«Kevin. Mon roi. Mon amour.»

      Триумфальное возвращение. Конфетти, перемешанные с мелкими снежинками, летели со всех сторон, опадая на волосы вернувшихся с фронта солдат, путаясь в гривах стучащих копытами по брусчатке лошадей, окрашивая обычно серые, покрытые военной хандрой, улицы в цветастые картинки праздника.       Они вернулись. С победой. С новыми территориями, будущем, открывшимся их государству, вот-вот готовящегося встать на путь становления империей.              Тысячи солдат под предводительством Его Величества возвращались к своим семьям спустя 6 долгих лет, кризис отступал и дождавшийся своих героев народ выбегал на улицы, бросая все дела, работу, лишь бы удостовериться в правдивости происходящего! Мирный люд сбивался в шеренги по обе стороны от проходящей по главной улице колонны солдат, все тянули шеи, стремясь разглядеть в уставших, но осчастливленных лицах воинов своих родных и близких, уцепиться за знакомый профиль, взгляд, ещё не успевший раствориться во мраке окопов под перестрелкой, за тень былой улыбки, застывшей на портретах в домах или голос, ещё недавно навещающий лишь во снах, да коротких письмах, доставленных парой особо юрких парней, слишком молодых для открытых сражений, но невероятно смелых и преданных своей родине, своему королю, не позволяющему этим ребятам столь рано отдать свою жизнь. Бывшие оборванцы, едва достигшие 16-17 лет, пошедшие на войну ради пропитания младших или хоть какой-то крыши над головой, стали теми ангелами вести для всей армии. Ночными тенями юноши скользили меж вражеских лагерей, принося с собой не только столь необходимые меж взрывами весточки из дома, но и информацию, казавшуюся обычным разговором у костра, смесью уличного жаргона и шифра, оказавшегося для разведчиков — маяком в нужную сторону.              Кевин уверенно держался верхом, с высоко поднятой головой возглавлял свою армию, пальцы держали поводья настолько крепко, что казалось, кисти Его Величества окаменели, насколько привыкшие к статичному положению. Справа стучала копытами старая отцовская кобыла, Дэй не оглядывался на маршала Виркинсела, с трудом вынося вид швов, наискосок проходящих от брови, затрагивая глаз, потерянный во время захвата центральных ворот. Отцу было не привыкать, шрамы следовали за ним по пятам всю военную карьеру, но всё-таки что-то отвратительно бурлящее было в неспособности Кевина защитить единственного оставшегося родного человека, видеть, как тот делает два шага назад, кровь застилает взгляд, и ослеплённое тело оказывается так близко к краю, к мгновению, где толчок — и Король окончательно потеряет семью!              Скольких они потеряли за эти 5 лет, сколько могил было вкопано, и сколько молитв отпето за ушедших товарищей, мужчина не может не вспоминать эти имена каждую ночь, прокручивая в голове случаи, где он мог избежать тех колоссальных жертв. Кевину было не сосчитать количества тел, укрытых рыхлой холодной землёй, они потеряли слишком много, чтобы всё могло так просто и быстро уложиться в голове, отступить на второй план, как незначительные расходы во имя будущего страны, не вводя Его Величество в тревожное анализирование собственных ошибок.       Но даже так, пережив весь этот ужас, крики раненных товарищей, проводящих последние минуты в полевых госпиталях, где медсёстры заливали их боль спиртом, туманя рассудок, стараясь уменьшить агонию умирающих, его солдаты держались молодцом во имя спокойствия ушедших на небеса товарищей. Пусть и с тяжёлым сердцем, несущем победу сразу за нескольких, выжившие появились перед своими родными с улыбками и слезами заполняющего всё тело счастья от вида подросших детей, родителей, доживших до возвращения сыновей с фронта, невест, дождавшихся своих юных, слишком рано ушедших защищать родину, женихов. Солдаты, воодушевлённые осознанием конца трагичного этапа в истории государства, озирались по сторонам, вот-вот готовые соскочить с коней и повозок, да броситься обнимать, целовать близких, сжимая так, будто всё существующее вокруг могло разрушится в одно мгновение.              