Под маской зверя

      Лина нервничала. Она не пыталась успокоиться алкоголем или спортом. Берегла силы. Пыталась отвлечься просмотром телевизора, но больше просто переключала программу за программой.        Раньше она всегда ходила на его премьеры. Сначала стерегла за кулисами, позже переместилась в зрительный зал. А потом, когда стало понятно, что он привык и стресс премьер больше не вызывает приступов — перестала. Как дань его стабильности. Она могла прийти на предпоказ или генеральную репетицию. Приходила и потом, когда, как говорил сам Арсений “спектакль настоится”.        Но, сегодня была особая премьера. С особой зрительницей. Подсунуть Майе билеты оказалось не сложно. Теперь осталось дождаться их реакции. Рискнет ли Майя подойти к нему? И если да, что почувствует Арсений?       Лина хотела знать, что эти двое значат друг для друга.         Звук входной двери и неаккуратных движений. Что-то упало. Лина сжала кулаки. Отпустила. Случилось.        В тёмном прямоугольнике дверного проёма он — стоит, держась рукой за косяк, другой держится за плечо, заведя пальцы ближе к лопатке и впивается в себя. Спина выгнута так, будто кто-то схватил за позвоночник между лопатками и тянет вверх. Голова опущена, ноги согнуты — тяжело стоять. Поднимает глаза — полные мольбы. Волосы прилипли к мокрому лбу.        Она не подходит. Выключила телевизор, но так и сидит на диване. Он падает на колени, больше не в силах стоять. Заносит руки к голове, скрюченные пальцы сжимает воздух вокруг головы.  — Лина… — он молит.       Она знала, что это может произойти. Сама подсунула катализатор. Но всё равно ей больно. Будто он ей изменил. Арсений падает на руки, спина выгибается — невидимая рука никуда не делась, его позвоночник по-прежнему пытаются вырвать.        Она встаёт. Сжимает кулаки так, что ногти оставляют борозды на коже. Он ей не изменял. Он пришёл. Это была проверка не его, это была проверка значимости Майи в его жизни. Лина больше не медлит, она и так заставила его мучаться дольше. А не должна была.  Хватает за волосы и тянет его к дивану. Она сильнее, чем кажется. В такие моменты — особенно. Он сидит на полу, голова запрокинута на диван, он с трудом удерживает её. Руки опущены. Несколько секунд облегчения и придёт новая волна. Лина спешит, стаскивает с него куртку, кофту. Снимает с себя одежду. Быстро, чётко, красиво. Он смотрит и пытается улыбнуться. Она видит, как его зрачки начинают сужаться, стремясь стать точками, а мускулы напрягаются, словно стальные канаты под натяжением. Пока волна не накрыла его окнчательно — пощёчина. Звонкая, ослепляющая его.  — Спасибо, — шепчет, улыбается.        Стягивает с него ремень. Замах — удар. Стон. Успела, она успела до новой волны. Это хорошо, иначе было бы сложнее.        Следующий удар. Ещё. И ещё. Не сложенным ремнём. Первые удары пряжкой, потом другим концом — хлёстко, словно кнутом. Его мышцы расслабляются, дыхание становится ровнее, глубже. Он блаженно стонет, начинает прогибаться, подставляя грудь под удары. Его позвоночник свободен. Осталась голова.  — Разденься, — командует она голосом, которому позавидовал бы даже Люциус.       Он послушно раздевается.  — На колени, — она складывает ремень вдвое. — Да, Госпожа.       Его член стоит. Но Арсений ещё не готов. Лина наносит следующую порцию ударов. На этот раз не таких сильных, но их гораздо больше. Она знает, как с ним работать. Читает по нему, чувствует каждую потребность и удовлетворяет её.       Лина отбрасывает ремень. Впивается ногтями в спину и ведёт сверху вниз, оставляя алые борозды на, и без того, раскрасневшейся от ударов коже.  — Молю, Госпожа… — он хрипит. — На спину.       Лина садится, прямо над его лицом. Он отодвигает ткань трусиков и его придавливает жаром и влагой. Он стонет, но звуки глушатся в её промежности. Его руки окрепли, они тянутся к её груди.       