Священный отряд: сердце зверя

Дверь с визгом распахивается, и волна спёртого воздуха — вонючего, как медвежья шкура — окутывает Зика. Здесь пахнет жареным салом, тминной настойкой и полом, который когда-то мыли пивом. Под потолком, увешанным пучками сушёного чеснока и сомнительными оберегами, коптятся масляные лампы. Их жёлтый свет дрожит на стенах, испещрённых дырами от кулаков и похабными надписями, которые никто не считает уже лет двадцать. За широкой, потёртой стойкой с выщербленным краем возвышается сам хозяин. Седой Лонни. Таверну он скромно назвал в честь себя. Его лицо будто вырублено топором, а усы кажутся готовыми ожить и самостоятельно налить посетителю кружку. Столы стоят в хаотичном порядке: один покосился, как пьяный стражник, другой покрыт царапинами, напоминающими то ли руны, то ли следы особенно азартной игры в кости. В углу на скрипучем помосте бренчит уставший бард — его песня тонет в гомоне голосов, хрусте свиных ушей и звоне кружек. Лонни поднимает взгляд и замирает, увидев Зика. — Мужик… — он медленно ставит кружку на стойку, прищуривая единственный глаз. — Что, чёрт возьми, у тебя с лицом? Кожа Зика красная, бугристая, будто её сняли, поджарили на раскалённой сковороде и натянули обратно. Веки неестественно оттянуты, губы — два бледных рубца, а уши напоминают обугленные грибы. — Титаны три месяца назад, — хрипло отвечает Зик, плюхаясь на табурет. Его голос звучит так, будто сквозь горло протащили раскалённые угли. — Решили, что я недостаточно… прожарен. В таверне повисает тишина. Даже вечно пьяный завсегдатай у дальнего стола перестаёт жевать свою вонючую трубку. Лонни медленно наливает в глиняную кружку что-то густое и тёмное, пододвигает её Зику. — Это бесплатно. Потому что, чёрт побери, даже я теперь буду видеть тебя в кошмарах. Зик хрипло смеётся: — Не переживай, старик. Главное, что хуй на месте. Завсегдатай в углу, наконец, выдавливает многозначительное: — Блять… Лонни вздыхает, тянется за бутылкой покрепче: — Ладно, мужик. Рассказывай. Каково это — быть жареным? Зик прищуривается, насколько это теперь вообще возможно: — А ты когда-нибудь жарил мясо, пока оно не начало просить тебя остановиться? Лонни задумывается: — Нет. — Ну вот, — Зик отхлёбывает из кружки. — А теперь представь, что мясо — это ты. Завсегдатай в углу бледнеет и резко хватается за свою кружку. Лонни качает головой: — Чёрт… Ладно, сегодня пьём за тебя. Как звать-то? — Вилли Тайбер, — выпаливает Зик первое, что приходит в голову. — За Вилли Тайбера! — нестройно кричат в таверне. А Зик сидит и ухмыляется — потому что если уж тебя поджарили титаны, надо хотя бы уметь подать это как историю. Дверь открывается с треском, впуская троих новоприбывших: Конни, Сашу и Жана. Они вваливаются внутрь, скидывая с плеч плащи, пропитанные потом и пылью тренировочных площадок. Лица у всех троих серые, как выжатые тряпки. — Ты видел этого психа?! — Конни валится за ближайший стол, хватаясь за голову. — Это уже не тренировки, а садизм чистый! Саша, тяжело дыша, машет рукой в сторону барной стойки, показывая Лонни три пальца — мол, три пива. — Он нас с утра до ночи гоняет, — хрипит Жан, растирая плечо. — Как будто завтра последний бой, а не обычная вылазка. Зик, сидящий с кружкой в обожжённых пальцах, приподнимает голову. Слушает. — Говорю же, с ним что-то не так, — Конни стучит кулаком по столу. — Раньше хоть объяснял, зачем эти марш-броски, а теперь просто орет: «Бегите быстрее, или все умрем!» — Может, правда все умрем? — Саша хмуро отхлебывает пиво. — Да ну тебя, — Жан морщится. — Он просто помешался. Зик медленно ставит кружку. В разговор внезапно вмешивается Лонни: — А может, в кои-то веки Эрвин прав? Трое оборачиваются, впервые замечая бармена. Конни морщит нос. — Вы