Король же оставался бесстрастным, красивый лик, будто совсем не тронутый прошедшей войной, сдерживал под маской контроля разъедающую пустоту, тоску по свету, скрывшемуся за поляной одной холодной ноябрьской ночью, и слёзы, горячие ручьи леденящей печали, рвущиеся хлынуть из очей, застилая мир вокруг. Не было это счастьем от победы, он не чувствовал превосходства, не хотел распивать вина из бочек с товарищами, Его Величество не отличал день победы, возвращения домой или праздника Всех Влюбленных от 97 таких же однообразных суток, когда он просто существовал, рефлекторно атакуя противников, с особой жестокостью и кровожадностью вонзая клинок в перетянутые красным лентами мундиры. Во дворце больше никто не ждал Короля, только слуги, бумажки, бюрократические вопросы, преследующие его вместе с послами разных стран, да долгие месяца, может даже годы, на протяжении которых Кевину придётся в одиночку восстанавливать свою страну, поднимая пострадавшее поселение с колен.              Единственный человек, когда-то способный скрасить даже самое скучное собрание, мимолётом провести пальцами по предплечью, привлекая внимание Короля, вот-вот готового сорвать все маски и разразиться бранью, недостойной королевского отпрыска, отправился на фронт 6 лет назад, следуя за ним, за Своим Величеством.       Этот человек бился с ним бок о бок, прижимался спиной в окопе, закрывая голову своего короля от летящих осколков, защищал в бою и стерёг сон, прижимая к широкой груди, в которой размеренно билось родное сердце.       Кевин до сих пор помнит этот стук, то, какое спокойствие он дарил в особо тяжёлые ночи, когда отец лежал без сознания в лазарете, пока врачи пытались вытянуть маршала с того света, докладывая каждую деталь, каждое улучшение или ухудшение, вводимое в дикий рёв, утопающий в ласковых пальцах, поднимающих лик отчаявшегося Короля от земли, в устах, шепчущих о будущем, где всё будет хорошо.       Стук, когда Нил попался вражеским разведчикам, когда надежд на его спасение не было никаких, и Кевин, обуреваемый яростью, желанием любой ценой спасти товарища, мог слышать только вкрадчивую командную речь, без криков, запретов, просто плавно текущая речь, переплетающаяся с биением родного сердца, опускающего короля в реальность ситуации, заставляя взглянуть на тысячу солдат, жизнь которых имела значение.       Стук, когда сам Кевин терял надежду в победу, но покрытая множеством шрамов рука молча прижимала к груди, используя собственное сердце лучше любых слов, как эхо, разбивающихся о тревоги Короля, вновь потерявшего слишком много солдат.              Стук его Сердца, лежащего в могиле.              Оно больше не бьётся. Навеки замерло в груди, утягивая в холодную, промёрзшую могилу верного своего раба. С той поры, с проклятого дня, как в серебряных очах пропало трепетное лунное сияние, как закрылись они, больше не просыпаясь, Кевин утратил собственный сон, тревога разрывала его грудную клетку, заставляя метаться из стороны в сторону, находя крупицы покоя на жалкие часы и снова…Снова он чувствует сжигающие изнутри чувства невыносимости разлуки и тягу к могиле, где захоронено его исцеление, один лишь взор которого был подобен грозовому небосводу, в котором Король растворялся, теряя себя будто одержимый под властью дьявола!       И даже сейчас, спустя несколько мучительных месяцев в одиночестве, Кевин чувствует, как обезумевшее когда-то от любви сердце еле бьётся, утратив дарованный ему небесами лик, обратив день в бесконечную ночь, продолжая тянуться к укрытой снегом поляне, где теперь, под высокими сугробами, покоилась его любовь, спокойствие, сама суть короля, давно обращённого в вассала своей нескончаемой любви.              —Дана! — выкрик разнёсся по площади, Кевин успел лишь рефлекторно выкрутить голову на чужой крик, война научила его не думать, сразу хвататься за клинок на поясе, пусть он в ночи приставил бы лезвие к горлу Джостена, но выжил. Также поступили и десяток таких же как и он, мужчин от мала до велика, наученные выживать в собственных лагерях, где опасности, по хорошему, не должно было быть, но эти крысы… Они пробирались в палатки, вынуждая проливать кровь на собственной территории, поднимая всеобщий шум, сразу же переходя в атаку, в худших случаях используя огонь, как способ уничтожить любые припасы, лекарства и документы, способные обернуться против них же.              Перед взором предстала картина раненого солдата, правая рука отрублена в последнем бою, победном, но кровавом, культяпку солдату привязали бинтами к груди, под мундиром сложно было разглядеть утраченную конечности, но Кевин представлял в какой ужас придёт девушка, узрев последствия жизни на фронте, но молодому солдату было не до этих мыслей, без каких-либо раздумий он соскочил с повозки, и в порыве чувств броситься к невесте, прижимая к пыльной, выцветшей ткани своей формы.              «Совсем молодой» — подумалось Кевину, когда наплевав на всякое приличие, его молодой майор впился в уста плачущей девушки. Ваймак хмыкнул где-то справа, а король всё смотрел на молодую девушку, фартуком вытирающую слёзы, не в силах оторваться от поцелуев, которыми осыпала щёки любимого.       Почти все солдаты, последовав примеру младшего товарища и отсутствием какой-либо реакции от высших чинов, вскочили с повозок, спрыгнули с лошадей, да разбежались во все стороны.              Солдаты хватали на руки детей, кто-то из них впервые видел родителя, с интересом разглядывая лица, которые поглаживали их матери, Кевин думал как бы пятилетки не испугались изрезанных муштуками ликов, но гул вокруг всё больше и больше растворял в себе какие-то определённые звуки. Смех, плач, молитвы Богу, вернувшему возлюбленных друг другу, всё это превращалось в голове короля в марш отчаянной необходимости соприкоснуться мизинцами со звездой своей жизни, на которую Его Величество ориентировался, подобно страннику, заблудившемуся в пустыне собственной жизни, узреть перед собой греческий лик, похороненный за десятки километров от родного дома.              Для Кевина это касание, лёгкое, еле ощутимое, стирало границы между реальностью и Божьим царством, всё раздражение скручивалось в комок и растворялось, изумрудные очи ловили изломы улыбки на бледных устах и ничего в тот час не имело значение в мыслях короля. Только его рыцарь. Только отросшие смольные волосы, собранные в низкий хвост, холодные пальцы, касающиеся с такой теплотой… Холодные пальцы трупа – такими Кевин запомнил их последнее касания перед тем, как тело торопливо возложат в наскоро сколоченный гроб. Король даже не успел проститься, не успел произнести столь многое, сжимая в ладонях безвольную кисть, а ведь ему хватило бы и пары минут в одиночестве у тела, звенящей тишины, в которой Его Величество мог не скрывать траура, на который ни у кого не было времени.       Но ему не дали и пары секунд. Словно касаясь запрещённого плода в постыдном грехе, Кевин, укрываясь от лишних взглядов, в последний раз сжал мизинец дорогого друга, провожая смысл своего существования в окружении солдат, стремящихся почтить память неожиданно покинувшего всех генерала.       Никто из них не знал, как среди ночи, в одной рубахе, продуваемой буйным осенним ветром, заливался слезами их король на ледяной рыхлой земле свеже-закопанной могилы, как он, кусая кулаки, хотел провалиться в тот гроб, прижаться к холодной перебинтованной груди, связать их двоих цепями, заковать тысячей замков, сшить два замеревших в тот ноябрьский день сердца, чтобы уйти вслед, остаться в тесной могиле, в последние мгновения этой бренной жизни глядеть на расслабленный, словно просто уснувший, лик своего единственного рыцаря.              Задыхаясь в собственных воспоминаниях, Его Величество даже не заметил, как обтянутые перчатками кисти отпустили поводья, как левая рука, словно на кукольных верёвочках, потянулась куда-то влево. Раньше с этой стороны всегда шёл чужой черногривый конь, находящийся столь близко, что совсем тихий картавый шёпот доходил до ушей, скрывая особенно чувственные отношения двух преданных друг другу мужчин, выходящих за пределы титулов короля и его телохранителя. Они были кусочками одной уничтоженной и кем-то забытой картины, идеально подходящие друг к другу, каждый раз с трепетом находящие друг-друга в пучинах воспоминаний, кошмаров общего прошлого, понятного только им двоих. Они нуждались друг в друге, дни, проходившие поодаль от другого, превращались в мучительные пытки ожидания, в котором только воспоминания о улыбке, затмевавшей свет звёзд, помогали королю подгонять экипаж, возвращаясь к драгоценному рыцарю.              Кевин пытался вновь найти то холодное тепло, к которому ластилось его изнеможённое собственными мыслями тело в сладосном грехе той стыдливой, запретной любви, но в ответ вытянутую руку встретил лишь февральский ветер, прокатившийся между пальцами и пустотой, напоминающей Королю об утрате, равносильно потере всех конечностей. Звенящая тишина среди гамма празднующего народа с каждой секундой напоминала Кевину насмешку над собственным положением, бессилие, проникающее в каждую клеточку его тела, вливаясь в лёгкие, превращая слова в бульканье захлёбывающейся любви, настолько странно это было, не слышать ничего, находясь в окружении своего же народа, раз за разом выкрикивающего его имя, с почётом ставя его лицемерную фигуру в одном предложении с Богом.              