like if you hold me without hurting me, you'll be the first who ever did

— Ты опоздал, – голос прозвучал из глубины комнаты, низкий, резонирующий, лишённый интонаций, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды, предвещающую ураган.       Отец не поднял глаз от разложенных перед ним бумаг. Его кабинет был образцом контролируемой мощи: стены, обшитые тёмным дубом, монументальный письменный стол, за которым он казался меньше, чем был на самом деле, и гигантское панорамное окно во всю стену, за которым клубился серый, промозглый Сеул, смываемый бесконечным осенним ливнем. Город выглядел как размытая акварель, смазанная потоками воды по стеклу.       Хисын прошёл через весь кабинет, его шаги глухо отдавались по тёмному паркету, и опустился в кресло напротив стола. Движение было плавным, почти ленивым, тщательно отрепетированным спектаклем безразличия. Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, положил руки на подлокотники, позволив взгляду скользнуть мимо отца к тому самому окну. Весь его вид – от слегка растрёпанных, ещё влажных от дождя волос до небрежно расстегнутой верхней пуговицы рубашки – кричал о пресыщенности и глубокой, костной скуке. — Опоздал, – повторил он тем же бесцветным тоном.       Только тогда Ли Чжунхо оторвал взгляд от документов. Он отложил в сторону толстую папку с золотым тиснением, медленно снял очки и сложил их. Его лицо, отшлифованное годами власти и абсолютной уверенности в своей правоте, было маской благородного презрения. Глаза – почти точная копия хисыновых, того же разреза, того же тёмного оттенка, только вымороженные до состояния ледников, – скользнули по сыну, оценивая, отмечая недостатки. — Безрассуден и глуп, как обычно. О последствиях не задумывался? – спросил он, и в его голосе не было вопроса, лишь констатация факта. — Зачем ты меня позвал? – отрезал Хисын, наконец переведя тяжёлый, усталый взгляд на отца. Он чувствовал, как под тонкой тканью пиджака напрягаются мышцы спины, но его поза оставалась расслабленной, почти вызывающей.       Отец хмыкнул, коротко, сухо, как щелчок затвора. Его взгляд задержался на шее сына, на крошечном, едва заметном синяке, тёмно-лиловом пятнышке, которое выглядело особенно дерзким на фоне белоснежного воротника и бледной кожи. След. Отметина. Доказательство принадлежности к чему-то живому, неподконтрольному. — Тебе не надоело играть в школьного учителя литературы? – начал он, разводя руками, словно демонстрируя абсурдность ситуации. — Такие перспективы, инвестиции, которые мы вложили в твоё образование, а ты копаешься в пыльных томах и пишешь стишки. Перспективы, Хисын. Их не купишь за сантименты. — Ты прекрасно знаешь мой ответ, – голос Хисына оставался плоским, но в нём послышалось первое, едва заметное напряжение, тончайшая трещина в ледяной броне. — И он меня не устраивает, – отец откинулся в своём кресле, которое мягко вздохнуло под его весом. — Я не молод, Хисын. А ты, к моему огромному сожалению, мой единственный наследник. Как бы сильно я не желал другого исхода.       Хисын отвернулся к окну, к бесконечному дождю. Эта пластинка трещала годами – одни и те же слова, та же мелодия разочарования и долга. Она вызывала не ярость, а глухое, тошнотворное раздражение, как назойливый комар в тёмной комнате. — Мне надоело играть с тобой в эти игры, – голос отца стал тише, но от этого только опаснее. — Ты на последнем курсе. Неужели хочешь вылететь? Я просто перестану оплачивать твою учёбу, и что будет тогда, а? Будешь ночевать в парке и кормить голубей своими сонетами?       Хисын фыркнул, коротко, презрительно. Звук был резким в тишине кабинета. — Забирай у меня всё. Мне ничего от вас не нужно. Я давно это сказал. Откажись от меня. Ты и так никогда не считал меня сыном.       Ли Чжунхо тяжело вздохнул, приподняв одну идеально ухоженную бровь. Он молча потянулся к центральному ящику стола, щёлкнул замком, извлёк оттуда простой белый конверт без пометок. Конверт скользнул по полированной поверхности стола, остановившись прямо перед Хисыном. — Я рад, что в твоём окружении, наконец, появился человек, мыслящий здраво, – произнёс отец, и в его голосе зазвучала та особая, маслянистая надменность, которая всегда предшествовала удару. — Хоть кто-то, кто думает о последствиях. Пак Чонсон оказался таким же пропащим, как и ты. Только его папаша бесхребетный, повелся на поводу у мальчишки, обрекая весь семейный бизнес на медленный крах. Жалкое зрелище.       Хисын нахмурился, его пальцы, лежавшие на подлокотниках, непроизвольно сжались. Он взял конверт, ощутив его невесомость, и медленно, с преувеличенной небрежностью, вскрыл его. Внутри лежали фотографии. Не цифровые распечатки, а качественные, глянцевые снимки, сделанные длиннофокусной оптикой. На первых двух – размытый, тёмный сквер, силуэты под фонарём. На одном два человека стоят лицом к лицу, на другом – они сливаются в поцелуе. Июньская ночь. Тот самый поцелуй. Даже в полутьме были видны характерные квадратные очки, запутавшиеся в волосах у одной из фигур. Его очки. Очки Джеюна.       Под ними – ещё снимки. Чёткие, ясные, будничные. Шим Джеюн, выходящий из главного корпуса университета, с рюкзаком, небрежно закинутым на плечо, щурящийся на солнце. Джеюн в библиотеке, склонившийся над конспектом, покусывающий кончик ручки. Джеюн в кафе, за столиком с Ким Сону, запечатлённый в момент смеха, счастливый и беззаботный. Кадр за кадром, день за днём. Наблюдение. Съёмка. Досье.       Волна животного, первобытного страха, холодная и липкая, поднялась от самого основания позвоночника и накрыла Хисына с головой. Он почувствовал, как желудок сжимается в болезненный, тошнотворный комок, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Он предполагал, что нечто подобное может случиться, строил в голове мрачные сценарии, но реальность оказалась хуже. Гораздо хуже. Это была не угроза – это была демонстрация силы. Спокойная, методичная, абсолютно беспощадная. Даже угрозы Сонхуна в последних сообщениях, эти ядовитые намёки, не подготовили его к такому – к этому холодному, документальному вторжению в самую сердцевину его хрупкого, только что родившегося мира.       