Её стоны — его награда. От напряжения и удовольствия он упирается стопами в пол, невольно приподнимаясь, отрывая бёдра от пола, будто его член может достать до неё.  Она крепко держит его за волосы, а когда кончает, впивается в лицо ногтями. Он ловит её падающее тело и аккуратно кладёт на пол. Упирается в плечо, прижимает ладонь к её груди. — Мне мало, — шепчет она. — Как пожелаешь, — целует её шею, покусывает мочку — совсем нежно, рукой скользит вниз живота. — Нет, — говорит она и он тут же замирает, в ожидании приказа. — На кровать.       Он берёт её на руки и несёт в другую комнату. Включает подсветку у низкой кровати — матрас на пьедестале. Идёт мимо их фотографий на стенах. Бережно кладёт её на кровать, сам стоит рядом. — Хочу тебя, — она хищно улыбается, — в себе. Хочу кончить ещё раз. Как твоя госпожа и, как твоя жена.       Для него это всё равно, что инструкция. Ключ к её желаниям. И он благодарен.        Они занимаются любовью. Долго. Иногда просто целуются — и он двигается осторожно, по чуть-чуть. Потом — безудержная страсть: крики, стоны, рывки и сбивающееся дыхание. И вновь — медленная нежность, шёпот имён, признания в любви. Глаза в глаза.        Лина начинает уходить — в мир космоса и взрывов, единственное место, где она ничего не контролирует, отпускает и только получает. Она не может сфокусировать взгляд на нём, всё расплывается. Она притягивает его голову и целует в мокрый высокий лоб — у самой линии волос. Руки сами падают на постель. Но силы прошептать есть,       — Я хочу…хочу услышать, как ты рычишь. Я…       Она начинает кончать, цепляется руками за его запястья — выше поднять руки просто не может. От её слов, от её вида — растрёпанной, задыхающейся, выгибающейся под ним, он чувствует — его наслаждение рядом. Но он не откидывает голову назад, чтобы зарычать. С ней он не хочет отстраняться. Только ближе. Ещё ближе в неё, насколько это возможно. — Моя… — шепчет он ей в шею.       И она чувствует — сначала вибрацию, будто его рык начинается с недоступных ей частот, а потом и звук, не просто заполняющий её — дополняющий. Он замирает, а член ещё пульсирует последних два раза. Она ведёт руками по его спине, расслабляя мышцу за мышцей и он обмякает, придавливая её своим весом в матрас. Не боится сделать ей больно, знает — ей нравится чувствовать его так.  — Ты — моя жизнь, — шепчет он где-то в её волосах. — Ты — моя жизнь, — говорит она обнимая сильнее, целуя его плечо. 

***

      Ему было 12 лет. Он спал и видел прекрасный сон — та самая девушка из рекламы. Блестящий купальник на большой упругой груди, широкие бёдра. Бронзовая кожа и чёрная копна волос. Девушка бежит по пляжу, грудь колыхается. И его член тоже. Впрочем, в последнее время он постоянно колыхается, твердеет — не только от этой рекламы. Но девушка в купальнике нравится ему особенно.        Во сне она тоже бежит по пляжу. Прямо к нему. Её грудь всё ближе, всё больше, он тянет к ней руки, трогает. Как хорошо. Он мнёт и мнёт её грудь, а ему всё лучше и лучше. Внезапно, девушка начинает говорить голосом матери. Это странно. Она начинает кричать. Но он уже не может остановиться, слишком хорошо ему было до этого. Внутри сна смешалось всё — возбуждение и стыд, невозможность остановиться, ведь это сон — он движется сам, только картинка не соответствует звуку, будто переплелись две параллельные вселенные. Он кончает и просыпается. Или просыпается и кончает, точно не знает. Трусы мокрые. Крики продолжаются. Это мать на кухне.        Арсений вскакивает, стаскивает трусы, запихивает подальше под кровать, натягивает штаны. Этот мудак, поселившийся у них пару лет назад, опять… Опять заставляет её кричать. Арсений хочет выйти из комнаты, но дурацкий член стоит. Как его привести в порядок? Он не знает, что делать и мечется по комнате. Бьет рукой прямо по члену. Ещё, ещё. Ну, давай же!        