уже решено? Не имеет значения что-либо менять, нет представления, как это сделать, а главное — причин. Терзание без повода провоцирует горечь на языке, а под кожей будто появляются ссадины — мелкие импульсные царапины, ведущие от кончиков пальцев до сердца. Усталость так четко одолевает тело: сначала точечно, а затем, разгоняясь по мышцам и сосудам, бежит гепардом, скрываясь в больной голове. Ронни кажется, что Аннабель Ли — какое-то извращенное воплощение его собственного разума. На самом деле он выдумал её, чтобы спуститься во все круги ада, восстать заново и попробовать начать сначала. Но он уже проделывал это раньше наедине с собой, а сейчас это утратило какой-либо смысл, потому что он в порядке. Это развлечение, которое он допустил в своей жизни, потеряв самоконтроль. Аннабель Ли же кажется чересчур живой: зажевывая нижнюю губу и сощурив глаза, поправляет лямку неудобного бюстгальтера, который Ронни готов был сорвать в любую секунду. Он откидывается на спинку стула, как-то горько усмехаясь, будто выбора совсем не осталось. Они оба разрушают окружающие устои — они торнадо, пролетающий над городом с огромной силой, оставляя за собой руины. — Вот так просто? — спрашивает он, заламывая собственные пальцы. — Проще некуда, — отвечает она, качая головой, даже не посмотрев ему в глаза. Повыше натягивает плед на дрожащие плечи и вздыхает, сдерживая эмоции в холодном безразличии. Сталь, закалённая в голосе, вот-вот начнёт плавиться под натиском его энергии — сидящего напротив, смотрящего из-под ресниц чернеющими глазами. Их первая встреча началась с противостояния взглядов — настырных и тяжелых, переманивающих на свою сторону. Их последняя встреча не должна быть такой, потому что это будет означать конец. Почему Аннабель этого не хочет? Паразитирующее проклятье настолько засело в ней, что уничтожить его нет возможности — или простого желания. Их ненормальная страсть выплюнула на свет нечто маленькое и яркое, что обычно зовётся любовью. Аннабель же так яростно пытается погасить в себе этот испепеляющий огонь, что охватывает её неуёмное сердце. Но Ронни нравится гореть — это его подконтрольная сила, это то, что он делает сам. Гореть, а не сгорать. Он вытягивает руки ладонями вверх в пригласительном жесте. Аннабель опасливо дёргается, но медленно поднимается, отпуская плед плавно скользить на пол. Кладет свои руки в его, подходя ближе, опускается к нему на колени. Ронни притягивает её тело, чтобы она прижалась кожей к коже. Пальцами начинает вести от тазобедренных косточек по бокам, по пояснице, исследуя, музыкально гуляя по позвоночнику, щёлкая замком на бюстгальтере. Откидывает вещь на стол, прислоняясь спиной к стулу, неумолимо осматривает девушку. Красивая грудь вздымается от каждого вздоха, соски нежно-розовые, моментально вытягиваются, ореолы темнеют под напором возбуждённой крови. Её губы сухие и искусанные, она проводит по ним языком, делая их влажными и блестящими. Аннабель поднимает руку, осторожно, будто проверяя, укусит ли её дикий зверь, касается его лица кончиками пальцев. Обводит контур губ, медленно, ощущая под кожей крошечные электрические разряды. Поднимается к носу, разглаживая морщинку между бровями, затем ко лбу, по линиям чернильного «тернового венца». Возвращается обратно к губам, задерживая большой палец, надавливает, чтобы он приоткрыл рот. Ронни улыбается, легко кусая её за палец. Он думает, что готов сожрать её целиком, если так она останется с ним. Аннабель спускает руки ниже, ладонями упираясь ему в грудь, разглядывает татуировки, словно в первый раз видит. Жаждет запомнить, впитать кожей очертания тела, линии мышц, эти пульсирующие ощущения, возникающие при каждом прикосновении. — Нам будет этого недостаточно, — говорит она тихо, себе или им двоим, но Ронни слышит, и его сердце пробивает этот удар — понимания и смирения. — Это твоё кредо? — спрашивает так же хрипло и тихо, с напором надавливая на её талию. — Это моя жизнь, — отвечает Аннабель. Её глаза в уходящем закатном свете — как морское дно, где космос ближе, чем суша. Где Ронни хотел бы утонуть, но его