Он сделал глубокий вдох, заставил пальцы не дрожать, аккуратно вложил фотографии обратно в конверт и сунул его во внутренний карман пиджака. Потом поднял глаза на отца. Его лицо было маской спокойствия. — И что? – спросил он, и его голос прозвучал чуть хрипло, но твёрдо. — Я не господин Пак, – отец откинулся, сложив руки на животе. — Мне моя репутация дорога. Я не позволю тебе запятнать наше имя, связавшись с этим… мальчишкой. С иностранцем. С тем, чьи намерения, как минимум, сомнительны.       Хисын медленно покачал головой, его взгляд снова уплыл в окно, к стекающим по стеклу потокам воды. — Неужели ты хочешь потерять сейчас всё, что имеешь? – продолжил господин Ли, его голос приобрёл оттенок почти что отеческого, ядовитого сожаления. — Мать тобой тоже недовольна. Очень недовольна. — Вы никогда не были мной довольны, – отрезал Хисын, не глядя на него. — Я привык.       Отец пренебрежительно фыркнул, повернулся к массивному шкафу из красного дерева, что стоял за его спиной, будто ища вдохновения или просто давая сыну время осознать безвыходность положения. — Этот мальчишка… Шим Джеюн, – заговорил снова, уже глядя на полки с книгами, которых никогда не открывал. — Второкурсник математического факультета. Подающий надежды, как говорят. Родился и вырос в Австралии, с отличием закончил школу. Мечтательный взгляд, прямолинейный. Наивный, – он повернулся назад, сложив пальцы «домиком» перед собой, и теперь его взгляд, полный холодного, аналитического интереса, был прикован к Хисыну. — Хочешь разрушить его жизнь, Хисын? – спросил Чжунхо тихо, и в этом вопросе была стальная хватка, а не забота. — Потому что это ты и делаешь. Своим эгоизмом. Своим… увлечением.       Хисын опустил глаза, уставился в идеальную полировку паркета, в которой тускло отражался свет люстры. Нет. Разрушить жизнь Джеюна он хотел бы в последнюю очередь. Это было единственное, что оставалось неприкосновенным в его чёрной, запутанной вселенной. — Ты вроде умный парень, – продолжал отец, его тон стал деловым, как будто он вёл переговоры о слиянии компаний. — Не в отца, конечно, но соображаешь. Давай так: разберись с этой… ситуацией. До конца месяца. Цивилизованно. Без истерик. Иначе твоему Шиму придётся искать университет в другой стране. Канада, например. Или Европа. Я позабочусь о том, чтобы ему там было комфортно. Стипендия, общежитие. Всё будет оформлено красиво. — Что ты хочешь? – резко прервал его Хисын, подняв голову. Его глаза, обычно такие же ледяные, как у отца, теперь горели тёмным, приглушённым огнём. — Нет, сынок, – отец покачал головой, на его губах играла тонкая, безрадостная улыбка. — Вопрос в том, чего хочешь ты. Краха? Позора? Ты и так позор нашей семьи. Ты пал ниже, чем это вообще можно было представить. Ты – ничтожество, Хисын. Жалкая, сентиментальная ошибка.       Слова впивались, как лезвия, но боль от них была тупой, знакомой. Гораздо острее, мучительнее была та жгучая, всепоглощающая тревога за того, кто сейчас, наверное, сидел в их комнате с Рики, ничего не подозревая, и ждал его. Трепетная, хрупкая, невероятная любовь, которая поселилась в его разбитой груди, кричала в нём, требуя действия, защиты. — Этот мальчишка будет страдать из-за тебя, Хисын, – голос отца прозвучал как приговор. Он встал со своего стула. — И ты это знаешь.       Хисын резко поднялся, стул отодвинулся с резким скрипом по паркету. Он больше не мог сидеть. Он стоял теперь, почти вровень с отцом, и они измеряли друг друга взглядами через ширину полированной столешницы. — Ты можешь лишить меня всего, – произнёс Хисын чётко, отчеканивая каждое слово, глядя не на отца, а куда-то в пространство за его головой. — Квартиру, деньги, наследство, имя. Но его не трогай.       В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным стуком дождя в стекло. Ли Чжунхо замер, его лицо выражало целую гамму эмоций: лёгкое удивление, быстро сменившееся раздражением, а затем – холодным, безжалостным пониманием. — Вот как, – протянул он медленно, поворачиваясь к стоящему у стола массивному ящику с сигарами. Он неспешно выбрал одну, обрезал кончик, раскурил. Пахучий, густой дым медленно пополз к потолку. — Так этот мальчишка действительно для тебя не просто забава. Беда. Большая беда, – он сделал паузу, делая неглубокую затяжку, изучая сына сквозь дымную завесу, словно рассматривал редкий, опасный экспонат. — Мы не наивны, Хисын, – заговорил Чжунхо снова, его голос приобрёл отчётливо менторские, разъясняющие нотки. — Ты тратишь ресурсы. Время, которое должно уходить на подготовку к магистратуре и стажировке в юридическом отделе. Эмоциональную энергию, которую следует направлять на построение связей, на карьеру. На… – он брезгливо поморщился, — на сомнительные эксперименты с собственной идентичностью.       У Хисына внутри всё закипало – ярость, унижение, страх. Но на поверхности оставался лишь лёд. Лёд и пустота. — Моя личная жизнь не является корпоративным активом, – произнёс он сквозь стиснутые зубы. — Всё, что связано с тобой, является активом семьи Ли, – парировал отец, его голос стал твёрже. — И репутационным риском. Ты – наша инвестиция. Долгосрочная, стратегическая. И инвестиция не должна обесцениваться из-за импульсивных, эмоциональных решений. Особенно таких… деструктивных. — Он не имеет к бизнесу никакого отношения! – голос Хисына дрогнул, в нём прорвалось отчаяние. — Любопытно, – отец поднял бровь, в его глазах вспыхнул холодный, почти научный интерес. Он приблизился к столу, опёрся на него ладонями, и его голос снизился до опасного шёпота, который был страшнее любого крика. — Я не буду спрашивать о природе ваших отношений. Это не имеет значения. Значение имеет только то, что это отвлекает тебя от цели. Мешает. Демонстрирует слабость. — Что вы предлагаете? – спросил Хисын, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он понимал, что отец ведёт его к заранее подготовленной развилке. — Прекратить, – ответил Ли Чжунхо просто, будто речь шла о закрытии нерентабельного филиала. — Вежливо, без скандалов, чтобы не портить ему нервы. Если необходимо, мы можем оказать ему протекцию – тот самый перевод. Канада – хороший вариант. Чисто, цивилизованно. Создадим ему все условия для успешной карьеры. Вдали от тебя. — Нет, – слово вырвалось у Хисына резко, коротко, как выстрел. Оно прозвучало громче, чем он планировал, эхом отразившись от деревянных панелей.       