Под маской зверя

      Сначала Майя думала, что двадцать дней без него — не страшно. Он уже оставлял её на 18 дней, без предупреждения и понимания происходящего. Сейчас же он подарил ей лучшую ночь в жизни, а затем предупредил, что его долго не будет. Но легко не было. Через неделю её начало ломать, мысли о нём стали навязчивыми, как никогда прежде. Казалось, она не выдержит ещё две недели в таком же состоянии.       Катя пригласила её в гости, она съехалась с Мишей и они теперь жили в другой квартире. Майя купила подарков и поехала. Как всегда, стараясь выглядеть наилучшим образом — внешне и внутренне.       Подруга выглядела действительно счастливой, болтала обо всём на свете с удивительной лёгкостью. Возможно, она всегда была такой, просто раньше Майя этого не замечала. После ужина Катя протянула ей пригласительный. — Миша сделал мне предложение, — она показала кольцо на пальце, которое Майя не заметила, — мы уже подали заявление. Свадьба будет скромной, но хочется, чтобы всё было душевно. Приедут родители, позовём самых близких.       Майя расплакалась. Убеждала Катю, что это от радости за неё. — Майк, что происходит? — Катя взяла её за руку, — ты так изменилась за эти пол года. Такая тихая, отстранённая. — Всё хорошо, правда, — она вытирала слёзы, успокаиваясь, — я действительно невероятно рада. Найти своего человека, жить с ним вместе, стать его женой. — Он женат, да? — Катя догадалась. — Да, — и новая волна слёз захлестнула Майю, – прости, прости, не хочу портить тебе настроение. — Глупости, дорогая, — Катя утешала её, поглаживая по спине, — ты ничего не портишь. Знаешь, я даже понимаю. Правда. Я люблю Мишу, очень-очень сильно. Наверное, я бы влюбилась в него, даже если бы он был женат. — Правда? — впервые ей показалось, что подруга может её понять. — Правда. Как говорится — сердцу не прикажешь. Только сколько оно, твое сердце, так выдержит? — она крепче сжала Майину руку. — Не знаю, — завыла та.       Майю прорвало. Она плакала и плакала, всхлипывала и подвывала от неудержимой боли, ураганом бушующей в груди. Она не могла без него, не просто не представляла своей жизни — точно знала, что не сможет жить, если его не будет рядом, хотя бы изредка. Она готова на всё, готова ждать, терпеть. Но сколько её сердце выдержит? Казалось, оно действительно может остановиться, так сильно болело. — Ты ведь не можешь с ним расстаться? — Катя протянула Майе бокал вина, — пей дорогая. Пей и говори. — Нет, не могу, — она выпила залпом весь бокал, — я никогда не любила так. Даже малую долю таких чувств ни к кому не испытывала. — Всё так плохо? — Да. Нет. Всё прекрасно и, — она усмехнулась, – и ужасно одновременно. Я бы всё отдала, чтобы быть с ним. Но у меня ничего нет. — Не говори так, — в голосе Кати не было жалости, только немного сочувствия и много понимания, — ты сама по себе — это уже ого-го. Но ты уже отдала ему всю себя. А ему мало. Он говорил тебе, что уйдёт от жены? — Нет. Он говорил, что не уйдёт, — внезапно все чувства пропали, Майя сидела, как кукла с соломой и опилками в груди. — Хотя бы честный, — хмыкнула Катя. — Он самый честный. Он сразу всё обозначил. Честно предложил мне такую роль — любовницы пару раз в месяц. Потому что я могу дать ему то, чего не может дать жена. — Майя не понимала, она просто думает или говорит это всё вслух? — И дело не в сексе. Дело в том, чтобы принимать его и отдаваться ему полностью. Принадлежать друг другу. — Май… — Катя не знала, что сказать. — Он любит меня, я это чувствую. Вижу в каждом взгляде, движениях. Он пытается сдерживаться, но у него не всегда получается. И тогда я понимаю — это любовь.       