Выбегает на кухню. Мать плачет и дрожит, прижалась лицом к стене. Мудак с кружкой чая. — А, Сенька, — грубо теребит его по волосам и отталкивает в сторону, чтобы выйти из кухни.       Арсений не знает, что делать. Он кружит вокруг матери, пока та не успокаивает плачь. Она резко встаёт и сразу к холодильнику. Но он видит синяк на её лице. — Что будешь есть? — спрашивает она, копаясь в холодильнике, хотя обычно не спрашивает. — Вот, молоко. Свари себе кашу.        И уходит. Он варит кашу и старается не плакать. Получается плохо, но он старается.        Ему 14. Поздняя ночь. На кухне шум и крики. Весёлые. Пришли друзья мудака и какие-то бабы. Запах табака просачивается даже в его комнату. Арсению страшно. Сейчас мудак напьётся и станет особо буйным. И друганы ему не помеха. Он чувствует агрессивное возбуждение во всём теле, нарастающее, кипящее. Прокручивает в голове мысли о том, как защитить мать. Точнее, как вмазать мудаку. От страха и мыслей его колотит.       Чёрт, ну почему сейчас?        Член встаёт моментально, никаких “колыханий” или лёгкого напряжения, как раньше. Раз, и готово. Будто у него других проблем нет. Арсений ходит из угла в угол, пробует тихонько попрыгать на пятках. Шум в кухне усиливался, вместе со страхом и возбуждением, которое сконцентрировалось теперь только внизу живота. Бьёт себя по щекам. По рукам и ногам. Приди в себя, идиотина, приди!        Садится на пол, руки на коленях, он покачивается из стороны в сторону думая о самом мерзком, что только можно. Не помогает. Шум из кухни такой навязчивый, будто шумят прямо у него в голове. Что же делать, что же делать. Вскакивает, пинает стул, тот с грохотом ударяется о стену. Идиот, лучше б головой об стену. И в следующую секунду он действительно разгоняется — головой в стену. Не помогает. Снова садится на пол.        Он не принимал этого решения, тело двигалось само. Даже не заметил, как рука оказалась на члене. Он чуть не застонал. Ух ты. Это, это… очень приятно. Он знал что делать, будто уже занимался этим. Вверх-вниз. Вот так. Хорошо. Очень. Ух.        Сжимает зубы, чувствует что-то странное, незнакомое, но такое нужное. Вот сейчас, да, вот сейчас. Крики на кухне становятся громче. Страшнее. Не весёлые. Нет. Нет. Не сейчас. Он хочет сам закричать, потому что вот оно, уже совсем. Ещё два движения.        Он падает на пол, вздрагивает от осознания нового. Во снах он такого не чувствовал. Дверь резко открывается. Он не слышал шагов.  — Что за… — Мудак стоит над ним.        Они каменеют оба. Побагровевший от алкоголя мудак становится ещё багровее. Арсений надеется, что тот лопнет — на долю секунды, между стыдом и страхом. Потому что он лежит с голым членом в руке, сперма на полу, диване, на нём.  — Еба…! — орёт мудак.       Пинает Арсения, тот пытается отползти и спрятать член — одновременно.  — Да ты… — он задыхается от злости.       Замахивается кулаком, Арсений закрывается руками, но удар всё равно проходит — перед глазами вспышка, от носа по всему лицу и в голову.        Когда свет рассеивается, он успевает заметить только ремень в руках мудака. Он замахивается и хлещет, раз за разом, куда угодно. Арсений свернулся в позе эмбриона, пытаясь защитить лицо руками.       У мудака заканчиваются силы. Он хрипит, вытирает пот с лица цвета помидора, на котором проступили светлые пятна. Он облизывает губы, сглатывает. Смотрит на Арсения, как на самое презренное, жалкое, существо. Делает два шага к двери и Арсений понимает — там стоят гости. И среди них — мама. Она смотрит испугано. На белые следы на диване, на Арсения, на мудака. Берёт того за руку, пытается увести. Мужики в дверях гнустно хмыкают. Секунда и в проёме пусто. Арсений ползёт и закрывает дверь. Пытается встать, упёршись в диван. Рука попадает прямо в пятно. — Сука, — не громко, но яростно, ругается он и отчаянно вытирает руку о штаны.        