Отец замер. Лёгкое, почти призрачное удивление мелькнуло на его лице, прежде чем смениться раздражением, переходящим в гнев. — Повтори, – потребовал он, и в его голосе впервые зазвучала сталь.       Хисын сделал шаг вперёд, через незримую черту, разделявшую их. Теперь они стояли почти нос к носу, разделенные только столом. И Хисын, к своему собственному удивлению, был чуть выше. Он смотрел отцу прямо в глаза, в эти ледяные зеркала, в которых не отражалось ничего, кроме собственного величия. — Я сказал: нет, – повторил он чётко, холодно. — Это не предмет для обсуждения. Он не уедет. И я не откажусь.       Усмешка на лице отца исказилась, стала неприятной, почти зверской. Он резко выпрямился, обошёл стол и встал перед сыном, нависая, используя всю силу своего авторитета, своего физического присутствия. — Ты понимаешь последствия? – прошипел он. — Всё, что у тебя есть: твоё содержание, квартира в том доме, обучение в СНУ, доступ к нашей сети контактов, будущее в совете директоров – всё это предоставляется при одном условии: беспрекословное следование семейной стратегии. Ты готов променять это всё на… этого мальчика? На временное увлечение, на юношеский бунт?       Хисын чувствовал, как адреналин колотится в висках, но вместе с ним пришло и странное, почти эйфорическое спокойствие. Вот он – выбор. Чистый, беспримесный, лишённый полутонов. Не между плохим и хорошим, а между тем, что было навязано, и тем, что было выбрано сердцем. — Он не временное увлечение, – сказал Хисын, и его голос звучал тихо, но с непоколебимой уверенностью, которая родилась из той самой пустоты, где раньше обитала только ненависть. — Это… первый в моей жизни осознанный выбор. Мой. Только мой.       Гримаса холодного, бездонного презрения исказила благородные черты Ли Чжунхо. Он не сдержался. Ладонь, тяжёлая, увесистая, со свистом рассекла воздух и со всей силы врезалась Хисыну в щёку. Звук удара – сухой, резкий, как выстрел, – разорвал тишину кабинета. Голова Хисына дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, по щеке разлилось жгучее, унизительное тепло, быстро переходящее в боль. Он пошатнулся, но устоял, не отступил ни на шаг, не поднял руки, чтобы защититься. Он просто стоял, глядя в пол, чувствуя, как внутри, под грудиной, сжимается что-то острое и болезненное – большая, чем от пощёчины. — Сентиментальный романтизм, – прошипел отец, его дыхание сбилось, в глазах горел чистый, неприкрытый гнев. — Болезнь слабых. Я даю тебе время до конца месяца. Исправь ситуацию. Самостоятельно. Или мы исправим её за тебя. Более жёсткими методами. И поверь, это будет сделано якобы для его же блага. Ты свободен.       Хисын не сказал больше ни слова. Он развернулся на каблуках, его движения были резкими, но чёткими, и вышел из кабинета, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком.       Мраморный холл головного офиса «Ли энд Партнерс» был пуст и безмолвен в этот поздний час. Его собственные шаги гулко отдавались под высокими потолками, смешиваясь со звуком дождя, бьющего в стеклянный купол. Он дошёл до лифта, нажал кнопку, вошёл в холодную, зеркальную капсулу. Только когда двери закрылись, отрезав его от внешнего мира, он позволил себе облокотиться на стену, закрыть глаза и сделать глубокий, дрожащий вдох.       Тело начало трясти – мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самого нутра. Не от страха перед отцом. От страха за него. За Джеюна. Перед его внутренним взором встало не лицо отца, искажённое яростью, а лицо Шима – сонное, доверчивое, с помятыми после сна волосами и следами от дужек очков на переносице. И фраза, которую он бросил в лицо отцу, обрела окончательный, пугающий и освобождающий смысл: «Мой выбор». Он сделал его. Теперь ему нужно было защитить то, что он выбрал. Но как? Как обезопасить солнечного, прямого, наивного Джеюна от подлых, изощрённых атак из тени?       Руки дрожали, когда он вытащил телефон из кармана. Экран светился в полутьме лифта. Он нашёл в контактах номер, набрал. Долгие гудки. Наконец, на том конце провода подняли трубку. — Ли, – прозвучал ровный, спокойный, всегда собранный голос Пак Чонсона. — Джей, – голос Хисына сорвался, он с трудом выдавил из себя слова. — Мы можем встретиться? Срочно. Это… очень важно.       На том конце короткая пауза. Вдали слышался чей-то другой голос, приглушённый, вопросительный – Ян Чонвон. — Ты у отца? – уточнил Джей, его тон стал чуть более острым, деловым. Хисын кивнул, забыв, что его не видят. — Ты на машине? – последовал следующий вопрос. — Да, на машине, – пробормотал Хисын, нахмурившись от собственной рассеянности. — Не садись за руль, – распорядился Джей без тени сомнения. — Стой на месте. Я вызову тебе такси на этот адрес. Жди у главного входа под козырьком.       Хисын выдохнул, почувствовав слабый прилив странного облегчения. Хоть кто-то взял на себя решение самой простой, бытовой задачи. Адреналин ещё колотился в крови, мысли путались, накатывая мутными, тревожными волнами. Он жалел. Жалел неистово и горько, что позволил Джеюну подойти так близко, что впустил его в свою жизнь, полную яда и теней. Теперь этот яд угрожал перекинуться на того, кто был чистым светом. И Хисын не мог, не имел права его отпустить. Не теперь.