Они молча сидели, пили вино, думали. — Всё что я могу сказать — попробуй побороться за него. — Катя попыталась улыбнуться, — только хорошенько подумай, действительно ли он тебе нужен. — Нужен, — сразу и без сомнений ответила Майя.       Вернувшись домой она выпила ещё бутылку вина и уснула ужасным пьяным сном.       Через двадцать один день после их последней встречи он написал: “Приеду через пару дней”. Майя выдохнула. Конечно, она ждала его ещё вчера. Но вряд ли бы он приехал из отпуска и сразу к ней. Хотя, кто его знает. Надеяться никто не запрещает.       Через четыре дня он пришёл. Вручил ей швейцарскую шоколадку и брелок в виде колокольчика на кожаном ремешке с вышивкой. — Вы же говорили, что не будете мне ничего дарить, — она сжала брелок в руке, погладила. — Это сувениры, — он поджал губы и прошёл в спальню. — Вы были в Швейцарии? — она следовала за ним. — Много вопросов, — он снял пиджак и расстёгивал рубашку, — раздевайся.       Он привязал её к кровати, раскинув руки и ноги в стороны. Завязал глаза. Затем она слышала шум, шаги — он подготавливал что-то. Это были лёд и пламя, боль и нежность. Для начала он закрепил на её сосках прищепки, соединённые между собой натянувшейся цепочкой. Он водил по её коже пером, потом обрушивал удары. Он положил на её живот лёд и не убирал, пока тот не растаял сам. Пока холодные капли стекали по её бокам, покрывал грудь восковыми каплями.             Иногда он подносил пламя свечи совсем близко, и она готовилась к появлению ожогов. Но не кричала, просто ждала. Несколько раз убирал пламя и тут же касался этого места кубиком льда. От малейшего движения, даже от глубоких вздохов, цепочка между грудями натягивалась и соски приятно тянуло.       И вновь ощущение, что она может кончить от его пыток, таких приятных, сладких. Но он не бил сильно, что огорчало ей. Майя просила, молила, но он не был жесток. Она ждала продолжения, он же, наигравшись вдоволь, развязал ей глаза, затушил свечу, провёл рукой по ещё влажному животу. — На сегодня достаточно, — произнёс он.       Вот она — настоящая боль, поняла Майя. Он развязывал ей руки, она просила этого не делать. Он уходил — она ползла за ним, цепляясь за его ноги. До самой двери. Когда она захлопнулась перед её носом, Майя взвыла, заколотила руками об эту преграду, за пределами которой был мир не принадлежащий им двоим.       На следующий день она стояла перед зеркалом, тщательно изучая своё тело. Ещё вчера она поняла, что следов он не оставил. Ни одной ссадины, синяка, даже покраснения от пламени. А ей хотелось ожога, шрама, что будет с ней всегда. Это было не импульсивное решение, не секундный порыв. Майя оделась и пошла в магазин, чтобы сделать задуманное. Вернулась домой, вновь разделась. Сначала наметила границы на коже, чтобы получилось красиво. Вела лезвием по коже, не дрогнув. Ни от первого, ни от последнего касания. Промакивала выступающую кровь салфеткой и продолжала. Когда процесс был завершён, отбросила лезвие. Кровь стекала по коже, но боли не было — только пылающее возбуждение. Достала из комода вибратор. Стояла на коленях, упёршись головой о верхний ящик с их сокровищами. Одна рука на груди, вторая между ног. Когда она кончила, увидела на полу несколько алых капель. Вся она принадлежит ему, он должен это знать и понимать. Нагнулась и слизала капли с пола.       Он вернулся только через три недели. Она тщательно ухаживала за раной, радовалась, что делает эпиляцию и кожа её гладкая. Ходила по дому голая, чтобы всегда можно было увидеть своё творение. Особенно ей нравилось отражение в зеркале. Могла часами разглядывать себя, без прежней неприязни.       Но перед его визитом она оделась. Упаковала подарок в красивую обёртку. Корочка уже полностью отпала, оставив под собой нежный розовый след.       