Необычное лето

Алла Борисовна сидела в своём кабинете за тем же столом, заваленным теми же бумагами. Но сегодня она не писала. Она просто смотрела в окно на лес, и руки её неподвижно лежали на столешнице. Она знала, что они придут. — Садитесь, — сказала она, не оборачиваясь. Давид, Рома и Тимофей вошли. Тимофей прикрыл дверь за собой — тихо, без обычного хлопка. — Мы не сядем, — сказал Давид. Алла Борисовна медленно повернулась. Сняла очки. Посмотрела на них долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда говорите. — Ночью Ане стало плохо, — голос Давида звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Она видела его. В окне. Того, кого рисовала Лиза. Высокого, длинного, без глаз. У Ани пошла кровь изо рта. Она чуть не… Он не договорил. — Я знаю, — тихо сказала Алла Борисовна. — Мне уже доложили. — И вы молчали? — Рома шагнул вперёд. — Три дня мы носили эти бумаги, пытались понять, что произошло. А вы знали с самого начала. Всё знали. — Знала. — Тогда почему? — Давид сжал кулаки. — Почему вы не сказали нам? Почему не предупредили? Почему мы должны были узнавать из старых показаний, которые моя сестра украла из вашего стола? Алла Борисовна молчала долго. Потом встала. Подошла к окну, встала спиной к ним. — Потому что если бы я сказала, вы бы уехали, — произнесла она. — И я бы вас не винила. — Мы бы не уехали, — сказал Тимофей. Впервые за весь разговор его голос был серьёзным, без тени привычной игривости. — Не уехали бы, — повторила Алла Борисовна. — Но другие бы уехали. Вожатые, которые были до вас, — уехали. В ту же неделю. Осталась только я. И Григорий Степанович. И молчание. Она повернулась. — Этот лагерь — моя жизнь. Тридцать лет. Я принимала здесь детей, кормила их, учила, провожала домой. А потом пришло… это. — Что это? — спросил Рома. — Я не знаю. — Голос Аллы Борисовны дрогнул впервые. — Я не знаю, что это такое. Оно появилось в прошлом году, в мае. Сначала просто тень у малинника. Потом — у озера. Дети говорили, что видят кого-то высокого. Мы списывали на фантазии. А потом… — Лиза. — Лиза. — Она закрыла глаза. — Она была хорошей девочкой. Тихая, рисовала всё время. Я думала, ей просто нужен покой. Не думала, что она пойдёт к озеру ночью. Не думала, что оно… позовёт. — Оно? — переспросил Давид. — Я не знаю, как это назвать. Сущность. Дух. Чудовище. — Алла Борисовна открыла глаза. — Оно приходит за детьми. За тихими, незаметными, которые никому не жалуются. И забирает их. — И вы ничего не сделали? — в голосе Давида зазвенела ярость. — Не закрыли лагерь, не обратились в полицию, не позвали никого? — Я пыталась. — Она достала из ящика стола ещё одну папку, потрёпанную, залитую чем-то тёмным. — Вот. Заключение экспертизы. Проводили в августе прошлого года, тайно, пока лагерь был закрыт. Специалисты из Красноярска, люди с приборами. Они ходили к озеру, к малиннику, стояли там с аппаратурой. — И что? — Ничего. Приборы не фиксировали аномалий. Эксперты сказали: коллективное внушение, истерия, ничего реального. Отказались давать официальное заключение. Сказали, если я продолжу — меня уволят, а лагерь закроют. — Но вы продолжали. — А что мне оставалось? — Она подняла на них глаза. В них стояли слёзы. — Тридцать лет. Тридцать лет моей жизни. И я должна просто взять и уйти? Оставить это место ему? — Поэтому вы отправили нас в театралку, — вдруг сказал Рома. — Поэтому дали нам этот отряд. Вы хотели, чтобы мы заняли детей. Чтобы они не ходили к озеру, не смотрели в окна по ночам. — Да. — И чтобы у вас были свидетели. Если что-то случится снова. Алла Борисовна посмотрела на него. Не стала отрицать. — Вы использовали нас, — сказал Давид. — Да. — И детей. — Да. — И Лизу. Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. — Лизу я не уберегла. И это будет со мной до самой смерти. — Она вытерла лицо ладонью. — Но этих детей я хочу уберечь. И если для этого нужно, чтобы вы меня ненавидели — пусть. В кабинете повисла тишина. — Что нам делать? — спросил Тимофей. Алла Борисовна подняла на него глаза. — Я не знаю. Я тридцать лет знала, что делать в любых ситуациях. А здесь — не знаю. Я только знаю, что оно не уйдёт само. И что в этом году оно сильнее, чем в прошлом. — Почему? — Потому что оно уже взяло одну. Теперь оно знает, как это делать. Давид шагнул вперёд. — Есть способ его остановить? Алла Борисовна молчала долго. Потом открыла нижний ящик стола. Достала старую, пыльную карту лагеря, развернула на столе. — Малинник, — сказала она. — Оно приходит оттуда. И уходит туда. Если перекрыть тропу… — Что значит «перекрыть»? — Я не знаю. — Она покачала головой. — Я не охотник на чудовищ. Я педагог. — Но вы что-то искали, — сказал Рома. — В интернете, в архивах. Вы пытались найти способ. — Да. — И нашли? Алла Борисовна помолчала. — Есть одна легенда. Местная, ещё с советских времён. Говорят, на месте лагеря раньше была деревня. И в той деревне жил колдун. Его изгнали, сожгли его дом, а пепел развеяли над озером. Но перед смертью он проклял это место. Сказал: «Приду за вашими детьми, когда вы забудете моё имя». — Имя? — переспросил Тимофей. — Всё, что нужно — это имя? — Если верить легенде. Но я не знаю, правда это или вымысел. И имени никто не помнит. Прошло почти сто лет. Давид смотрел на карту. На малинник, на озеро, на тропинки, по которым ходили дети. — Значит, нам нужно узнать имя, — сказал он. — Это невозможно. Все, кто мог знать, умерли. Архивы сгорели. — Значит, будем искать по-другому. Алла Борисовна посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Вы серьёзно? — Мы не оставим детей, — сказал Рома. — Мы уже в это ввязались. До конца. — И потом, — добавил Тимофей, — у нас через месяц спектакль. Если мы не победим это чудовище, Сеня нам никогда не простит. Алла Борисовна смотрела на них долго. Потом медленно, словно впервые за много месяцев, улыбнулась. — Вы странные, — сказала она. — Все трое. — Нам говорили, — ответил Давид. — Идите. — Она махнула рукой. — Ищите. А я пока займусь документами. Может, найду что-то ещё. — Спасибо, — сказал Рома. — Не за что. — Она снова надела очки. — Идите уже. Дети вас заждались. Они вышли в коридор. Тимофей прислонился к стене и выдохнул. — Я думал, она нас уволит. — Она не может нас уволить, — сказал Рома. — Мы не в штате. — Это я образно. Давид молчал. Смотрел на дверь кабинета, за которой осталась старая женщина с тридцатилетним стажем и глазами, полными слёз. — Ром, — сказал он. — М? — Мы справимся? Рома посмотрел на него. — Да, — сказал он. — Потому что у нас есть имя. — Имя? — Мы узнаем его. А пока у него есть имя — у него есть уязвимость. — Откуда ты знаешь? — Из книжек. — Рома чуть заметно усмехнулся. — В детстве много читал про чудовищ. Давид смотрел на него. На ровные плечи, спокойный взгляд, блокнот в руках. — Ты невозможен, — сказал он. — Знаю. — Идём. — Куда? — В библиотеку. К Кире. Если кто и знает, где искать старые имена — так это она. Рома кивнул. — Идём. Они пошли по коридору. Плечо к плечу. Тимофей догнал их через секунду, сунул руки в карманы и зашагал рядом. — Знаете, — сказал он, — я думал, моя главная проблема этим летом будет — не влюбиться в кого-нибудь из вожатых. — И как? — спросил Давид. — Пока провал. — Тимофей вздохнул. — Вы оба слишком заняты друг другом. Давид подавился воздухом. Рома промолчал, но уши у него стали заметно краснее. — Заткнись, — сказал Давид. — Молчу-молчу. Они вышли на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко, заливая лагерь золотым светом. Где-то вдалеке слышались детские голоса — Сеня, кажется, снова репетировала монолог Макгонагалл. — Сегодня, — сказал Давид. — Сегодня начнём искать. — Сегодня, — согласился Рома. Они спустились с крыльца и пошли к корпусам. Навстречу им бежала Варя. — Вы где пропадали? — закричала она издалека. — Там Сеня уже второй час Макгонагалл гоняет, Карина сбежала в библиотеку, Ангелина говорит, что без палантина репетировать не будет, а Олеся… — Олеся что? — спросил Давид. — Олеся кричать учится. У неё получается. Сосны завяли. Давид закрыл глаза. — Идём, — сказал он. — Спасать сосны. — И детей, — добавил Рома. — И детей. — И палантин, — вставил Тимофей. Они пошли в сторону актового зала. За их спинами темнел малинник. Но сегодня они не смотрели назад.