***

      Такси, чёрное, безликое, доставило его через весь ночной, залитый дождём Сеул в район университета. Хисын не видел города за окном, он смотрел сквозь стекающие потоки воды, но его взгляд был обращён внутрь, в хаос страха и обречённых планов. Машина остановилась у неприметного, но дорогого ресторана, расположенного в тихом переулке недалеко от кампуса. Хисын расплатился, вышел под дождь, не обращая внимания на промокшую насквозь одежду, и тяжелыми шагами направился к массивным деревянным дверям, которые за него тут же открыл швейцар.       Внутри царила атмосфера приглушённой роскоши: приятный полумрак, запах дорогой еды, воска и свежесрезанных орхидей, тихая музыка. Он легко нашёл их – в дальнем углу зала, у стены, поросшей живым мхом, за столиком у самого окна. Джей сидел спиной к входу, его осанка, как всегда, была безупречно прямой, поза уверенной и собранной. Напротив него, лицом к Хисыну, сидел Ян Чонвон. Чонвон что-то говорил, его тонкие, выразительные руки плавно жестикулировали в воздухе, рисуя невидимые схемы, а на его обычно сдержанном лице играла лёгкая, заинтересованная улыбка. Увидев Хисына, приближающегося к их столику, Чонвон замолчал на полуслове. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись настороженностью. Его карие глаза, обычно тёплые и насмешливые, теперь быстро, как сканер, проанализировали состояние Хисына: мокрые, тёмные от воды волосы, смертельная бледность, неестественная скованность в широких плечах, и, конечно, алое, отчётливое пятно на левой щеке – след, уже начинающий распухать.       Хисын остановился у стола, не решаясь сесть, чувствуя себя чужаком, ворвавшимся в чужую, упорядоченную вселенную.       Джей, уловив изменение в выражении лица Чонвона, обернулся. Его взгляд, острый и проницательный, встретился с хисыновым. Никакой паники, никаких лишних вопросов. Просто короткий, оценивающий кивок. — Присаживайся, – сказал Джей, указав взглядом на свободное место рядом с Чонвоном. Так Хисын оказывался прямо напротив него.       Хисын молча опустился на стул, его мокрая одежда неприятно прилипла к коже. Джей тут же подозвал официанта едва заметным движением руки. — Заказывай что-нибудь горячее, – распорядился он, не оставляя пространства для возражений. — Не надо, всё в порядке, – автоматически отмахнулся Хисын, его голос прозвучал глухо.       Джей не стал спорить. Он просто взглянул на официанта, который уже подошёл, и сказал: — Зелёный чай, пожалуйста.       Официант кивнул и бесшумно удалился. За столом повисло тяжёлое молчание, которое нарушала лишь тихая музыка и стук дождя в стекло. — Что случилось? – спросил Джей прямо, без предисловий. Он отложил в сторону столовые приборы, скрестил руки на груди, всем видом показывая, что его внимание полностью сосредоточено на друге.       Хисын медленно, будто нехотя, достал из кармана пиджака конверт и положил его на середину стола, на белоснежную скатерть, где он выглядел инородным, грязным пятном.       В этот момент вернулся официант с подносом. Он поставил перед Хисыном фарфоровую чашку с дымящимся ароматным чаем, а затем так же бесшумно исчез.       Чонвон, всё это время молча наблюдавший, первым протянул руку и взял конверт. Он вытащил фотографии. Первый же кадр заставил его резко, почти беззвучно вдохнуть. Его взгляд метнулся от снимка к Хисыну, потом к Джею, затем снова утонул в изображениях. Ян молча, медленно пролистал их все, одно за другим, и с каждой новой фотографией его лицо становилось всё более суровым, каменело, теряя и тень былой мягкости. Когда он добрался до последней – той, где Джеюн заливисто смеялся в кафе, подперев щёку рукой, – он аккуратно сложил стопку, выровнял края и молча передал её через стол Джею.       Пак Чонсон взял фотографии. Он рассматривал их без единой эмоции на лице, его взгляд был холодным, словно он изучал отчёт о конкурентах или биржевые сводки. Рассмотрев все, он так же молча положил их обратно на стол, рядом с конвертом, словно они были чем-то заразным, чего не стоит касаться лишний раз. — Твой отец? – спросил он наконец, хотя ответ был более чем очевиден. — Отец, – кивнул Хисын. Его голос звучал хрипло, устало. — Ультиматум. До конца месяца. «Разобраться» самому. Цивилизованно. Или они «разберутся» за меня. Более жёстко. Перевод для Джеюна. В Канаду. Или… что-то похуже. Как они это назвали, «для его же блага».       Чонвон закрыл глаза на долгую секунду, словно пытаясь собраться с мыслями, прогнать первую, инстинктивную волну гнева. Когда он открыл их, в глубине карих зрачков горел холодный, ясный огонь. Он нахмурился, его тонкие пальцы сжались вокруг чашки. — Знакомый почерк, – констатировал Джей, его голос был ровным, почти бесстрастным. — Интересно, чем ты так насолил Сонхуну? Сначала бегал за тобой, словно верный пёс, выпрашивая внимание, а теперь вот – кусает за пятки, передавая компромат по цепочке. Я же сразу говорил, что из него выйдет неприятность. Он ждал своего часа, копил злобу.       Хисын горько усмехнулся, уголки его губ дёрнулись в подобии улыбки. Да, Джей действительно предупреждал. Ещё тогда, когда Пак Сонхун только начинал втираться в их компанию, Джей, наблюдательный и циничный, отмечал его подобострастную настойчивость и холодный блеск в глазах. — Говорил, – коротко подтвердил Хисын. — Я не прислушался. — Что именно сказал твой отец? – вмешался Чонвон, его голос был тихим, но в нём чувствовалась неожиданная сталь. Он придвинулся ближе к столу, его поза демонстрировала полную концентрацию. — Дословно, насколько можешь вспомнить. Каждую угрозу, каждую формулировку.       