Ноктюрн

      Тёмные тяжелые гардины разомкнулись, пропуская в комнату узкую полосу солнечного света, и свет этот стал медленно расползаться по паркету, постепенно перебираясь на стены и мебель. Тени ветвей смотрящей в окно ивы начали подрагивать на тёмно-зелёных обоях, и силуэты птиц на них ожили. Сетка солнечных квадратов выхватила и трюмо, до этого скрытое во мраке комнаты, покрыла мерцающими бликами золото и серебро, разбросанное на нём. В зеркале трюмо отражалась оживающая комната, но безмолвная фигура мужчины оставалась без отражения. Обнажённый, он стоял в центре спальни, там, куда не могли добраться лучи солнца, и как будто бы рассматривал себя в зеркале.       Спустя столько времени солнечный свет до сих пор казался ему завораживающим и ненавистным одновременно. Как странно, — думал про себя он, — каждый день ждать и бояться рассвета. Едва небо на горизонте только начинало краснеть, ему всякий раз становилось до того тоскливо и тошно, а вместе с тем радостно, что он про себя назвал это состояние удивительной вампирской дисфорией.       И до сих пор в его памяти сохранилось ощущение того, как в какой-нибудь безоблачный весенний день солнечный свет припекал кожу лица и сплетался с порывами ветра, треплющими его волосы. Но ни на минуту он не забывал, кем он стал и кем он оставался на самом деле, а потому процессы, изменившие его тело, изменили и его разум, и солнце навсегда опостылело ему.       Одним резким движением он задёрнул шторы, и, как будто оступившись, с высоты своего роста рухнул спиной в постель. Каждый новый день воскрешал его память лишь на доли секунд, а потом ещё раз позволял забыться во сне, где он вновь видел тот самый невиданных размеров особняк с огромной плакучей ивой во дворе. Где ему снова было лишь двадцать лет, и где он неуверенно шагал вверх по устланной красным ковром широкой лестнице к нему. И где он всегда его ждал.

***

      Их семья была чужой на этом континенте. Ещё дед его матери с семьёй и прислугой переехал сюда больше века назад, чтобы избежать гонений на родине, и здесь же скончался, не успев вернуться обратно. В течение нескольких десятилетий они жили обособленно, пока мать не повстречала местного белокурого европейца, не вышла замуж и не родила сына, такого же белокурого, как и отец. Семья отца держала большую винодельню и поставляла вино по всей стране, и этот промысел должен был определить всю его дальнейшую судьбу, однако у этой судьбы были свои планы.       В один из ничем непримечательных весенних дней отец засобирался к одному важному покупателю, вызвавшемуся закупить большую партию вина. Накануне он получил письмо от некоего господина К. Тот писал, что наслышан о качестве продукта и готов купить по меньшей мере пятнадцать бочек красного вина и пятнадцать бочек белого, при условии, что компания предоставит ему лично образцы и возможность дегустировать. Отец навёл справки об этом человеке и, недолго думая, захотел поехать лично и начал собираться в дорогу. Своего двенадцатилетнего сына он решил взять с собой, сославшись на то, что чем раньше тот начнёт познавать основы этого дела, тем быстрее в дальнейшем освоит его тонкости.       Покупатель тот имел поместье далеко за городом, куда было не меньше дня езды. Тогда рано утром, дождавшись, когда рабочие погрузят несколько ящиков в кузов их дилижанса, отец, несколько его людей и сын отправились на встречу.       — На что этому господину столько вина? — Сыну хотелось, чтобы отец видел и поощрял его интерес.       — Кто его знает? Пишет, что владеет несколькими крупными предприятиями, — глядя в окно, отвечал отец.       — Тогда не стоило взять несколько больших повозок и отвезти ему сразу все бочки? Если ему понравится наше вино, тогда нужно еще раз проделать такой долгий путь?       — А если не понравится, то везти всё обратно? — Отец улыбнулся. — Я мог просто отправить ему пару бутылок, пусть бы дегустировал на здоровье, но мне любопытно посмотреть на него лично.       — Отчего же?       — Думаю, вы с ним похожи. Этот господин тоже не местный, как и твоя мать.       — Но мама родилась здесь.       — Конечно, мама родилась здесь. Ты ведь понял, что я имел в виду?       Сын смотрел на отца в упор до того момента, пока не понял, что в словах его не было ничего плохого. Он расслабился и, удовлетворённо улыбнувшись, тоже уставился в окно. За стеклом тянулся однообразный, но красочный пейзаж. Зелёные поля и реки то прятались за мелькавшими деревьями вдоль дороги, то открывались во всей своей красе. Рассматривая природу за окном, мальчик погрузился в размышления о том месте, куда они едут. Насколько большое имение у господина К.? Сколько прислуги в его доме? Держит ли его семья лошадей или ещё кого? Так, занимая себя разного рода мыслями, он заснул, а когда проснулся, небо за окном уже стянули густые синие сумерки. Едва придя в себя после сна, он тут же прижался к окну и смутно разглядел высокие витые ворота. Те незамедлительно открылись и пропустили прибывших гостей внутрь.       Поместье оказалось колоссальных размеров, вдвое, а то и втрое больше их собственного имения. Вдоль дороги по левую руку раскинулся обширный сад, по правую — высокая зелёная стена живой изгороди. На подъезде к особняку глубоко в землю свои корни пустила исполинская плакучая ива. Когда они проехали её, взору мальчика открылось невиданных размеров здание с колоннами. Оно возвышалось огромным чёрным массивом, а за ним не было ничего — ни леса, ни гор, и казалось, будто выросло оно из-под земли подобно гигантскому спящему чудовищу. Мальчик с удивлением рассматривал его, и внезапно в его голове возник один вопрос: почему хозяин такого дома покупает лишь тридцать бочек вина? Дом господина К. выглядел так, как будто тот мог позволить себе купить и все отцовские виноградники, и всё производство. Но вместе с явным восхищением при виде дома мальчик различал ещё одно чувство, но то не поддавалось толкованию.       У высоких дверей с большими круглыми ручками их встретил пожилой высохший дворецкий с тёмным лицом, приглашающий войти внутрь. И стоило лишь дверям открыться, как мальчик, следовавший за отцом, почувствовал, будто попал в совершенно другой мир. Он вдруг понял, что за чувство испытал на улице, когда рассматривал особняк — его охватила непонятная тревога, ведь в таком огромном здании ни в одном окне не горел свет.       — Господин сейчас встретит вас, — отрапортовал дворецкий и, держа подсвечник в руке, откланялся.       К слову, этот подсвечник, и еще с десяток таких же вдоль стен — были единственным источником освещения в этом мрачном вестибюле. Из-за недостатка света всем гостям показалось, будто ушедший дворецкий попросту растворился во тьме. Люди отца уже успели растеряться, сам он многозначительно усмехнулся, дескать, хорош хозяин — даже не встречает лично, а мальчик уставился на широкую лестницу, над которой будто бы по его повелению вдруг вспыхнул ослепительный свет люстры-канделябра. Все гости разом посмотрели на источник яркого света, а помощник даже ахнул.       — Как это произошло? — шепнул он ассистенту.       — Не больше, чем просто фокус, — раздался в ответ голос с лестницы. Хозяин дома предстал перед ними так же неожиданно, как и зажёгся свет. — Называется «электричество». Но, думаю, массово оно ещё не распространилось в наших краях.       Все четверо гостей вскинули головы, чтобы рассмотреть хозяина дома, появившегося так внезапно. Он неспешно спускался по лестнице, улыбаясь и приветствуя прибывших. На вид господину К. было не больше тридцати пяти лет, а одет он был в шёлковый восточный халат поверх обычной белой сорочки.       — До чего странный, — едва размыкая губы, прошептал Ассистент.       — Богатые всегда себе на уме, — ответил отец мальчика, хотя лицо его уже озаряла подобранная деловая улыбка, с которой он смотрел в лицо хозяину дома.       — Моя матушка родилась и умерла далеко отсюда в маленькой стране на островах. А вот почивший отец был как раз отсюда родом, — вдруг пояснил господин К., точно услышав перешептывания своих гостей. — Я, можно сказать, являюсь слиянием двух несовместимых народов и двух несопоставимых культур. Поэтому пусть интерьер этого дома не смущает вас, быть может, вы даже найдёте его диковинным.       