***

Вечером в холле было шумно. Сеня с Кариной переписывали сценарий — в очередной раз, потому что Ангелина решила, что Драко не может появляться на сцене без эффектного выхода. Антон и Матвей играли в настольную игру, периодически пытаясь мухлевать. Лев сидел в углу с паяльником и чинил чей-то наушник. Ира и Аня листали альбом с набросками — Аня рисовала, Ира тихо советовала. Давид сидел у окна и смотрел на всё это. Он думал. Три дня назад он проснулся от того, что Варя ворвалась в комнату с бумагами. Три дня назад он ещё не знал, что существует на свете что-то, способное забирать детей. Три дня назад он не знал, что Рома хранит в тумбочке блокнот с двадцатью тремя страницами вины. Три дня назад он не знал, каково это — проснуться с головой на чужом плече и не захотеть её убирать. Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Если логично думать, то это может прийти и за ним. За Тимофеем. За Аней. За Ирой. За Варей. За Ромой. Давид замер. В горле пересохло. — Нет, — сказал он вслух. — Что нет? — Варя возникла рядом, как рыжий призрак. — Ты с кем разговариваешь? — Сам с собой. — Плохой знак. — Я знаю. Она села рядом, посмотрела на него внимательно. — Ты опять думаешь про то, что случилось ночью? — Не только. — А про что ещё? Давид помолчал. Потом сказал: — Про то, что я боюсь. Варя не стала переспрашивать, чего именно. Просто кивнула. — Это нормально, — сказала она. — Я тоже боюсь. — Знаю. — И Аня боится. И Ира. И Кира, хотя она никогда не признается. — Знаю. — И Рома, наверное, тоже. Просто он не показывает. Давид посмотрел в другой конец холла, где Рома стоял у доски с расписанием и о чём-то тихо говорил с Григорием Степановичем. Прямая спина, ровные плечи. Блокнот в руках. — Показывает, — тихо сказал Давид. — Просто не всем. Варя проследила за его взглядом. — А тебе? Давид не ответил. Варя помолчала. Потом улыбнулась одними уголками губ. — Я пойду к Олесе. Она обещала показать, как правильно кричать мандрагорой. — Иди. Она встала, сделала шаг, обернулась. — Давид. — М? — Он справится. И ты справишься. Вы оба. И Тимофей. Она ушла, прежде чем он успел ответить. Давид снова уставился в окно. За стеклом темнел лес. Где-то там, в глубине, молчал малинник. Давид, даже не думай о таком исходе. — Поздно, — шепнул он. — Уже думаю. — О чём? Он вздрогнул. Рома стоял рядом — подошёл совершенно бесшумно. — Ни о чём. — Врёшь. — Знаю. Рома не стал давить. Просто сел рядом на подоконник. — Григорий Степанович сказал, в субботу привезут новые мячи для волейбола. — Хорошо. — И краску для сцены. Сеня хочет перекрасить задник. — Пусть перекрашивает. — Ты не слушаешь. — Слушаю. — Не слушаешь. — Рома повернул голову. — Ты снова ушёл в свои мысли. Давид молчал. — Это из-за того, что случилось ночью? — Не только. — А из-за чего ещё? Давид посмотрел на него. В холле горел, дети шумели, Тимофей где-то в углу рассказывал очередную байку. А здесь, на подоконнике, было тихо. — Я думал о том, что это может прийти за кем угодно, — сказал Давид. — За Аней. За Варей. За тобой. Рома замер. — И мне стало страшно, — продолжил Давид. — Не за себя. За вас. Потому что если с вами что-то случится, я… Он не договорил. Рома молчал долго. — Со мной ничего не случится, — сказал