Хисын откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, чувствуя жар разгорающейся щеки. Картина разговора всплывала в памяти обрывками, как кадры дурного, кошмарного сна. Он начал рассказывать, отрывисто, иногда сбиваясь, пропуская детали, потом возвращаясь к ним. Про «позор» и «ничтожество». Про угрозу «тихо убрать» Джеюна с его пути, уничтожив его карьеру и репутацию. Про «услугу» в виде благородного перевода за океан. Про свою попытку сопротивления, про свой открытый вызов. И про пощёчину – финальный, унизительный аккорд. Чонвон слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, впитывая информацию, раскладывая её по полочкам в своём остром, системном уме.       Когда Хисын замолчал, иссяк, в пространстве вокруг их столика повисла тягостная, густая тишина, которую уже не могла разбавить даже тихая музыка. Звучала только симфония дождя за окном. — Ты сказал ему «нет», – наконец произнёс Джей, и в его ровном, всегда контролируемом голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. Чисто профессиональное, к коллеге, проявившему неожиданную твёрдость. — Открыто. Зная все возможные последствия. Это… требует определённой смелости. Глупо, с точки зрения стратегии, но смело. — Это не было смелостью, – прошептал Хисын, глядя на свои руки, сжатые в кулаки на коленях под столом. — Это был единственно возможный ответ. Единственный, который я мог дать. Я не могу… Я не позволю им дотронуться до него. Через меня. Из-за меня. — Но они уже дотронулись, – мягко, но с беспощадной точностью констатировал Чонвон. Он указал пальцем на лежащие на столе фотографии. — Они уже здесь. В его жизни. Они наблюдают, знают его расписание, его друзей, его привычки, места, где он бывает. Угроза перевода – это, возможно, не самая страшная их карта. Самая страшная – это тихая, методичная, изощрённая травля. Анонимные звонки его родителям в Австралию. «Случайная» утечка информации о его… отношениях в консервативную университетскую среду. Искусственно созданные академические проблемы, потеря важных работ, клевета. Его могут сломать психологически, даже не прибегая к громким скандалам. Медленно, изящно, не оставляя юридических следов. И он, со своим прямым характером, с верой в справедливость… Он не выдержит такой войны.       Хисын содрогнулся, будто от удара током. Картина, нарисованная Чонвоном, была чересчур реальной, чересчур вероятной. Он с болезненной ясностью представил, как свет в глазах Джеюна – тот самый, солнечный, живой свет – медленно гаснет под тяжестью косых взглядов, шёпотов за спиной, разочарования в далёкой, ничего не понимающей семье. Как его уверенность в себе, в людях, в своём выборе будет разъедена ядом чужих интриг. — Что мне делать? – спросил он, и в этом вопросе, обращённом к двум почти что чужим людям, звучала беспомощность, которую он никогда и никому не позволял себе показывать. Джея он всегда держал на дистанции, считая прагматичным союзником, а Чонвон был… другом Джеюна, его защитником. — Я должен его обезопасить. Я должен убрать его с линии огня. Но как? Если я оттолкну его, разорву всё… Он не поймёт. Он будет пытаться пробиться сквозь стену, будет задавать вопросы, требовать ответов. А если я останусь с ним, они уничтожат его. Используют как рычаг против меня.       Джей и Чонвон обменялись долгим, многозначительным взглядом. Между ними, за те месяцы тихого, взаимно уважительного общения, возникло своё, почти телепатическое понимание. Оба были стратегами, мыслителями, хотя и с противоположных полюсов человеческого опыта: один – от мира финансов, власти и холодного расчёта, другой – от мира языков и тонких смыслов. — Ты не можешь просто взять и оборвать все связи с ним, это так не работает, – заговорил Джей, его тон лишён сочувствия, но оттого был не менее убедительным. — Твоё внезапное исчезновение, холодность – это не щит. Это дополнительный стресс, необъяснимый удар. И это не устранит угрозу. Потому что угроза – не в тебе лично. Угроза – это система, в которой ты оказался заложником. Семейная, социальная. И пока эта система считает Джеюна твоей слабостью, его будут атаковать, независимо от того, рядом ты с ним или нет.       Он пододвинул к Хисыну его чашку с чаем, который уже начал остывать. — Он прав, – тихо сказал Чонвон, его взгляд был прикован к струйке пара, поднимающейся от чая. — Ты сделаешь только хуже, если попытаешься действовать в одиночку и грубо. Это как пытаться вырвать страницу из книги – порвёшь половину, – он поднял глаза на Хисына, и в них теперь читалась не враждебность. — Вы… Вы вместе? Я догадывался. Но Джеюн сам ничего не говорил. Хранил это при себе.       Хисын смотрел, как свет от бра отражается в тёмной поверхности чая, создавая дрожащие блики. Он не знал, имел ли право отвечать, раскрывать эту тайну, которую они с Джеюном так тщательно, хоть и неумело, оберегали. — И как давно? – продолжал Чонвон мягко, но настойчиво. — Официально… не так долго, – пробормотал Хисын, отводя взгляд. — Всё было сложно. Запутанно.       Чонвон кивнул, как будто получил подтверждение важной гипотезы. — Вы оба стоите друг друга, – сказал он наконец, и в его голосе прозвучала странная смесь усталости и признания. — Упрямые, искренние до боли, и оба, кажется, специалисты по самобичеванию. Если ты сейчас уйдёшь, сделаешь вид, что ничего не было… Ты разрушишь его. Он только-только пришёл в себя после прошлого семестра, после всей этой истории с Сонхуном, с твоими… отступлениями. Он начал улыбаться по-настоящему. Джеюн не заслуживает нового удара в спину, Ли-сонбэ. Особенно от тебя.       