Ему 16. Он невидим в собственном доме. Почти не появляется. После школы гуляет где и сколько может. Даже уроки делает или в библиотеке, или на улице. Когда никого нет, он занимается на турниках во дворе. Столько, сколько сможет, до отказа мышц. Он давно понял, чем больше физической нагрузки — тем реже появляется стояк.        Он пытался говорить с матерью. Всё бессмысленно. Она боится мудака больше, чем любит сына. Интересно, его собственный отец был таким же? Арсений не знал ни отца, ни родственников по его линии. Даже не был уверен в том, настоящее ли у него отчество. Может, мать его просто выдумала.        Сегодня он занимался не долго. Во двор пришли девчонки и сели прямо напротив турников. Ему было неловко. Посидел какое-то время на брусьях, но они не уходили. Домой ещё было рано, обычно он возвращался ближе к полуночи, чтобы все спали.  Девчонки то и дело заливались хохотом и ему казалось, что смеются над ним. Глупости. Тряхнул головой. Одна из них была из параллельного класса. Красивая. Он помнил её на совмещенном уроке по физре. В коротких шортах. И футболке с треугольным вырезом. Она присела, чтобы завязать шнурки, а он стоял рядом. Он видел её грудь, видел край лифчика. Розового. Интересно, трусы у неё тоже розовые? Хмыкнул, потряс головой. Но она стояла в паре метров и он косился на неё, будто видя сквозь джинсы розовое бельё. Спрыгнул с турника. Идиотина. Розовое и розовое. Бельё, как бельё. Надо идти домой, а то он чувствует уже это дурацкое сжение внизу живота.        В коридоре горел свет. Они не слышали, как он зашёл в квартиру. Ругались. Он прислонился спиной к входной двери, закрыл глаза. Сердце бешено колотилось. Давно не был свидетелем их ссор. Только видел последствия на теле матери. А они кричали и кричали. Нужно дышать, дышать глубже. Дойти до своей комнаты, закрыть дверь, накрыть голову подушкой. Он начал чувствовать возбуждение. Не то, что было “хорошим” — от предвкушения или переживаний, а то, ужасное, заставляющее его твердеть. Ударился затылком о входную дверь. Дурацкие розовые трусы, это всё они виноваты.        Звук удара. Крик боли. Он сорвался с места, но лишь на шаг. Маты. Ещё удар. Крики матери. Она просила её не бить. Она просила остановиться.        Странное чувство — он перестал быть собой. Всё вокруг замедлилось, как во сне. Он шёл, как и бывает во снах, не думая. Просто оказался на кухне. Держал мудака перед собой. Он уже с год как перерос его. Мерзкого, рыхлого, вонючего. Орущего. Что он там ему орёт? Интересно, очень интересно, но слушать Арсений не будет. Он улыбнулся: предвкушая, жаждя. Нужно только немного толкнуть мудака, чтобы замах был хорошим.        Люди контролируют свою силу. Не только сознательно, но и на подсознании. Вы никогда не сможете ударить в полную меру, если вы в себе — инстинкт самосохранений побережёт вас. Если не в себе — подотпустит. Если вы перестанете быть собой — покинет вас.        Арсений бил его, пока тот стоял. Он бил его, когда тот упал. Приподнимал одной рукой, бил другой. Хорошо. Очень хорошо.        Только что-то мешает. Тащит его, цепляет. Мама.  — Привет, мам, — сказал он спокойно, — как день прошёл?       Ему 17. Мудак постепенно пропал из их жизни. Сначала стал уходить вечерами, потом пропадать по выходным, а в один из дней исчез вместе со своими вещами. Мать страдала, и это убивало Арсения. Но через полгода появился её коллега по работе. Он не нравился Арсению, а Арсений — ему. Потому что Арсений сказал: “Если хоть пальцем тронешь мать — я тебя убью”. Он не врал. Но новый мужик рассмеялся. Однако признаков агрессии не проявлял. Был в целом спокойным и даже вежливым.        