думаете, он вас мучает просто так? — голос Лонни звучит тихо, — Он не псих. Он единственный, кто видит дальше ваших жалких «ой, устал, ой, тяжело». Жан переглядывается с остальными. — И что он там видит? — То, что вы все умрете, если будете слабыми, — Лонни пожимает плечами. — А он не хочет, чтобы вы умерли. Вот и гоняет. Конни открывает рот, чтобы возразить, но Саша вдруг задумывается. — В этом есть смысл. Лонни фыркает. — Ну вот, заходите за советом, сегодня — бесплатно. Может, еще по кружке налью, пока не передумали? Трое переглядываются. — Давай, — вздыхает Жан. — Все равно завтра Эрвин снова нас убьет. Зик прячется за кружкой, но в его глазах — что-то вроде удовлетворения. Наконец-то кто-то начал думать. Старик выносит разведчикам пива, а потом возвращается за стойку и прищуривает единственный глаз: — Возвращаемся к тебе, Вилли — обугленный странник. Откуда ветер тебя занёс? Зик медленно поворачивает голову, его обгоревшие веки приподнимаются: — Из Утопии. — Утопии? — Лонни ставит кружку со звоном. — Той самой, где эпидемия? Как его там… Бешенства. Говорят, зараза по воздуху перемещается и окрестную скотину сводит с ума. Ядовитый там воздух. Зик пожимает плечами. — Не такой уж он и ядовитый. Если не дышать. Лонни смеётся: — Ну и зачем ты тогда здесь, в столице? Решил прогуляться по местам былой славы, или снова попытать счастья в армии? — Проездом. — Зик делает глоток, его обожжённое горло с трудом проглатывает жидкость. — Держу путь на юг. — На юг? — переспрашивает Лонни. — А что на юге? — Море. — Море? — Лонни медленно ставит бутылку. — Ты хочешь сказать… — Да. То самое. — Зик смотрит куда-то сквозь стены таверны. — Говорят, оно синее. Синее, чем небо в самый ясный день. И бескрайнее. Один из посетителей, молодой паренёк, вдруг встаёт: — Но… Но там же… — Да, — перебивает его Зик. — Там смерть. Но если не рисковать… как узнать, что там, за краем? Лонни долго смотрит на Зика, потом вдруг хватает бутылку и наливает всем присутствующим: — Ну что ж… Выпьем за мечту обугленного дурака! Зик поднимает свою кружку, и впервые за вечер его лицо освещает что-то вроде улыбки. — Слушай, а ты видел, что с животными в Утопии? Говорят, что весь север охвачен болезнью. Птицы летают гигантскими косяками, лошади сбрасывают наездников и убегают в лес, дикие звери в города выходят. — Не видел. Брехня это всё. — Зик фыркает. — Были бы они больны, так помирали бы. А так, вроде, не мрут. — Может, рано ещё. — Лонни морщит блестящий от жира нос. — Не хочу свою кобылу потерять. Она у меня старая, хромая, но любимая. Мы с ней столько прошли. Да и без мяса в королевстве будет тяжко. — Говорят, что кобыл не трогает, только коней. — Чёрт! — вдруг восклицает Жан. — Завтра вечером же прием в честь дня рождения командора. Так что, возможно, утром он будет занят. Хозяин, нам ещё по одной! — Вы решили подарить Эрвину Смиту похмельное омбре утром? Оригинально. — Лонни весело фыркает, но пиво наливает. Зик опускает глаза, губы трогает легкая улыбка. День рождения, значит… Как чудесно. Тихий шорох за окном поначалу тонет в гуле голосов и звоне кружек. Но звук нарастает. Сначала как шелест сухих листьев, потом как треск горящего дерева, и наконец превращается в оглушительное хлопанье тысяч крыльев. Зик перестаёт вертеть кружку в пальцах. Его взгляд медленно поднимается к запотевшему окну. — Вы слышите? — бормочет кто-то из завсегдатаев. Лонни резко оборачивается к окну, его усы дёргаются. Стекло начинает дрожать. По нему бегут трещины. Огромная стая воронов обрушивается на таверну, как живая туча. Они бьются в стёкла, скребут когтями по ставням, их крики сливаются в один пронзительный визг. — И до нас добралось! — Лонни хватает ружьё из-под стойки. Окно разлетается вдребезги. Первая