Слова ударили сильнее, чем отцовская пощёчина. Они попали прямо в цель, в самое уязвимое место – в его чудовищное, вечное чувство вины. — Но если я останусь с ним, – возразил Хисын, его голос сорвался на хриплый шёпот, — Разрушу его не я. Они. Его уничтожат они, используя меня как оружие. — Нет, – резко, почти отрывисто парировал Чонвон. Он облокотился на стол, его голос стал тише, но от этого приобрёл ещё больший вес. — Ты – главная мишень, это да. Но пока вы вместе, пока связь между вами очевидна и сильна, любая прямая атака на него – это прямая атака и на тебя. А твой отец, при всей его… радикальности, пока что предпочитает действовать через тебя, пытаясь заставить тебя подчиниться добровольно. Ему не нужен публичный скандал, грязные разбирательства в прессе. Ему это экономически и репутационно невыгодно. Он хочет тихого, контролируемого, элегантного решения. Перевод Джеюна – идеальный для него вариант. Проблема исчезает без шума, а ты, «образумившись», возвращаешься в стойло. — Значит, единственный выход – это… продолжать быть вместе? – спросил Хисын, и в его голосе звучало откровенное неверие. — Игнорировать угрозы? Делать вид, что ничего не происходит, и ждать, пока они перейдут от слов к реальным действиям? — Нет, – снова вступил Джей. Он откинулся на спинку своего стула, его взгляд стал отстранённым, будто он просчитывал ходы на гигантской шахматной доске. — Единственный выход – это изменить сами правила игры. Сейчас инициатива полностью у них. Они атакуют, шантажируя тебя самым дорогим – его благополучием. Надо лишить их этой ключевой карты. Сделать так, чтобы атака на Джеюна была для них не просто невыгодной, а откровенно опасной, слишком дорогой или сопряжённой с неприемлемыми рисками. — Как? – в голосе Хисына снова прозвучала та же беспомощность, но теперь в ней уже сквозила тень надежды, слабая, как первый лучик сквозь грозовую тучу. — Информация, – сказал Джей просто. — У них есть информация о вас. Компромат. Эти фотографии – только начало. Но что есть у вас на них? Конкретно – на Сонхуна? На методы твоего отца? На те «услуги», которые оказывали друг другу ваши семьи?       Хисын напрягся. Его разум, отточенный годами изучения сложнейших литературных текстов, лихорадочно заработал, выуживая из глубин памяти обрывки разговоров, случайных намёков, полузабытых слухов, обронённых в пьяном угаре или в моменты редкой откровенности его «друзей» по светской жизни. — Сонхун… – начал он медленно, собирая мысли в кучу. — Его семья. Отец – очень влиятельный пластический хирург, владелец частной клиники. Мать – из старинного аристократического рода, но практически без денег. Их нынешний статус – это тщательно поддерживаемый фасад. Лет… наверное, семь-восемь назад был скандал. Негромкий, быстро замятый. Пациентка, жена какого-то среднезажиточного бизнесмена, умерла на операционном столе отца Сонхуна при… сомнительных обстоятельствах. Официально – аллергическая реакция на анестезию, непредвиденная. Но ходили слухи о халатности, о поддельных документах на препараты, о взятке санитарному инспектору. Дело закрыли, семью пострадавшей «уговорили» не шуметь. Деньги, связи… Но если покопаться в архивах суда или медицинской комиссии…       Джей кивнул, в его глазах вспыхнул тот самый холодный, хищный интерес, который бывал у него во время самых сложных деловых переговоров, когда он чувствовал слабину в позиции противника. — Это начало. Но этого мало. Слишком давно, слишком расплывчато. Нужно что-то более актуальное, более осязаемое. Что-то, что связывает твоего отца и Сонхуна напрямую в этом конкретном деле – в слежке за Джеюном и шантаже. Какие-то доказательства, что фотографии были сделаны и переданы твоему отцу именно по инициативе или с непосредственным участием Сонхуна. Или что отец Сонхуна оказывал твоей семье какие-то… не совсем легальные медицинские услуги. Что-то, что можно было бы в случае необходимости предать огласке, создав им обоим куда более серьёзные проблемы, чем может создать твой роман с талантливым иностранным студентом. — Шантаж, – глухо произнёс Хисын, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и грязное. — Ты предлагаешь шантажировать их в ответ. — Я предлагаю создать сдерживающий фактор, – поправил его Джей, его голос не дрогнул. — Демонстрацию силы. Показать, что ты не беззащитная жертва, что у тебя тоже есть зубы. Что атака на Джеюна приведёт к немедленным и крайне неприятным последствиям для них самих. Не обязательно к публичному скандалу – можно просто дать понять, что определённая информация может случайно попасть, например, к деловым конкурентам твоего отца или в руки журналистам, специализирующимся на разоблачениях.       Чонвон покачал головой, его лицо выражало озабоченность. — Это рискованно. Очень. Если они почуют прямую угрозу, если поймут, что ты начал играть в их же игру, они могут не отступить, а перейти к более агрессивным, непредсказуемым действиям. Могут ускорить расправу над Джеюном, пока ты копаешься в их прошлом. — Поэтому это должен быть не просто намёк, а чётко выверенный манёвр, – сказал Джей. Его взгляд стал острым, как лезвие бритвы. — И действовать нужно не в одиночку.       И он начал излагать план. Спокойно, методично, разбивая его на этапы, как стратегическую операцию. Его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено, как монета. Хисын и Чонвон слушали, не перебивая, лишь изредка обмениваясь взглядами или задавая уточняющие вопросы. В комнате, залитой мягким светом и окутанной запахом орхидей, рождался заговор. — А информация? – спросил Чонвон, когда Джей сделал паузу. — Те самые «документы» на отца Сонхуна, возможная связка с твоим отцом? Где её взять? Это же закрытые данные, медицинская тайна, судебные архивы.       