Замолчав, он остановился перед гостями, которые стушевались ещё больше — ведь не могло же такого быть, что он услышал их пересуды с такого далёкого расстояния? Отбросив все неловкости, отец и господин К. пожали друг другу руки, и в этот момент взгляд последнего упал на мальчика, инстинктивно желающего держаться ближе к отцу.       — Как неожиданно, — улыбнулся господин К. — Не думал, что мы встретимся так скоро.       Странное, но так похожее на его собственное, лицо этого мужчины отражалось в глазах мальчика, и он не мог побороть в себе то тревожное чувство, что обуяло его ещё при виде этого особняка. Хозяин дома смотрел на него дружелюбно, однако было в нём что-то, что заставляло холодок бежать по спине. И мальчик с какой-то необъяснимой тревогой ожидал, что причина этого озноба позднее откроется ему так же, как и страх перед тысячей чёрных окон.       Господин К. с удовольствием показал приезжим свой особняк, но, конечно, не полностью — и дня бы не хватило, чтобы осмотреть там всё. В доме было четыре этажа, множество коридоров и комнат, но прислуги совсем не было. Быть такого не может! — думал про себя мальчик, — чтобы в таком огромном доме и никого не было. Кто за всем следит? Он озирался по сторонам, шагая попятам за отцом. Один раз он отстал, когда они проходили по третьему этажу, где прямо посередине лестницы располагалось огромное окно в сад. В кромешной темноте ночи почти ничего не было видно, но в свете луны мальчик разглядел дорогу и обнаружил, что живая изгородь, которую он видел по приезде, ни что иное как зелёный лабиринт.       К ужину из повозки были принесены ящики с вином. А когда гости вошли в столовую, стол уже был накрыт ровно на пять персон. Господин К. восседал по центру, слева расположились отец и сын, а справа — Ассистент и Помощник, который, впрочем, не ожидал такой чести, и потому был немного сконфужен.       — Специально для вас я привёз наше вино из своей личной коллекции. — Отец с гордостью презентовал напиток. — Пятилетняя выдержка, глубокий бархатный вкус с оттенком сливы, шоколада и табака. Послевкусие приятное и терпкое. Ни на секунду не заставит вас поморщиться от кислоты или горечи.       Дворецкий разливал вино по бокалам, а господин К. удовлетворенно кивал, внимая словам своего гостя.       — Могу ли я быть уверен, что вино, которое вы будете мне поставлять, не уступает вину из вашей личной коллекции? — Он поболтал вино в бокале, но не притронулся к нему.       — На кону репутация моей компании. Конечно, вы можете.       — Чудно. — Господин К. улыбнулся и жестом дал дворецкому знак, чтобы тот налил юному гостю сока. Мальчик молча припал к бокалу и, подняв глаза, вновь столкнулся с улыбающимся взглядом хозяина дома.       Завязался непринуждённый разговор о работе, в котором ни мальчик, ни Помощник не могли принимать участие. И если последний по большому счёту ничего не терял и мог думать о своём, то мальчик усиленно вслушивался в разговор взрослых, чтобы максимально оправдать ожидания отца, который для этого и взял его с собой в деловую поездку. Ему было лишь двенадцать лет, винное производство едва ли трогало его сердце, но желание быть полезным отцу и походить на него являлись движущей силой, с которой он старался приобщиться к семейному делу. Он с детства знал, что должен стать подспорьем для отца в этом деле, а после его смерти унаследовать всю компанию, а потому осознанно подходил ко всему, что отец ему предлагал.       Из разговора он услышал, что господин К. имел титул графа, и что владел обширными землями в окрестностях столицы. А в самом городе он держал несколько именитых кабаре, салонов и игорных домов. Поставки алкоголя с недавних пор были нарушены, и потому граф искал новых поставщиков.       — Несомненно, вы сделали правильный выбор! Уверен, наша семья обеспечит ваш бизнес вином на всю жизнь. И я лично с нетерпением жду вашей оценки нашему продукту.       — Вы прямо-таки зрите в корень! — господин К. хлопнул ладонями и широко улыбнулся. — Безусловно, будет! Будет оценён. Я предпочитаю дегустировать вино в одиночестве, поэтому, прошу, наслаждайтесь ужином. Я же дам вам своё мнение завтра поутру.       Так состоялась первая встреча, и с того дня компания отца и господин К. заключили долгосрочный контракт. И даже если мальчик больше не бывал в его имении, он постоянно слышал его имя в деловых разговорах отца, а несколько раз граф лично посещал их дом. Семейное дело шло в гору, во многом благодаря таким большим заказам, как для графа, и всё могло бы идти так и дальше из года в год, если бы отец мальчика не скончался столь скоропостижно на пятидесятом году жизни.       Мальчик тогда уже был не мальчиком, а юношей, и в один из самых обычных дней в их дом постучал человек в форме. То был комиссар полиции, который сообщил жене и сыну, что муж и отец их скончался в дилижансе на подъезде к городу. Ничего не было украдено, следов насилия обнаружено не было, при покойном найден окровавленный платок. Заключили — смерть от развившейся болезни лёгких. Друзьям и партнёрам отца были разосланы приглашения на похороны, и в назначенный день все явились проститься с главой семьи. По нему отслужили панихиду в местной церкви и похоронили в фамильном склепе на холме, в окружении множества близких, друзей и родных. Пришли все, кому сын винодела разослал приглашения, за исключением одного человека — того самого графа К.

***

      Мышцы ног налились свинцом, каждый шаг давался ему с невероятным усилием. По колено утопая в снегу, он через раз спотыкался и падал, а перед глазами тут же всё расплывалось, и не оставалось ничего, кроме мертвенно белого снега. Ни бликов солнца, ни теней деревьев, ни следов животных — ничего не было на этом снегу. Белая, как лист не исписанной бумаги, пустота. Он тяжело дышал и механически переставлял ноги, даже не пытаясь осознать, в каком состоянии находится. Из разума исчезли все мысли, оставив место лишь для инстинктов, и инстинкты эти заставляли его тело содрогаться и двигаться вперёд с одной единственной целью: бежать, чтобы жить.       Когда его глаза опять застлала белая пелена, он вновь пошатнулся и, едва удерживая равновесие, привалился к близ находившейся твёрдой поверхности. Физические возможности его тела были на исходе, колени у него подкосились, и он сполз на землю, болезненно хрипя и раздирая пропитавшуюся потом сорочку о кору дерева. Он чувствовал, как конечности коченеют на морозе, но та рука, что сжимала кровоточащую рану на шее, как будто бы до сих пор была тёплой. Он с трудом отдёрнул ладонь и попытался рассмотреть её. В раздвоенном фокусе ему виделось только багровое пятно и такого же цвета следы на снегу, куда кровь заструилась с новой силой. Его тут же вырвало желчью.       Кровь медленно уходила в снег, оставляя после себя розоватые разводы. Ещё тёплое дыхание его сбивалось в клубы и поднималось к небу, такому же белому и пустому, как и снег вокруг. Не такую смерть я себе представлял, — вдруг подумалось ему, и от этой мысли он даже нашёл в себе силы усмехнуться. Умереть, как собака, в лесу под деревом — раньше для него такой исход был бы немыслим. Но артерия на шее пульсировала всё медленней, кровь под давлением продолжала вытекать из раны, он чувствовал этот отвратительный железный запах даже своей кожей. В какой-то момент он даже задался вопросом, почему он до сих пор жив. И сразу после этого словно нарисованные чёрным по белому кривые стволы деревьев вдруг начали накреняться, пока не вытянулись параллельно земле. Он упал набок, и колючий холодный снег застлал ему глаза, нос и рот. «Ну вот и всё», — решил про себя он, но вместе с тем на секунду почувствовал успокоение от того, как снег холодит его горящую рану.       — Вовсе нет, любовь моя, — раздался знакомый голос где-то высоко над ним. Он слышал его словно сквозь толщу воды. — Это было только начало.