ворона врывается внутрь, за ней — десятки, сотни. Они кружат под потолком, сбивая лампы, роняя пучки чеснока. Тень от их крыльев пляшет по стенам. Последний глоток пива. Горький, тёплый. Зик ставит кружку на стол, не обращая внимания на хаос вокруг. Вороны бьются о стены, кружат между балок, выхватывают когтями куски хлеба со столов. Перья, крики, треск ломающейся мебели. Лонни орёт что-то про «проклятых тварей», кто-то уже залез под стол. Зик встаёт и идёт к двери. Птицы не трогают его, они расступаются, как перед своим. Их крылья скользят в сантиметре от его обугленной кожи, но не касаются. Дверь хлопает за его спиной. Зик останавливается. Над таверной — живая буря. Тысячи птиц кружат в идеальном ритме, сливаясь в огромную, пульсирующую тень. Они движутся как единое существо: то сжимаясь в чёрный шар, то растекаясь по небу живыми волнами. Зик смотрит, не мигая. — Знаешь, твоя тяга к пафосным жестам однажды сведет всех нас в могилу. Зик оборачивается: на углу трущоб стоит высокая фигура в капюшоне. — Я рад, что ты получила записку. — Зик шагает вперед и порывисто обнимает Елену. Та замирает на несколько секунд, а потом неловко хлопает его по спине. — Да, но я не думала, что знак над таверной будет настолько… Экстравагантным, кхм. За мной следят, так что постарайся быть лаконичным. — Так давай с ними познакомимся. — Зик! — Елена шипит. — То, что ты не умер, не повод продолжать пытаться. Они вооружены до зубов. — Да ладно. Когда меня это останавливало? Лицо начинает дымиться, руки тоже. Елена закатывает глаза и скрывается в тени подворотни, Зик идет за ней с азартом. Драться хочется. До крови пиздиться, до хруста костей и щелчка вывернутых коленных чашечек. Зик чувствует, как по спине пробегает знакомый зуд — это адреналин, горячий и едкий, как его собственная кровь. Он хочет драки. Не просто перепалки, а настоящей мясорубки, где можно будет размозжить кулаки о чужие зубы, почувствовать, как трескаются рёбра под его ударами. Елена исчезает в тени, но он уже не смотрит на неё. Его внимание приковано к крыше, к тихим, осторожным шагам на черепице. — Эй, крысолов! — Зик внезапно кричит в ночь, широко раскинув руки. — Тебе что, сверху виднее?! Тишина. Он наклоняется, поднимает с земли камень — гладкий, увесистый. Вращает его в пальцах, ощущая шероховатость. — Ну же! Давай познакомимся… Камень взлетает вверх, описывает дугу — и бам! — попадает точно в цель. Раздаётся приглушённое ругательство, слышен звук спотыкающегося тела. Черепица трещит под ногами. Силуэт в чёрном выпрямляется на гребне крыши. — Наконец-то, — Зик скалится. Его кожа больше не дымится, она зажила, будто и не было ожогов. Но внутри всё ещё горит. Преследователь не говорит ни слова. Он просто прыгает вниз, приземляясь мягко, как кошка. В руках — два коротких клинка, на бедрах закреплены револьверы. Военная полиция. Зик радостно растирает кулаки. — О, с игрушками! Ещё лучше. Елена из темноты глухо стонет: — Тебе пять лет? Но он уже не слушает. Первый удар клинка рассекает воздух у его горла — он отклоняется, чувствуя, как ветерок от стали щекочет кожу. — Давай же, — шепчет он, подставляясь под следующий удар. Клинки сверкают, Зик смеётся, и ночь взрывается звоном металла, хрустом костей и его собственным, хриплым: — Вот, молодец, давай ещё! Или плохому танцору яйца мешают? Клинок впивается в щеку Зика. Кровь брызжет на камни, но уже через секунду рана шипит, рубцуется и затягивается, будто её и не было. — Что за… — полицейский не успевает договорить. Зик, не моргнув, хватает его за горло и впечатывает в землю. Череп с глухим стуком бьётся о булыжник. — А теперь, — Зик приподнимает кулак, — давай познакомимся ближе. Удар. Хруст носа. Ещё удар. Выбитые зубы цокают по подворотне. Полицейский