Хисын сжал губы так, что они побелели. Внутри него боролись два чувства: глубочайшее отвращение к той грязной, подпольной войне, в которую он собирался погрузиться, и холодная, стальная решимость сделать всё, что в его силах, чтобы защитить то единственное светлое и настоящее, что у него было. — Архивы… – сказал он тихо. — Да, они закрыты. Но не неприступны. У моего отца есть люди. Юристы, которые умеют «договариваться». У него есть доступ к сети, о которой я знаю лишь по обрывкам. Я могу… попробовать получить копии через посредников. Не напрямую, конечно. Это будет стоить денег. И времени. — Деньги найдутся, – отрезал Джей. — Это инвестиция. Вопрос во времени. У нас до конца месяца три недели. — Не обязательно иметь все документы на руках к концу сентября, – вступил Чонвон, его ум работал в другом направлении – психологическом. — Достаточно дать понять, что ты начал активные действия в этом направлении. Сам факт, что ты перестал быть пассивной жертвой и начал копать под них, может заставить их задуматься, быть осторожнее, отложить немедленные радикальные меры. Это игра на нервах. — А Джеюн? – спросил Хисын, и это был самый главный, самый мучительный вопрос. — Что сказать ему? Он не дурак. Он почувствует, что что-то не так. Уже чувствует.       Чонвон вздохнул, провёл рукой по волосам. — С Джеюном… да, сложно, – признал он. — Он ненавидит ложь, полуправду, игры в молчанку. Если ты выложишь ему всё как есть, всю эту грязь, угрозы… он, скорее всего, полезет в драку. Пойдёт напрямую к твоему отцу, или к Сонхуну, или начнёт действовать в одиночку, пытаясь тебя «защитить». Или, что ещё хуже, решит, что он – причина всех твоих проблем, и сделает что-нибудь глупое, пытаясь «освободить» тебя. — А если ничего не говорить? – спросил Хисын, уже зная ответ, но отчаянно цепляясь за эту иллюзию. — Он сломает тебе все рёбра в попытке докопаться до правды, – сказал Джей, и на его губах на миг мелькнула лёгкая, почти невидимая улыбка. — В переносном, а может, и в прямом смысле. И он будет прав. В его мире, в той простой, честной вселенной, где он вырос, проблемы решают сообща, открыто. Ты не можешь просто взять и вычеркнуть его из этой части своей жизни. — Значит, нужно найти золотую середину, – заключил Чонвон. Его взгляд стал мягче, в нём появилось то самое сочувствие, которое он так тщательно скрывал. — Сказать ему часть правды. Ту часть, которая его не спровоцирует на импульсивные, опасные действия, но позволит ему понять серьёзность ситуации. Дать ему почувствовать, что вы – команда, что вы вместе против проблемы, а не ты против него, скрывая что-то. Главное – не дать ему почувствовать себя беспомощной пешкой или, что самое страшное, причиной твоих страданий. Ему и так… Ему и так, я думаю, нелегко с тобой каждый день.       Последние слова были сказаны тихо, но они попали точно в цель. Хисын кивнул, смирившись, приняв этот безумный, рискованный, единственно возможный план. Он соглашался. Ради Джеюна. Ради призрачного шанса на будущее, которое они только начали выстраивать. Он не мог подвести ни его, ни Рики, который волей-неволей оказался в эпицентре, ни даже Джея, который сейчас, из холодного расчёта или из чего-то большего, протянул ему руку. — Сону тоже нужно поставить в известность, – добавил Чонвон после паузы. — Осторожно, дозированно. Чтобы он был настороже, следил за Джеюном, если меня не будет рядом. Он и так уже нервничает из-за всей этой истории с Рики и из-за твоей… растущей близости к Джеюну. Лучше, чтобы он знал часть правды и был союзником, чем догадывался и паниковал.       Хисын снова почувствовал острый укол вины, пронзивший его насквозь. Он втянул в свой тёмный, опасный водоворот не только Джеюна, но и его друзей. Его солнечный, безопасный, уютный мир комнаты 177, мир Сону и Чонвона, теперь тоже оказывался на линии огня, под прицелом тех, для кого человеческие жизни были разменной монетой в большой игре. — А что с тобой? – спросил Джей, указывая взглядом на покрасневшую, начинающую распухать щёку Хисына. — Ты вернёшься в общежитие в таком виде? Джеюн сразу поймёт, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Простая драка такую метку не оставляет.       Хисын машинально дотронулся до больного места, поморщился от резкой боли. — Скажу, что врезался в косяк, – буркнул он, отводя взгляд. — Или что подрался в баре. Не в первый раз. Он… может поверить. Или сделает вид, что поверил. — Вряд ли, – усмехнулся Чонвон, но в его усмешке не было злорадства. — Но попробовать можно. Главное – не переиграть, не начать оправдываться слишком яростно. Он почувствует фальшь.       Они ещё какое-то время обсуждали детали, выстраивая шаткий, опасный план обороны, распределяя роли, намечая первые, осторожные шаги. Джей брал на себя финансовую и аналитическую часть, поиск «слабых звеньев» в структуре бизнеса отца Хисына. Чонвон становился связующим звеном с Джеюном и Сону, психологом и дипломатом. А Хисын… ему предстояло самое трудное: лицом к лицу противостоять отцу, играя в эту двойную игру, и при этом не сломаться, не отпугнуть Джеюна, не потерять то хрупкое доверие, которое между ними наконец возникло.       Когда разговор окончательно иссяк и в воздухе повисла усталая, но решительная тишина, Хисын поднялся со стула. Он чувствовал смертельную усталость, будто пробежал марафон, но вместе с ней – странную, тревожную ясность. Битва была объявлена. Враги названы. И он, впервые в своей жизни, сражался не за себя, не за свою маску холодного циника или право на одиночество, а за другого человека. За возможность просто видеть, как тот смеётся, кусает губу, решая сложную задачу, поправляет очки и смотрит на него – не с ненавистью или страхом, а с той самой, невероятной, обжигающей теплотой, которая одна стоила всех сокровищ мира. — Спасибо, – сказал он тихо, негромко, глядя то на Джея, то на Чонвона. Слово далось ему с невероятным трудом, оно редко сходило с его языка в искреннем, неязвительном контексте. — За… за всё.       