голова всё ещё остаётся на месте, несмотря на сердце, которое громко и дурно бьёт в ушах. — Ты бы не смог всё бросить. Он отводит взгляд, и Аннабель всё понимает. Это выбор, за который она не хотела нести ответственность, повторяя себе, что это не любовь. Задыхаясь в ванной от гипервентиляции, глотая паническую атаку, как огромную таблетку для сумасшествия. Они врали себе, но так было легче. За окном чернело неподобающе быстро, накрывая смиренным спокойствием, изымая тягость целого дня, что прошёл мимолётно — не часами, а минутами. Это последняя ночь для них, значит, поцелуи и прикосновения тоже будут последними — крепче, чем было. Они будут сливаться душами, а не телами, разрывая свою порочную цепь, лязгающую от каждой неправильной мысли. Аннабель не хочет рвать эту цепь, не хочет вставлять ключ в замок, запирая дверь. И Ронни не разрешает — его поцелуи невероятно нежные, задерживаются на коже, отпечатываются под ней щемящим воспоминанием, оставшимся после. Почему эти чувства такие яркие и незабываемые, будто самые первые? Как будто они подростки, впервые вкусившие плод любви и страсти. То, что никогда не забывается, навсегда оставаясь внутри теплом. «— Мне нужно лечение, доктор. Спаси мою душу, очисти голову от дурных мыслей и сделай так, чтобы сердце не чувствовало боли. — Это не лечение, дорогой, это стирание твоей личности. А я не Бог. — Но я плохой человек. — Хороших людей не бывает.» Она вторит где-то эхом в голове: «Это не любовь», — но стоны оказываются громче, а губы Ронни, настырные на внутренней стороне бедра, сводят с ума. Ещё более безумней — его язык, скользящий меж половых губ, медленно, смакующе. Аннабель вытягивается в пояснице дугой, сжимает его голову бёдрами, тело бьёт дрожью, но из губ вырывается писк. Ронни останавливается, ведя дорожку мокрых поцелуев выше — по животу, до твёрдых сосков, обводя их языком, всасывает её кожу на шее до едва заметных кровоподтёков, поднимается выше, по подбородку, до губ, касаясь нос к носу, заглядывает прямо в глаза. Аннабель хочется плакать от этих тёмных глаз, что смотрят так ласково, но она улыбается. Так они оба прощаются. Рональд входит в неё слишком медленно — непривычно для себя, сдерживая животный порыв. Горячие стенки её влагалища поддатливо принимают его, и он думает, что это нереально — быть такой. Идеально созданной только для него, но сбегающей и доводящей до исступления. Забралась к нему в голову змеёй, опутывая его мысли и сдавливая мозг, клыками вгрызаясь в сердце. Он впускает её каждый раз и уже готов выстроить пьедестал с троном из собственных костей, чтобы ей было удобно. Но сейчас нужно прощаться, и Ронни будет делать это всю ночь — неистово растягивая момент ухода, выворачивая душу Аннабель наизнанку. Он целует её, словно бесконечное количество раз — так, что болят губы. Руки блуждают абсолютно везде, не пропуская ни миллиметр кожи. Аннабель кажется, что на некоторое время она потеряла слух, пропуская через себя невероятное количество окситоцина. Мышцы покалывает, спазм распространяется по всему телу. Невероятно. Яркие взрывы восхищения в глазах. Единственная песня, звучащая в этих стенах, — это стоны разной тональности и динамики. Почти перед рассветом они утихнут — сначала до дыхания в унисон двух людей, затем останется только одно дыхание. Ронни тихо закроет дверь и уйдёт, сжимая до боли в ладони ключи от машины, скрипя зубами, чтобы не сорваться и не вернуться. Он не оборачивается, потому что это будет слабостью, которую невозможно пересилить. Аннабель Ли впервые проснётся одна — с угасающим запахом мужчины в остывающей постели, с немыслимой болью в груди и застывшими слезами в глазах. Возможно, это конец. А возможно — лишь мост между двумя сторонами. Аннабель точно не знает, куда идти, по шажку ступая то вперёд, то назад. Куда бы она ни ступила, Ронни всё равно будет на том конце — не физически, лишь в её голове, но ощутимо тяжело. С этим нужно будет поработать. И с этим можно примириться. Но спустя время — долгое и невыносимое. Возможно, это лишь новое начало. Потому что они оба не заперли дверь.