Встречала, как всегда, на коленях. Он стоял рядом несколько минут, прижимая её голову к своему паху. Она чувствовала, как нарастает его возбуждение, а вместе с ним и её. — Ползи в спальню, — приказал он, и когда она развернулась, шлёпнул её по попке.       Майя осталась стоять на полу на коленях, он связал её руки и положил их на кровать. Стянул с неё трусы. Она не видела, но почувствовала — удар от плётки. Стек или ремень она любила больше. Плётка состояла из множества кожаных полосок — обжигала хорошо, но не больно. Майя просила ещё и ещё, так рьяно, что Арсений зарычал, накинул ей на шею ремень, натянул, заставив запрокинуть голову назад. — Дрянная девчонка, — рычал он ей в самое ухо.       Мгновение и рукоять от плётки — широкая, неровная, резким грубым движением вошла в неё. Он трахал её плёткой, натягивал ремень и продолжал рычать где-то над ухом, иногда кусая её, совсем по-звериному, хаотично и безжалостно, впиваясь и оттягивая кожу. Ухо, шею, плечо. Даже голову, сквозь волосы, так сильно — казалось череп может треснуть под его зубами. Откинул плеть. Мучительные секунды без его прикосновений, в которые она просила ещё. Смазка между ягодиц. И единственная мысль в голове Майи: “Он наконец-то сделает это сам, не игрушкой”. И он действительно вошёл в неё сам. — Так? Ты хотела так? — ревел он, нависнув над ней, прижимая её голову к матрасу. — Да! Да! — кричала она так громко, что горло болело.       Когда он закончил, опустился на пол, облокотился спиной о комод. Она слышала его громкое и тяжёлое дыхание. — Ты сводишь меня с ума, — сказал он, немного отдышавшись. — Спасибо, — это была лучшая похвала в её жизни.       Слышала, как шуршат салфетки. Он вытер её от остатков смазки. Развязал. Помог лечь на кровать. Присел рядом, окинул взглядом. Замер. Заметил. — Это мой подарок для вас, — она коснулась пальцем своего лобка, на котором красовалась вырезанная лезвием буква “А” с завитушками. Сначала она написала “Л”, но в конце добавила последний штрих. Он на секунду сжал губы. Продолжал смотреть на шрам. Осторожно провёл по нему большим пальцем. Опустился и мягко поцеловал. Прижался лбом к её животу. — Спасибо, — с трудом проговорил он. — Я принадлежу вам, — она протянула руку, осторожно касаясь его волос, — навсегда.       Он опустил голову ниже, провёл языком между её интимных губ. Майя задрожала всем телом. С тех пор, как она поселилась в этой квартире, он ни разу не целовал её там.       Она даже не задумывалась об этом. Но теперь поняла. Он ждал, когда она сама полностью и безвозвратно раствориться в нём, откинет всё в своей жизни, посвящая себя ему.       Майя почти не стонала, не хотела отвлекаться от его касаний ни на долю секунды. Каждое его движение — признание её. Каждая секунда — только для неё. Благодарность. Восхищение. Трепет.       Она застонала только когда сдерживаться стало невозможно, тело уже не слушало её, руки носились по кровати, цепляясь за простынь, подушку, собственные волосы. Они сами потянулись к его голове, но стоило пальцам уйти чуть глубже в длинные пряди, как он коротко рыкнул, мотнул головой, сбрасывая их. Покорно вернула руки на простынь. Ему не нравится, просто ему так не нравится. Но он продолжал ласкать её своим чудесным языком, явно знающим какой-то секрет о женском теле. Когда оргазм накрыл её, она услышала сквозь собственные крики его рык и от этого за первым взрывом последовал следующий, а потом ещё один и ещё. Она не понимала, что происходит с её телом, хотела сесть, но следующая волна окончательно прибила её к постели так, что она не могла больше ни двигаться, ни стонать. Бёдра ещё подрагивали. Он отстранился, но перед тем, как выпрямится, ещё раз поцеловал шрам. Накрыл рукой её промежность, успокаивая.