Скоро поступление, но что с этим делать Арсений не знал. Оценки в аттестате должны были выходить средне-хорошими. По языку, литературе и истории — отличными. Что это значило и как должно было определять его выбор — он не понимал. Нужно думать практично. Заочное и работа — это вариант. Не сидеть на шее матери. Хотя, он и так особо не сидел. Одни кроссовки на все сезоны и случаи жизни, и подранные джинсы свидетельствовали об этом.        У него было много друзей. И не было одновременно. Он знал как и с кем общаться, чтобы стать “своим”. Так, можно было ходить в гости, получать горячий ужин и даже кое-какие вещи. Было невыносимо стыдно, но безысходность, она такая. Благодаришь от всего сердца, искренне, а в душе воешь. Его жалели. Друзья, родители друзей, учителя.        Заочное отделение платное. Плата — непосильная для матери. Поступил на очное отделение, с горем-пополам на бюджет. Не в университет, как его одноклассники, в техникум. Быстрее закончит, быстрее найдёт работу. Автослесари всегда нужны.        Школа, техникум — всё одно. Только подрабатывать начал, то тут, то там. Скоро можно будет в мастерскую пойти наниматься. Принеси-подай, иди нафиг — не мешай. Но зато по “професси”. От этого слова у него свербило в голове.        Он продолжал общаться с уже бывшими одноклассниками. Начал искренне радоваться этому общению. В техникуме ему не хотелось ни с кем сходиться. Пиво это, конечно, хорошо, но в какой компании его пить — всё таки имеет значение.        Познакомился со Светой, на какой-то очередной тусовке дома у друга. Она была такой маленькой и хрупкой. Ей очень шло её имя. Она едва доставала макушкой ему до груди. Казалось, если она наденет его затёртый на локтях свитер — утонет в нём.        Они целовались в темноте коридора, у двери в спальню, пока все шумели в гостиной. Кто-то ходил покурить на балкон на кухне, но они не обращали внимания. Она стояла на носочках, прислонившись к двери, а он согнулся как можно сильнее. Подумал, что если поднять её вверх, потянув за руки, будет гораздо удобнее. Возможно, им обоим.  Мимо прошли очередные куряги. Света потянулась и дёрнула за дверную ручку. Вход в спальню манил.  — Пошли, — она нырнула в темноту проёма, он за ней.        Он уже целовался раньше. Но дальше дело пока не заходило. Света была такой маленькой и хрупкой, что ему было страшно — не поранить бы её. Как он там видел в фильмах? Поднять на руки и усадить на себя? Проще простого. Она тихонько вскрикнула, когда он это сделал. Так же тихонько рассмеялась, обхватила его плечи руками и они вернулись к поцелуям. А он двигался к кровати. Как же хорошо, что у него есть презерватив.        Груди у неё совсем маленькие, но он нервно сглатывает, когда видит их обнажёнными. Так хочется поцеловать. Спрашивает разрешения. Припадает губами. Она дрожит. И он дрожит. Он готов уже, очень хочется. Но боится. Вдруг откажет? Шум из соседней комнаты в голове. Оседает и остаётся.        Света залазит ему руками под свитер. Такие нежные руки. Тащит вверх, снимает. Хорошо, хорошо… Нужно рискнуть. Рука по джинсам, вот туда. Даже через плотную ткань там жарко. Она дрожит ещё сильнее и тихо охает. Кажется, можно. Расстёгивает её джинсы. Дурацкая пуговица. Света помогает. Дурацкий презерватив. Но тут он уже справляется сам. Что дальше то? Он, конечно, знает теорию. Наглядные пособия, так сказать, имеются. Сначала пальцы, да. Теперь можно. Войти получается не сразу. Света напряжена.  — Всё хорошо? — спрашивает он. — Да, — кивает та, но как-то странно, — давай. Я хочу.        Он погружается постепенно. Как-то сложно. Так и должно быть? Она молчит, впивается в него ногтями. Выдыхает очень прерывисто.  —  Ой, — не громко, но это “ой” тревожное. — Что такое? — он сразу замирает, ещё не погрузившись полностью. — Ничего, — она пытается улыбнуться, — продолжай. Входит полностью. Вот оно как. Тепло, даже горячо, и очень тесно. Немного болезненно тесно. Может, это с непривычки. Или в самом начале так всегда. В любом случае ему хорошо. Даже слишком. Так, квадратный корень из… Старуха с бородавкой, старуха с бородавкой и квадратным корнем играет в футбол… нет, танцует стриптиз, нет… Чёрт… Он больше не может об этом думать, больше вообще ни о чём не может думать. Света тяжело дышит, он слишком высокий, чтобы смотреть ей в лицо. Она обнимает его, вжимается пальцами в бока. Всё, больше он не выдержит. Сдерживает стон. Пульсирует.       Это случилось. Совершенно внезапно, на тусовке, в чужой спальне.  — Прости, — он тяжело дышал, — что…что так быстро.        Признаться, что у него это было впервые он не мог.  — Ничего, — она так мягко и смущенно заулыбалась, что ему захотелось сгрести её в охапку, а лучше спрятать под свитер и унести с собой.        Он аккуратно вышел, руки по-прежнему тряслись. Начал снимать презерватив и застыл. Что это? Взгляд вниз. Взгляд на неё. И так несколько раз. Тёмное пятно под ними. Он поднёс свою ладонь ближе к глазам. — Света… — всё, что он мог сказать, шум в голове начал заглушать мысли. — Прости, — она села, — просто… Мне уже двадцать. Мне пора. Понимаешь? А оно всё как-то… Если бы я сказала, ты бы ведь отказался. А ты такой…  — Какой? — он с трудом оторвал взгляд от своей руки. — Говорят, что у тебя было много девушек, — она совсем засмущалась, — ты очень Лене нравишься, если честно, но ты обратил внимание на меня и… Мне ты тоже понравился.       Она говорила много, сбивчиво, глядя на пятно на покрывале кровати, — И ты такой нежный, внимательный… Не сердись.        Его с кем-то перепутали. Он целовался с двумя девушками. Лену знал давно и никаких признаков, что он ей нравился, не было. Слова про нежность и внимание он принял на веру, как единственное, что может быть правдивым.  — Ты как? — ему стало очень больно. — Я… — она начала натягивать одежду, всё ещё оставаясь на кровати, — было… больнее, чем я думала. Но это не из-за тебя, у девушек так всегда. Только… почему-то так много крови. Думала, будет меньше.  — Болит? Ну, там? — почему ему самому становится больно? Не в груди, где-то в спине. — Не то чтобы… Сейчас скорее странно. Будто я тебя ещё чувствую в себе, — она села рядом, уже полностью одетая, — ты чего такой растерянный? Ты не переживай так, я от тебя ничего не жду.   — Просто, — он вытер руку о покрывало, натянул штаны, — это ответственность. О таком лучше предупреждать.  — Извини, — она встала, — я устала ходить с этим…клеймом.  — Это не клеймо, — он тоже встал и быстро натянул свитер, стянул покрывало, собрал его в ком, — скажи Игорю, что я ему верну покрывало. Потом.        И он ушёл. Точнее, его ушла боль. Иначе сформулировать он бы и сам не смог. Шум в голове стоял адский, боль в теле нарастала и тянулась к позвоночнику, через все нервы, собираясь между лопаток.        Пришёл домой, хотя собирался ночевать у Игоря. Покрывало кинул у дивана. Надо лечь, полежать. И станет лучше. Он не мог. Стоял на коленях, локтями упёршись в диван, спину разрывало, вытягивало. Что происходит?       Шум в голове то превращался в музыку, то в голоса, то опять в шум. В какой-то момент он начал различать голоса. Людей, сидевших на кухне, в их квартире, а потом смотревших, как мудак его избивает. Это они. Говорили наперебой так, что понять было невозможно. А если он и мог разобрать хоть какое-то слово, то сразу жалел об этом.       Он сжимал своё плечо, ещё и ещё, ближе к лопатке. Стянул футболку, впился в кожу ногтями.        Утром он проснулся на полу, пальцы в крови, плечо разодрано так, будто его стесали об асфальт. Он смог успокоиться и уснуть, но теперь шум снова возвращался, вместе с болью, не позволяющей ему лежать.        Спустя три дня боль в спине отпустила. Шум ещё был, но стал терпимым. Чтобы встать и пойти в техникум. Через два мучительных дня шум в голове утих. Света ему писала, но он не отвечал.