он наконец. — Я обещаю. — Ты не можешь это обещать. — Могу. — Как? Рома посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Давид никогда раньше не видел. Не холодная решимость, не аналитический расчёт. Что-то другое. Тёплое. — Потому что у меня теперь есть причина оставаться, — сказал Рома. — Не только долг. Не только вина. А причина. Давид сглотнул. — Какая? Рома не ответил. Просто смотрел. В холле кто-то засмеялся. Тимофей начал новую историю. Сеня заспорила с Кариной о цвете гермиониных волос. А они сидели на подоконнике и молчали. — Ром, — сказал Давид. — М? — Я тоже не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Я знаю. — Это не потому, что мы команда. — Я знаю. — И не потому, что ты нужен детям. — Я знаю. Давид замолчал. Потом тихо, почти неслышно: — Откуда ты всё знаешь? Рома чуть наклонил голову. — Я же аналитик. Давид фыркнул. — Дурак. — Знаю. Они сидели ещё долго. Смотрели, как дети расходятся по комнатам, как Тимофей зевает и машет рукой, как гаснет свет в холле. — Нам завтра искать имя, — сказал Рома. — Знаю. — Кира обещала помочь с архивами. — Хорошо. — И надо дописать сценарий. Сеня уже составила список правок. — Угу. Рома помолчал. — И ещё. — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что боишься за меня. Давид посмотрел на него. В темноте почти не было видно лица, только очертания. — Всегда пожалуйста, — сказал он. Рома кивнул. — Пошли спать. — Пошли. Они спрыгнули с подоконника и пошли к своей комнате. Плечо к плечу. В этот раз Давид не сделал вид, что не замечает. Он положил руку на плечо Ромы. Легко, почти невесомо. Рома не отдёрнулся. — Спокойной ночи, — сказал Давид. — Спокойной. Они вошли в комнату. Тимофей уже спал, раскинувшись на кровати и прижимая к груди подушку. Давид лёг, уставился в потолок. Через минуту услышал, как Рома достаёт блокнот. — Ты чего? — Записать кое-что. — Что? Рома помолчал. — Причину. Давид закрыл глаза. — Не потеряй, — сказал он. — Не потеряю.

***

Утром они проснулись от того, что Тимофей орал: «Я ВСЁ ВИДЕЛ, ВЫ ТАМ НА ПОДОКОННИКЕ ОБНИМАЛИСЬ!» — Мы не обнимались! — рявкнул Давид. — А РОМА УЛЫБАЕТСЯ! — Я не улыбаюсь, — ровно сказал Рома. — У ТЕБЯ ГУБЫ ДРОГНУЛИ! — Это нервный тик. — АГА, КОНЕЧНО! Давид закрыл лицо подушкой. — Я тебя убью, — сказал он в ткань. — Не убьёшь, — жизнерадостно отозвался Тимофей. — Я тебе нравлюсь. — Ты мне не нравишься. — Но Рома тебе нравится. Подушка полетела в Тимофея. Он ловко уклонился и выбежал в коридор, хохоча. Давид сел на кровати, запустил руки в волосы. — Я его убью, — повторил он. — Не убьёшь, — сказал Рома. — Почему это? — Потому что тогда Варе будет не с кем обсуждать аниме. Давид посмотрел на него. Рома сидел на своей кровати, аккуратно заправляя одеяло. Лицо у него было абсолютно невозмутимое. Но губы всё ещё дрожали. — Ты улыбаешься, — сказал Давид. — Это нервный тик. — Врёшь. — Знаю. Давид фыркнул и пошёл умываться. Вода была холодная, бодрящая. Он смотрел на себя в зеркало — рыжие волосы торчат во все стороны, под глазами тени, но улыбка какая-то дурацкая лезет сама собой. — Ты пропал, Кудыкин, — сказал он своему отражению. — Совсем пропал. Отражение довольно ухмыльнулось. — И плевать, — сказал Давид. И пошёл будить детей.