***

      Его не было две недели. После случившегося Майя была уверена, что он придёт максимум через семь дней. Но его не было. Она написала смс. Он не ответил. Что-то случилось. Иначе бы он пришёл. Нестерпимо хотелось поехать в клуб. Хоть что-то узнать. Хоть какой-то шанс увидеть его. Идея была самоубийственной — он ведь сказал, что будет, если она придёт. Оставался театр. Там можно было остаться незамеченной. Сесть на балкон, нацепить парик и очки. Уйти сразу, после спектакля. Всё получится.       В парике было ужасно жарко, как обычно. Она ещё помнила это чувство из давно забытого театрального прошлого. Ей так хотелось сидеть поближе, но это был бы неоправданный риск. Поэтому она благодарила свою генетику за хорошее зрение, позволяющее отлично видеть его и с балкона. Это был другой спектакль, у него была не главная, но значимая роль. Что ж, и здесь он играл великолепно. С ним всё хорошо. Вот он, на сцене, а значит не болен, не попал в аварию. Это главное.       Майя строго-настрого приказала себе, что сразу после спектакля пойдёт домой. Но в антракте она увидела знакомую фигуру. Лина. Абсолютно точно это была она. После спектакля и поклонов Лина прошла к боковой двери, о чём-то мило поговорила с пожилой билетёршей. Она точно сейчас пойдёт к нему в гримёрку. Лицо свело от ревности и злости.       Да, Майя обещала себе уйти сразу после спектакля. Но вот она на заднем дворе в поисках какого-то места, где можно укрыться. Синий кроссовер она не нашла, поэтому не понимала, где лучше спрятаться. Место нашлось в примыкающем небольшом сквере. Выход было видно плохо, зато парковку — идеально. О том, как она выглядит со стороны — не думала. О том, что ей холодно на вечернем морозе — тоже. Очень боялась не узнать его, но зря. Арсений и Лина шли по парковке, какие-то понурые. Пикнула сигнализация белоснежного кроссовера. Подойдя к машине он положил руку жене на плечо, но она будто не заметила и села на водительское сидение. Он кинул сумку на заднее сиденье, обошёл машинуи сел сам. Но они уехали не сразу. Интересно, о чём они говорили? Со стороны они выглядели, как уставшая друг от друга пара. Майя улыбалась.

***

— Я поднял всех, кого знал, — Арсений пристегнул ремень безопасности, — но вряд ли визу сделают в ближайшие недели. В лучшем случае — через две.       Лина вцепилась в руль, но машина стояла на месте. — Я не могу столько ждать, — её губы дрожали, — я не хочу ехать одна. — Если ты переживаешь за меня или за работу — не думай об этом, — он положил руку ей на колено, слегка сжал. — Я переживаю за себя, — она опустила руки, откинулась в кресле, — я не справлюсь без тебя. Дурацкая виза. Дурацкое посольство. Как они вообще принимают решения? Мне дали на два года, а тебе на три месяца. Я даже не подумала после поездки, что она пригодится ещё раз. — Не вини себя. Никто не прогнозирует такое. — он поглаживал её ногу. — Ты правда хочешь ехать? — Да. — одинокая слеза стекла по её щеке. — Я не знаю, почему. После всего, что было… Я всегда думала, что если мне сообщат о её смерти я лишь пожму плечами. А теперь она умирает и я должна увидеть её. Когда мы с тобой летали в штаты в отпуск, я даже не заехала к ней. Почему теперь я так хочу увидеться?       Вторая слеза скатилась по уже протоптанной мокрой дорожке. — Значит, так надо. Не думай — езжай. Если мне дадут визу, я прилечу сразу же за тобой. Но ты справишься в любом случае. Я на связи всегда. — Ты лучший муж в мире, — она слабо улыбнулась, вытерла глаза.