***

      Выдалось туманное холодное утро. Черный дилижанс пронёсся по живописной, но мрачной местности, по дороге, ведущей к одному единственному месту — самому большому имению в этой округе. За восемь лет здесь ничего не изменилось, разве что пейзаж выдался отнюдь не солнечным и ярким. И хоть он видел эту дорогу всего один раз, отчего-то хорошо запомнил её образ. В этот раз было решено ехать в ночь, поэтому в десятом часу утра перед закрытыми воротами лошади зафыркали, выпуская клубы горячего пара из ноздрей. Из тумана, окутавшего поместье, как чёрная тень возник дворецкий.       — Чем могу помочь? — учтиво спросил он, не открывая ворот.       — Я приехал для встречи с вашим хозяином. Он прислал мне письмо, но не соизволил явиться лично на похороны моего отца. — Из окна дилижанса высунулась рука и помахала белым конвертом с красным сургучом.       — Господин не может сейчас принять вас. Вернитесь позже. — Дворецкий поклонился и собрался было уйти, но в этот момент дверца дилижанса открылась, и из него вышел высокий молодой человек.       — Кажется, вы совсем не изменились, — с доброй усмешкой ответил он. — Пропустите нас, мы в дороге всю ночь. Лошадям нужен отдых.       Дворецкий узнал в нём того мальчика, что был здесь восемь лет назад, и невольно смягчился. Он помедлил, но всё же отпер ворота.       — Повторюсь, что господин не может принять вас сейчас. Дождитесь вечера.       — Ему нездоровится?       — Не могу знать. Он не докладывает.       — Странный же всё-таки у вас господин.       Их пропустили внутрь. Дворецкий указал экипажу, куда отвести лошадей, и провёл гостя в поместье.       Внутри поместья оказалось ещё темнее, чем он запомнил в прошлый раз. Многочисленные окна были завешены плотными гардинами, изредка эти гардины пропускали лишь тонкие полосы света, наполнявшие помещение серым полумраком. Дворецкий исключительно использовал подсвечник.       — Господину неприятен свет, — пояснил он. — Мы не открываем шторы в дневное время.       — Вот чудак, — протянул юноша, но тут же замолчал, когда поймал взгляд дворецкого, который его, по всей видимости, услышал. — Как вас зовут? В прошлый раз нам не довелось пообщаться, ведь говорил только мой покойный отец. И как долго вы работаете здесь?       — Всю жизнь, — ответил дворецкий, пропустив первый вопрос. Ответ оказался категоричным, и возражений не последовало. — Располагайтесь, вы, должно быть, устали с дороги. Завтрак будет подан через пятнадцать минут. Вашим людям мы накроем отдельно.       Он говорил «мы», но больше никого видно не было. Возможно, прислуга у них всё же есть, но на виду не показывается, — заключил гость. Коротая ожидание, он обошёл просторную комнату, в которой его оставили, а затем перешёл в смежную и далее — в следующую за ней. Интерьер и правда был диковинный. Одна комната была обставлена в стиле классицизма, другая — очевидная китайщина. В третьей наблюдалось смешение классицизма и барокко, но на стене в центре комнаты висел длинный восточный меч. Юноша задумчиво его рассматривал. Он вдруг подумал о том, что же было в мыслях у того человека, который распорядился повесить японский меч совсем рядом от античного бюста греческой богини.       — Матушка была потомком древнего самурайского рода. И хоть на этой земле она никогда не была, я сохранил воспоминание о ней в таких вот предметах. — Голос прозвучал практически над самым его ухом, и он резко обернулся. Во вторых дверях, минуя целую комнату между ними, застыла фигура в чёрном шёлковом халате. — А вы понимаете родную речь? — спросил граф на японском, но ответа на его вопрос не последовало. — Стало быть, нет. Соболезную вашей утрате всем сердцем. Ваш отец стал мне не только надёжным партнёром, но и хорошим другом. Я скорблю вместе с вами.       — Прошу прощения. — Гость поклонился. — Я прибыл без приглашения, но лишь для того, чтобы справиться о вашем здоровье. Вы написали письмо, но оно, к моему разочарованию, не удовлетворило меня. — Он сократил расстояние между ними, и только тогда увидел лицо господина К., бледное, словно напрочь лишенное цвета, обрамленное густой пеленой чёрных волос. Неизвестно, что поразило его больше, эта мертвенная бледность, или то, что лицо это нисколько не изменилось за прошедшие годы.       — Мне и впрямь нездоровится, — с печальной улыбкой ответил граф. — С приходом осени я всё больше времени провожу в постели. В такую рань в этих краях мы не встаём. Пройдёмте, завтрак уже подан. За завтраком хозяин дома ничего не ел, и весь его вид говорил о его недуге, так, словно сидеть за столом ему было совсем невмоготу. Глядя на это, новоприбывший гость даже почувствовал укол вины: он ехал сюда всю ночь, оскорблённый и переисполненный желанием увидеть лицо графа, который не соизволил появиться у них в такой важный день. Сейчас же его злость утихла, гнев ушёл, и он даже не мгновенье задумался, а стоило ли вообще срываться в такую даль.       — Право, мне уже чересчур неудобно, — проговорил он. — Видеть ваши страдания выше моих сил. Пожалуйста, отдыхайте. Я готов ждать вас до вечера или до того момента, пока вам не станет лучше.       В ответ на эти слова граф непринуждённо рассмеялся, хоть смех его и был слабым. Он замолчал и подал дворецкому знак, чтобы тот покинул комнату.       — Отчего же? Я вижу, вас привело сюда чувство столь сильное, что едва ли вас волновали причины моего отсутствия на похоронах вашего отца. Я не могу вас винить в этом, ведь я действительно был извещен, но не пришёл. Но, поверьте, юный господин, у меня на то были самые что ни на есть веские причины. И даже скажи я вам о них сейчас, вы не поверите или сочтёте меня умалишённым. Поверьте, я знаю, о чём говорю.       — Попробуйте же объяснить. Уверен, вы бы не пропустили столь важное для нашей семьи событие, не будь у вас этих причин. Я всем сердцем желаю понять вас.       Граф как-то странно смотрел на своего гостя и не торопился отвечать. На лице его всё ещё была эта лёгкая улыбка, но взгляд явно выражал сожаление и беспокойство. Возможно, он обдумывал способы уйти от ответа, или же подбирал слова, чтобы объясниться.       — Скажем… моё появление не принесло бы вам ровным счётом ничего хорошего.       — Прошу вас.       — Вы упорны. — Граф засмеялся. — Но я прошу вас принять тот факт, что объяснение моё может вызвать в вас непонимание или даже негодование, а потому я был бы глубоко признателен вам, если бы вы дали мне и себе время, прежде чем услышите ответ. Останьтесь у меня на пару дней. И мы обязательно поговорим.       Слова графа на первый взгляд звучали абсурдно, и, прежде чем на них ответить, юноша с минуту колебался. Но воспитание всё же взяло верх, и он смиренно согласился на предложение погостить в поместье несколько дней, невзирая на внутреннее сопротивление. На том и порешив, они покончили с завтраком, — во всяком случае, гость, — и распрощались, сразу после того, как рядом с ними возник дворецкий, чтобы отвести гостя в его покои. Граф же, сославшись на недуг, удалился в свои.       