дёргается, пытается вырваться, но Зик уже вошёл во вкус. Его кулаки опускаются с мокрым чавканьем, превращая лицо под ним в месиво из крови, слюны и осколков костей. — Зик! Хватит! — Елена выскакивает из тени, хватает его за плечо. Он замирает. Дышит тяжело. Смотрит на свои окровавленные руки, на бесформенное нечто под ним. — Кажется, перестарался. Полицейский ещё жив, его тело дёргается в агонии, но лица больше нет. — Чёрт… — Елена бледнеет. — Он же был… — Вооружён до зубов? — Зик встаёт, отряхивается. — Теперь, наверное, только до десён. Елена смотрит на него с усталостью. — Ты… Конченый. Зик ухмыляется. — Спасибо. Где-то в переулке раздаётся свист. Другие полицейские уже близко. — Ты не хочешь свалить отсюда? — меланхолично спрашивает Елена. — Или тебе принципиально отмудохать каждого полицейского в городе? — Каждого, кто преследует нас. Свист превращается в топот. Из переулков, с крыш, из-за углов выскакивают фигуры в черных мундирах. — Стоять! — орет кто-то, но Зик уже рвется вперед. Первый выстрел. Пуля прошивает плечо. — Давай же! — Зик смеется, подставляя грудь под второй выстрел. Ножи сверкают в воздухе. Один вонзается ему в живот, другой — в бедро. Зик даже не останавливается, вырывает клинки и швыряет их обратно. — Вы что, не умеете биться без игрушек?! Один из полицейских, здоровый детина с дубиной, бросается на него. Зик встречает его ударом головой в нос — хруст, кровь фонтаном. Сзади кто-то хватает его в захват. Зик резко бьет назад локтем — слышен хруст ребер. Он не чувствует усталости. Каждый удар, каждая рана только подстегивают его. Полицейские валятся один за другим. Кто-то с вывернутой рукой, кто-то с разбитым лицом. Он только входит в раж, но преследователи заканчиваются. Всего пятеро. Какая скука. Последний, молоденький, дрожит, подняв руки. Зик замирает. Смотрит на свои окровавленные кулаки. На округу, усеянную телами. Пацан вдруг срывается с места и бежит вперед. Зик вздыхает, вытаскивает у трупа револьвер из кобуры и прицеливается. Выстрел. Тело падает замертво. Он оборачивается к Елене: — Знаешь, мне кажется, мы привлекли ненужное внимание. — Правда? Как же это могло случиться, не подскажешь? — она саркастично корчится. — Тут недалеко есть подвал. Обсудим всё там. *** — Если ты считаешь, что на катере легко добраться до острова по ледяному морю — ты очень ошибаешься. Где тебя носило? — Елена зажигает лампу и плотно закрывает небольшие ставни подвала. У неё тут целый склад бумаг, записей и чертежей. — Долгая история. Где катер? — Зик шмыгает носом и садится за стол. На пергаменте нарисован глазной нерв. — Там, где я его оставила. Недалеко от Квинты. — Елена садится напротив. — Мне нужны объяснения, Зик. Пик забыла упомянуть, что твоя мать жива и заправляет местным культом. Как и забыла упомянуть, что ты отдал прародителя инвалиду. — Инвалиду? В каком смысле? — у Зика перехватывает дыхание. — Леви Аккерман безрукий и безногий слепой инвалид. Зик вскакивает, опрокидывая стул. Его руки дрожат, в глазах — дикая смесь неверия и ужаса. — Ты лжешь. Елена лишь хмуро сдвигает брови, доставая из груды бумаг потрёпанный лист с гравюрой: на ней изображён Леви Аккерман — точнее, то, что от него осталось. Безрукое, безногое тело, закутанное в парадный плащ, пустые глазницы, устремлённые в небо. Толпа вокруг ликует, бросая цветы к его инвалидной коляске. — «Герой, принесший себя в жертву ради человечества», — цитирует она заголовок. Зик хватает лист, бумага рвётся в его пальцах. — Нет… — Они сделали из него символ, — Елена говорит тихо, но чётко. — Живое доказательство победы. — она перебирает другие бумаги, — Нигде нет отчётов о его лечении. Великий победитель звероподобного теперь ходит под себя в утку и пытается покончить с