Еще раз.

Время обременяет разум символизмом — оно не физическое, оно есть здесь и сейчас, было вчера и будет завтра. И порой, чем медленнее оно тянется, тем тяжелее становится переваривать всё, что поступает в мозг. Аннабель считает, что вместо её мозга — желудок беременной женщины, которую вечно тошнит. Разум страдает призрачным токсикозом, а ребёнок внутри непомерно большой. Возможно, Аннабель действительно умирает, потому что воздух слишком колючий, болезненно наполняет лёгкие, будто дышишь на улице в бешенный зимний холод. А возможно, она просто слишком драматизирует, прокручивая в голове снова и снова всё, что пришлось оставить, и к чему в итоге привёл этот путь. Предположение, которое она придумала, взбираясь из глубокой ямы — как восхождение на вершину ледяной горы, — оказалось неверным. Никакой метаморфозы не случилось. Это лишь желание чувствовать себя достойным человеком, ещё одно притворство, новая маска, которую снимать больнее, чем надевать — будто вместе с ней отрываешь слой кожи. Но Аннабель не свойственна линька, она просто человек. Её кожа не регенерирует, её чувства не восстанавливаются. И мысль всё бросить, вернуться в омут, обратно к Нему, нарезает круги в голове, как по орбите, с каждым витком все ближе к центру, к точке невозврата. Стоит напоминать себе каждый раз: вы взрослые люди со своими жизнями, которые не закончились. Аннабель слишком громко вздыхает в своей слишком пустой квартире, в этом слишком промозглом Нью-Йорке, куда она приехала за чем-то большим — за тем, что в итоге осталось на другом конце страны, за тем, что она сама же и оставила. Легче думать, что о ней забыли, что она — просто одна из страниц книги, неинтересная, ненужная, которую лучше вырвать и сжечь. Но Ронни не забыл. Он всё ещё открывает ту фотографию на телефоне: в зеркале — его обнажённый торс, а позади, скрытая за спиной, — Она, с выглядывающей кудрявой макушкой, в приглушённом свете кажущейся рыжей, и глаза — насмешливые, смотрящие на него через стекло, будто знают что-то, чего он никогда не поймёт. Он написал ей всего один раз, спустя месяц после отъезда: «Ты всё ещё думаешь?» Она не ответила, потому что «нет» было бы ложью, а «да» — она знала точно — стало бы призывом к действию, к падению, к новому кругу. Время — это ледяной ручей, протекающий по пустынной долине, меняющий ощущение реальности, подменяющий прошлое будущим, а настоящее — иллюзией. Для Аннабель Ли чувства всегда были как карамель — тягучие и горячие, прилипшие к пальцам, от которых невозможно избавиться, даже когда сладость давно исчезла, оставив после себя только липкий след и привкус горечи. Это просто этап, который нужно пройти. Голос здравого смысла в голове тянет очки с переносицы вниз, смотря на неё мерзким умным взглядом, как она смотрела на пациентов. Аннабель пускает пулю ему прямо в лоб, из дула мысленного пистолета карикатурно валит дым. Это Я, которое твердит надеть на себя смирительную рубашку, рассеивается в воздухе, но легче не становится. Она пишет: «Мы можем попробовать снова» — и сразу стирает. Попробовать что? Воспользоваться друг другом ради кормления своих демонов? Ради её демонов? Уйти, чтобы вернуться, чтобы снова раствориться в этих ощущениях, почувствовать себя живой и настоящей? Снова, снова и снова. Аннабель хаотично бросает вещи в чемодан, затем вытаскивает их обратно, складывает на кровати и просто садится, в тишине, уставившись в стену, будто надеется, что та разверзнется и поглотит её целиком. Снова, снова и снова. На телефон Ронни приходит сообщение, но он занят в зале, выматывая себя до последней капли, пока мышцы не начнут ныть. Только тогда он будет доволен. Кажется, лишь так он освобождается — пока не начнётся новый день. Возраст или что-то другое, но сейчас он не чувствует себя так, как чувствовал лет десять назад. Женщина больше не превращает его в мальчишку с разбитым сердцем. По крайней мере, он пытается себя в этом убедить. Потому что вечером того же дня, читая сообщение в телефоне, он осознаёт: завтра будет хуже, чем сегодня. Последнее сообщение — три месяца назад. Новое сообщение — сегодня. «Я всё ещё думаю».