Где-то там, сквозь шум смешавшихся воедино голосов, Кевин слышит, как со своей лошади спрыгивает генерал северного фронта. Тучный мужчина лет 40, отдающий службе значения куда больше, чем сам Король или маршал. Служба для него не терпит перерывов на праздники, он не закончит свою работу до тех пор, пока королевская семья лично не отправит его на выходные официальным приказов. Дэй даже не замечает это неожиданное действие сразу, просто чувствует, как отец за поводья тянет его кобылу в сторону, будто отодвигая от чего-то.       В то же мгновение Кевин наблюдает, как распахиваются крепкие руки генерала, как его жена, круглоликая мадам Ребекка, бросая все вещи на дочерей и служанку, влетает в мужа, сжимая бледный ланиты в ладонях, прижимая его заросший бородой лик к своей пышной груди. Почему-то именно в этот момент, когда рыдания генеральской жены разлетелись на пару метров вокруг, Кевину сильнее всего захотелось покинуть центральную площадь, сбежать во дворец в самом начале празднования, трусливо поджав хвост.       Может дело было в густых тёмных волосах мадам Ребекки, в её выпавших из причёски кудрях, так напоминающих Кевину потерянного Жана, а может дело было в атмосфере, царящей вокруг, в улыбках и словах любви, льющихся в уши со всех сторон, но Его Величиство нуждался в острой необходимости спрятаться от глаз товарищей, да потеряться в потайных комнатах дворца, зализывая те раны, которые ни один врач или пастор не способен был зашить или отмолить.              Оглядываясь по сторонам, Кевин наблюдал, как его народ с новой силой забивает праздничные хлопушки, как над фонтаном поднимались купидоны, яркие сердца, вырезанные из бумаги цветы, заменяющие настоящие, слишком дорогие в условиях кризиса – 14 ферваля. Праздник любви, расцветающей крупными бутонами чего-то нового в преддверии весны, день для звучных, громких признаний, пробирающий до самой души, тихих слов симпатии, скрытой в аккуратной открытке, подаренной дрожащими руками, для любви, звучащих из каждого угла! Любви, возведённой в национальное значение, скрывающей за этим жестом безмолвный крик короля, его признание, понятное лишь одному человеку, так стремительно покинувшему этот мир, не успев вдоволь насладиться праздником, созданным во имя любви.              Два месяца назад, лёжа на земле, в палатке, укрытый тонким одеялом и чужой одеждой, пропитавшейся запахом пыли, крови и родным рыцарем, Кевин всё не мог успокоиться, рассказывал лежавшему у него на груди Жану о всём том, что хотел бы сделать на празднике Всех Влюблённых после войны, беспечно строил планы, глядел настолько далеко в будущее, что ланиты наливались краской от приглушённых смешков, вибрацией проходящих по всему телу. Он опьянённо целовал тонкие уста, вжимался с каждой секундой всё сильней, цепляясь за шею, чтобы не дать генералу отстраниться, бросить его одного этой ночью в палатке, бормоча что-то о подозрительности их действий. Большими пальцами Кевин разглаживал морщинки на лбу от вечно хмурых бровей Моро, ничего не веселило его больше этих очевидных попыток Жана поддаться в споре и остаться лежать на груди короля, меланхолично скользя пальцами по рубахе, придумывая всё новые и новые подколы над романтичной душой Своего Величества.       Кевин был уверен – впереди не только скорая победа, но и вся жизнь бок о бок с кудрявым французом, чей взгляд стоил дороже бриллиантов, закрученных вокруг его шеи в причудливом восточном украшении.              И вот теперь он тут. Один. Смотрит по сторонам, каждый раз натыкаясь на целующиеся пары, на признания, объятия, всё то, что он так желал подарить своему Сердцу, но не успел, не смог…       Кевина сжигало изнутри, кажется, будто навсегда угасшее солнце поместили ему в грудь, предварительно вырвав оттуда былой орган, и с каждым днём, проведённом в непривычном одиночестве беззвёздной тоски, это солнце прожигало плоть короля, уничтожая его самым болезненным образом, расплавляя серебряный медальон на груди. Мужчина неосознанно цеплялся пальцами за выступ на мундире, вместо сердца у него теперь сия вещица, только она двигает его тело вперёд, не позволяя лечь на холодную могильную землю и уйти.              