жизнью, дотянувшись до иголки на тумбочке. Только парадные выезды раз в год, когда его выкатывают перед толпой, как чучело. Зик вдруг резко разворачивается и бьёт кулаком в стену. Кровь остаётся на дереве, но он не чувствует боли. — Мы не… — голос его срывается. — Мы не калечили его! Елена молча поднимает ещё один документ — медицинское заключение с печатью командования. — Тогда кто? Тишина. Зик медленно сползает на пол, спина его судорожно дёргается. — Они… — он вдруг понимает. — Они сделали его инвалидом после. Чтобы он не смог… Чтобы он не… — Чтобы он не рассказал правду, — заканчивает за него Елена. — И чтобы народ видел не живого человека, а святого мученика. Удобно, да? Зик закрывает лицо руками. — Где он сейчас? — За городом, с королевой. Она повезла его на море, завтра к вечеру должны вернуться. Нас ждет очередной фарс на дне рождении Эрвина. — Елена постукивает пальцами по дереву. — Твоя мать меня подозревает. Думаю, этих молодцев прислала именно она. Не Эрвин. Эрвин меня лично в сиделки к Аккерману нанял. Соберись. Нам нужно придумать план. — Уходя гасите всех. — фыркает Зик. Елена закатывает глаза. — Ты тупой? Вы не смогли их загасить вместе с отрядом, решил, все же, позволить аборигенам попрыгать на своем трупе? Сейчас ты успокоишься и включишь голову. Это замечательно, что ты научился разговаривать с воронами и договариваться, какой дом обгадить до фундамента, но город набит военными. За три месяца они восстановили один квартал силами подчиненных Дины. Насколько я поняла, это те, что были колоссами. И уж они-то умеют отлично держать в руках оружие любого толка. А их командир Дине в рот заглядывает. — Кто такой? — Зик хмурится. — Арес. Фамилии не знаю. Он сопровождает её везде. Это не все. — она придвигает к Зику чертеж глазного нерва. — Твоя мать за городом проводила так называемую исповедь с отпущением грехов. После неё у Леви дымились глаза, как у титана. Она что-то добавила в так называемый священный напиток. Есть идеи что это может быть? — Нет. — Зик хмурится сильнее. — Если его ослепили через выжигание, то это невозможно. Елена усмехается. — Ты не поверишь, но возможно. Еще неделю назад у него вместо глаз были одни белесые белки, а теперь есть радужка и зрачок. И он видит темные и светлые пятна. — Невозможно. Зик мотает головой. В голове всплывают смутные очертания леса, мама, шприц, почему-то Кенни Жнец рядом. Странный сон. Или не сон? — Если ты хочешь вытащить Леви, то лучше, чем завтра, момента не придумать. Все соберутся в отстроенном королевском дворце и будут пить до рассвета за здравие сиятельного командора. Аккермана снова заставят говорить речь, а потом о нем забудут, как забывают всегда. Представляешь, на некоторых приемах его закатывают за стол, но меня не подпускают, и он сидит по несколько часов кряду без возможности попробовать то, что на тарелке и в стакане. Иногда бывшие кадеты вспоминают и пытаются помочь, но он кусается и просит забрать домой. Зрелище не из приятных. Внутри Зика жжет, клокочет. Хочется разнести эту чертову столицу до основания, но разве он может один? Не может. Учитывая количество военных, тут даже звери не помогут. Черт. Черт! — Полагаю, нам нужен будет некий отвлекающий маневр? — Зик жует губы. Думай. Раны Леви уже заживали. Думай. От чего они заживали? Что именно случилось в те дни? Кажется, будто это происходило по воле фатума, а не подчиняясь логике. Но Дина знает секрет. Значит, его знает и Зик, просто пока не догадался. — Ты же не можешь просто взять, и забрать Аккермана, не покрасовавшись? — Елена кисло улыбается. — Я так и думала. Оставляю отвлекающий маневр на твое усмотрение. В принципе, засрать королевский дворец птичьим пометом не такая уж и плохая идея… По крайне мере, это оригинально.