***

      Через три дня, после посещения театра, он написал. Как всегда коротко. Майя крутила в руках телефон и тихо плакала. Ни даты, ни времени. Просто “Я не знаю, когда приеду в следующий раз”. Она думала, что после последнего раза всё изменится. Что он, как минимум, станет приезжать чаще. Почему, почему всё не так? Что она сделала неправильно?       Она хотела достать из сумки ключи, с брелком из швейцарии. Наткнулась на свадебное приглашение Кати. Швырнула его с силой, но оно пролетело лишь метр и медленно, покачиваясь в воздухе, упало на пол.       Она сделает всё, чтобы он был её.       Арсений пришёл спустя ещё две недели. В квартире пахло уютом — свежими цветами и выпечкой. Майя была спокойна последние десять дней, как никогда прежде. Ходила в спортзал, много и с энтузиазмом готовила. Хотела поменять причёску, но всё же не решилась без его одобрения.       Встретила его так, будто и не было месяца разлуки, пробившей зияющую пустоту в её груди. Он будет её. Обязательно. У неё было достаточно времени, чтобы всё обдумать.       Визит был коротким, холодным. Арсений действовал скорее механически, нежели вовлечённо. Не целовал её, не игрался. Даже не вошёл в неё. Только пальцами. Привязал к двери, как в ночь за несколько дней до нового года. Довёл до пика, отвязал и ушёл.       Ничего. Он ещё вернётся. Майе нужно просто ждать. А это она умела, как никто.

***

      Ключи прилетели в керамическую тарелку на полке у входной двери с такой силой, что она соскользнула и шумно разбилась о каменный пол прихожей.       Лина выглянула из гостиной. Арсений не обратил внимания на осколки, переступил и прошёл дальше, на ходу стягивая одежду. Сразу запихнул её в стиральную машинку и запустил стирку. Вымыл руки с особой тщательностью, умылся. — Я сделал, как ты сказала, — он стоял оперевшись руками о раковину, не смотря на Лину, стоявшую в дверях. — Ты ведь знаешь, что это было нужно, — ей было неприятно видеть его в таком состоянии. — Я не хотел ехать к ней. — он говорил медленно, выделяя каждое слово. — Ты не был у неё месяц. — она опёрлась плечом о дверной косяк, — это была необходимая мера, чтобы не потерять её. Или ты уже не хочешь её держать? — Я не хочу, чтобы она мешала нам, — он выпрямился, в глазах его пылала злость. — А она мешает? — безэмоционально спросила Лина. — Если я буду приходить не когда хочу, а когда нужно ей, — Арсений подошёл вплотную к жене, — то будет. — Держать питомца — это ответственность, — она ответила на его злость бесстрашным взглядом в глаза. — Я понимаю. Но сейчас я должен быть здесь. С тобой и только с тобой. — Лина была единственным человеком, который выдерживал его звериный взгляд. — Мы должны думать о будущем, — она взяла его лицо в руки, высасывая из него ярость, — горе пройдёт. И ты рядом всегда. Я это знаю. Не кори себя за то, что делаешь ради себя. Ради нас.       Его плечи опустились. Пламя ещё мерцало в глазах, но слабое. — Если тебе не нравится эта система, можем вернуться к старой, — она продолжала говорить. — Нет, — он расслабился, — я смог сократить работу в клубе, взять ещё один спектакль. Всё работает хорошо. Просто я не хотел оставлять тебя сейчас одну. Ты только вернулась. — Я знаю, — прижалась к его груди, — ты заботишься обо мне. Я хочу позаботиться о тебе.