Шагая следом за дворецким, юноша рассматривал портреты на стенах: мужчины и женщины, в париках и без, красивые и не очень, старые и молодые, смотрели на него или даже будто бы следили за ним. Во мраке коридора, освещённые лишь светом свечей, их лица выглядели живыми и пугающе выразительными. Все эти люди, жившие когда-то, вероятно давно были погребены в землю, и от того создавалось впечатление, словно десятки мертвецов смотрят на него со стены. Тени от дрожащего пламени играли на их лицах, и иногда казалось, будто на них проскальзывает движение. В какой-то момент гостю даже показалось, что одна дама с худым лицом и острым подбородком проводила его взглядом.       — Ваша комната, — объявил дворецкий, открыв одну из дверей и приглашая войти внутрь.       Комната была на удивление светлой — яркое белое окно прямо по центру стены напомнило о том, что на дворе вовсе не ночь. Стены, обитые голубым шёлком, украшали вышитые белым цветы миндаля. За резной ширмой из тёмного дерева с узорами в виде ветвей и птиц, виднелась широкая кровать с балдахином. В воздухе витал лёгкий запах сухих цветов и воска — и гостю вдруг невероятно захотелось спать. Ещё недолго рассматривая зелёный лабиринт под окнами особняка, он почувствовал, что больше не может бороться со сном, и, будто позабыв обо всём на свете, с наслаждением улёгся в постель.       — Так почему вы не приехали?       — Видите ли, как я уже сказал, моё появление не принесло бы вам ничего хорошего. Прибудь я тогда на похороны вашего отца, и ваша жизнь бесповоротно изменилась бы. А я не мог этого допустить.       — Что это значит?       — Ваше место сейчас — здесь. И это единственная правда, которую вы должны знать. Наша жизнь сложена из мелочей, и мы не всегда придаём им значение, однако измени хоть одну из них — исход будет совсем иным. Один год назад… если бы ваш отец не отправился в деловую поездку в Париж, сейчас он был бы жив. Однако этого не должно было произойти, и вот вы здесь. Жизнь — как река, и человек не может менять её течение.       — Ваши слова звучат абсурдно… Вы получили письмо, а значит должны были приехать. Разве вы собственноручно не попытались изменить течение реки?       — Вам нужно отдыхать. Спите. Мы поговорим перед рассветом.       Наистраннейший сон снился ему, а по пробуждении, лишь открыв глаза, он явно чувствовал, что разговор этот состоялся на самом деле.       За окном уже царила ночь. Он вышел из комнаты, держа подсвечник в руке, и вдруг остро ощутил поглощающее его со всех сторон одиночество. Там, где заканчивался ореол тусклого света свечей, коридор уходил во тьму. Впереди была холодная чернота и за спиной — она же. Что он делал в этом богом забытом месте, в гостях этого странного графа… так ли сильно он был оскорблён и так ли сильна ему нужна была эта правда — в одно мгновенье всё вдруг потеряло смысл, и он стоял, потерянный и одинокий, посреди этого бесконечного коридора.       Он начал продвигаться по коридору фактически наугад. Неизвестно, сколько времени прошло, но, дойдя до конца, он вышел на лестницу, где в большое высокое окно светила яркая молодая луна, и холодный свет её вырисовывал стройную фигуру в чёрном, смотрящую на сад за стеклом. Юноша с облегчением выдохнул и спустился по лестнице.       — Вам уже лучше?       — Да, гораздо. Благодарю, — ответил граф, не оборачиваясь. — Хорошо ли спалось?       — Да. Не ожидал, что просплю весь день. Видимо, долгая дорога отняла у меня больше сил, чем я предполагал, поэтому прошу меня простить за столь долгое отсутствие. — Он неловко улыбнулся. — Признаться, мне снился странный сон. Будто мы с вами уже поговорили о том, зачем я сюда приехал. Кажется, я так сильно хотел получить ваш ответ, что не мог оставить вас в покое даже во сне.       — И как? Получили?       — Едва ли. Вы сказали, что моё место сейчас здесь, и что так должно было произойти. Было ещё что-то про реку… но я точно не помню.       — Жизнь — как река, и человек не может менять её течение. Вы об этом? — он наконец обернулся к гостю, и лишь слабую улыбку можно было различить на его лице, залитом лунным светом. — Да, я так сказал. Потому что ваша жизнь уже расписана от рождения и до самой смерти. Я видел её. И я знаю, что мне не следовало быть там в тот день. В противном случае, она сократилась бы до двадцати пяти лет. И, как я уже сказал, я не мог этого допустить.       — Право, что вы… — юноша сначала хохотнул, а потом, пытаясь осознать смысл услышанного, резко стал серьёзным. — Ваши слова уму непостижимы. Вы и вправду больны, мой друг. Не лучше ли послать за лекарем?       — Увы, лекарь нужен не мне. — Сожаление промелькнуло на лице графа, и он, полностью развернувшись, положил руку на плечо юноши. — Я знаю, вам сложно мне верить, но я видел этот день. Самое лучшее решение для вас — остаться здесь и ждать. Так вы сохраните жизнь себе и своим близким. Я готов принять на себя ваши гнев и боль, только бы вы послушали меня и остались здесь, где я могу присматривать за вами. Уверен, ваш покойный отец хотел бы того же.       — Да что вы несёте? — вспылив, он скинул руку графа со своего плеча и отступил на два шага назад. Этот разговор загадками и уклонение от ответов сначала нервировали его, а затем и вовсе заставили почувствовать себя частью чьей-то игры. — Откровенно скажу, мне неприятны ваши манипуляции и угрозы. Я лишь хотел узнать объективную причину вашего невежества, но теперь вижу, что вы, при всём моём уважении, не в себе. Мне правда жаль вас, и, если вы не против, в память о вашей дружбе с моим отцом, я хотел бы забрать вас в город, чтобы показать лекарю нашей семьи.       — Причина, по которой вы приехали ко мне, иная. Я ждал вас, и вот вы здесь. Вам вовсе не было нужды приезжать лично, чтобы выяснить, почему я отсутствовал в тот день, — граф тоже посерьёзнел. — Правда в том, что вы, как и ваш отец, умираете. И я — ваше единственное спасение.       — Вздор, — оборвал его юноша. — На рассвете я покину ваше имение. Если надумаете отправиться вместе со мной, начните собирать вещи.       Быстрым шагом он покинул лестницу, оставив за своей спиной такую же одинокую, как и раньше, тёмную фигуру в бледном свете луны. Вернувшись в комнату, он уже не мог спать, а потому остаток ночи провёл в метаниях по кровати. Изредка он подходил к окну и всматривался в горизонт, на котором каждый раз не было ни единого проблеска утра. Ожидание казалось ему невыносимым, и вот, когда забрезжила первая желтоватая полоска света на небосклоне, он собрался и незамедлительно покинул комнату.       Не имея ни малейшего желания завтракать, он всё же принял предложение дворецкого ради своих спутников, и тот накрыл стол ему и его людям. Когда последние уже подготавливали экипаж к отправке, юноша остановился во дворе под ивой и окинул взглядом особняк. Тысяча чёрных окон безмолвно смотрела на него, по-прежнему вселяя в сердце лишь тревогу и беспокойство. Хозяина дома видно не было. Он осведомился у дворецкого, стоит ли ждать графа, но тот ничего не ответил, лишь покачав головой.       Тогда, испытав ещё большее разочарование, чем до приезда сюда, он сел в дилижанс и, лишь небо начало окрашиваться в ярко-голубой, покинул поместье. В особняке, избегая попадающего в окно света, граф провожал экипаж спокойным взглядом.