Словно проклятый собственной запретной любовью, Кевин из последних сил сдерживал маску всеобщей радости. Никакого публичного траура, никаких слёз на могиле перед солдатами, он не имел права показывать эту любовь, когда-то поднявшую его в небеса, чтобы в конечном итоге размазать по земле. Зависимость от чужого взгляда, заковавшую его в цепи и поставившую на колени перед иноземным юношей, представляющем в себе всё, в чём когда-то нуждался Кевин Дэй. Их первая встреча никогда не выйдет из головы короля, не забыть ему тот восторг, который он испытал, оказавшись прижатым к земле, с клинком, приставленным к горлу. Сея ситуация должна была пугать, злить такого, не терпящего проигрышей, человека, как Кевин Дэй, чужая нога давила ему на грудь, стараясь лишить возможности вдохнуть, но когда ветер колыхал длинные волосы подростка, когда лик его оказался освещён первыми лучами восходящего солнца… Кевин потерял себя навсегда. Не было для него человека умней, сильней, Жан был прекрасен и внешне, и внутренне, одно только желание попасть в закрытый сад сокровенной души Моро побуждал ещё юного парня бороться за них двоих, биться с собственными страхами, вытаскивая из плена их обоих. Кевин был готов вести свет очей своих до самого конца, лишь бы Жан освещал этот путь, продолжая держать ладонь короля в своей.              “Я должен оставаться с ними” – повторял себе в голове Кевин, когда разум был на гране, чтобы сорваться с места, спрятаться, никому не показывать свою слабость. Народ должен видеть, как их король разделяет с ними и радость, и горе, поддерживая в любых ситуациях, даже когда душу разрывает, а праздник, созданный для мимолётной радости в кризис, вдруг стал напоминать самую ужасную из пыток.       Он видел своего несравнимого рыцаря везде: в резких движениях солдата, на руках подкидывающего невесту, а потом крутя её, утыкаясь челом в тонкие, покрытые веснушками плечи, в быстрых, уверенных шагах офицера, сбивающего с ног младшего брата, сгребая того в объятия, в сверкающих на солнце тёмных кудрях, недостаточно тёмных для того, чтобы Кевин захотел к ним прикоснуться, завороженный знакомым холодным переливом бликов на прядях, но достаточно для того, чтобы ударить его под дых.              – Уходи, мы справимся тут, – хриплый голос Эндрю последовал за лёгкой болью от сильно сжатого плеча. Когда он слез с лошади? Кевин не заметил, как пропал отец, его кобыла, и как он оказался сидеть меж голых деревьев, прокручивая в голове сотни моментов, происходивших с ним после знакомства с Жаном, первого поцелуя через решётку, громкого, даже истеричного, признания и охватившего смущения, когда француз прижал юношу к стене, давая понять, что от разговора королевской особе не сбежать.              Миньярд не смотрел на товарища, ореховые очи следили за рыжей копной волос у фонтана в компании своего близнеца, но Кевину и не надо было взгляда друга, слишком дерьмово он себя чувствовал, чтобы позволить такому человеку, как Эндрю прочитать его, узреть состояние, мучающее его третий месяц, а потом в очередной раз удостовериться в бесхребетности.              – Я должен…              – Нихера ты не должен, Дэй, – прервал попытку возразить блондин и хорошенько тряхнул короля за плечо, будто пытался расшевелить, вправить мозги, и показать насколько бесполезным он будет, если останется и будет ходить, как прикованный к одному месту призрак, бессмысленно шатающийся в поисках невозможной для него смерти, – Ты привёл их всех домой – этого достаточно.              В голове повторялось нудное “надо”, но что-то было в словах Эндрю такое, с чем Кевин совершенно не хотел спорить. Мужчина ещё раз взглянул на сидящего у фонтана Нила, на колышущуюся на февральском ветру штанину и стоящие рядом костыли, а потом, не дождавшись пока Аарон почувствует его взгляд, развернулся, даже лошадь не забрал, просто ушёл, скрываясь в переулках между домами, надеясь никого не встретить в сие мгновения, в которое по ланитам неконтролируемо хлынули слёзы.              Жан не увидит этого праздника, Кевин не наденет на его шелковистые волосы венок из бумажных цветов, и не вырежет драгоценному другу валентинку, аккуратно подбирая и наклеивая на основу цветок к цветку, разглаживая бледные лепестки, будто в них сокрыто всё истинное отношение влюбленного короля к своему “слуге”. Сердце Моро больше не забьётся испуганной птицей в клетке, поднимая к бледным ланитам кровь, окрашивая их в пунцово-красный оттенок смущения и сиюсекундно срывающегося с языка негодования, заставляющего Дэя замереть, расплыться в глупой улыбочке, с каким-то неописуемым восторгом ловя каждое слово, ругательство, сказанное с характерным картаваньем и милейшей “р”.       Как же Кевину хочется вновь мизинцем рисовать сердечки на внутренней стороне ладони Жана, так глупо, даже по-детски, сдерживать рвущийся из груди восторг от ответных касаний морозной звезды, много лет освещающей путь короля, столь часто путающегося в себе. Он хочет домой, но его дом лежит глубоко в земле, под снегом, где никто не потревожит его покой.