Джей кивнул коротко, уже погружаясь в размышления о первых практических шагах, его взгляд стал отсутствующим, сосредоточенным на внутренних расчётах. Чонвон же улыбнулся – улыбкой, в которой была и поддержка, и тень глубокой, взрослой печали, понимания всей сложности и опасности предстоящего пути. — Возвращайся, – сказал Чонвон просто. — И постарайся не делать ничего особенно глупого до того, как мы всё как следует обдумаем и скоординируем. Один в поле не воин. Особенно против такой артиллерии.       Хисын кивнул, развернулся и направился к выходу. Его силуэт, высокий и чуть ссутулившийся под грузом новых знаний и ответственности, растворился в полумраке зала. Он вышел из ресторана в промозглую, залитую дождём сеульскую ночь. Время, проведённое за столом с Джеем и Чонвоном, пролетело незаметно. Часы на телефоне показывали далеко за полночь. Дождь не утихал, а лишь набирал силу, хлестал по асфальту, заливал огни фонарей молочными, размытыми ореолами. Он стоял под козырьком, не решаясь шагнуть в эту водяную стену, и вытащил телефон. Экран осветил его бледное, уставшее лицо. Он открыл диалог с Джеюном. Там уже было несколько непрочитанных сообщений, лесенкой уходящих вверх. Последнее — отправленное час назад. @whats.the.jake: Хисын? ты где? мы с Рики уже в общаге @whats.the.jake: всё в порядке? @whats.the.jake: ответь, пожалуйста @whats.the.jake: ладно. наверное, занят @whats.the.jake: напиши, когда освободишься. @whats.the.jake: я скучаю Последнее сообщение сжало ему горло. Он закрыл глаза на секунду, собрался с мыслями, с духом, и начал печатать, его пальцы скользили по стеклу медленно, будто через сопротивление.

@s1lenz: прости

@s1lenz: всё в порядке, не переживай.

@s1lenz: ложись спать, уже поздно.

@s1lenz: спокойной ночи.

Ответ пришёл почти мгновенно, словно Джеюн не спал, а просто ждал, уставившись в экран. @whats.the.jake: хорошо. я скучал. очень @whats.the.jake: спокойной ночи, Хисын       Хисын слабо, по-детски беспомощно улыбнулся, поднял лицо к тёмному, беззвёздному небу, позволил ледяным каплям дождя, долетавшим из-под козырька, падать на его горящие щёки, на веки. Он не позволит. Он не даст им причинить ни единой царапины тому, кто ждал его сообщения посреди ночи и просто писал «скучал». Он будет бороться. Ценой всего, что у него осталось. Ценой самого себя, если понадобится.       Он шагнул в ливень, и вода немедленно хлынула за воротник, промочила его насквозь, но он почти не чувствовал холода. Внутри горел новый огонь – не разрушительный, а оборонительный. Огонь, который он разжёг сам, своим первым по-настоящему взрослым выбором.

***

      Следующие несколько дней для Ли Хисына прошли в состоянии тяжёлого, липкого транса. Мир вокруг потерял краски и резкость, превратившись в размытую акварель фонового шума, сквозь которую проступали лишь острые, болезненные детали: слишком громкий смех в коридоре, отдалённо напоминавший джеюновский; холодный блеск в чьих-то глазах, наблюдающих за ним из-за угла; пульсирующая, тупая боль в щеке, где под кожей уже угадывался желтоватый оттенок заживающего синяка – вещественное доказательство столкновения с отцовской реальностью.       Рики не сводил с него взгляда, исполненного беспокойства и немого вопроса. Взгляда, который говорил: «Джей всё рассказал. Что мы теперь будем делать?». Этот взгляд был почти невыносим – откровенный, лишённый привычной шумной бравады, просто полный тоски и сочувствия к другу, попавшему в западню. Хисын отводил глаза, делал вид, что поглощён конспектированием лекции или разбором сложного пассажа из средневековой поэзии, но чувствовал этот взгляд на себе, как физическое прикосновение. Рики молчал – и в этом его молчании была целая проповедь. Он не пытался развеселить, не сыпал дурацкими шутками, просто находился рядом, натянутый, как струна, готовый в любой момент сорваться в защиту или в отчаянную атаку.       Хисын больше на автомате, чем осознанно, посещал пары. Он сидел в аудиториях, где голоса профессоров превращались в далёкий, монотонный гул, а слова в конспектах расплывались в бессмысленные каракули. Его мысли кружились вокруг одного центра, одной оси – безопасности Джеюна. Он заставлял себя садиться за черновик дипломной работы. Этот диплом стал не просто академической необходимостью, а символом, оружием, последним бастионом его собственного, независимого будущего. Закончить университет, получить степень – значило получить хотя бы формальную свободу, минимальный козырь в игре против отца. Он писал, вычеркивал, снова писал, и каждая фраза давалась с мучительным трудом, будто он выдавливал слова не чернилами, а собственной кровью.       Тревога была его постоянной спутницей. Она обитала под рёбрами, холодным, тяжёлым комком, и обострялась в определённые моменты. Например, в длинных, пустынных коридорах главного корпуса, где эхо шагов звучало зловеще громко. Здесь он иногда пересекался с Пак Сонхуном. Тот не подходил, не заговаривал. Он просто проходил мимо, безупречный, холодный, с лицом, отшлифованным до состояния маски. Один раз, в узком проходе между стеллажами в библиотеке, он нарочито резко развернулся и больно задел Хисына плечом, едва не выбив у того из рук папку с бумагами. Хисын лишь вздрогнул, замер на секунду, ощутив прилив яростного адреналина, но не поднял глаз, не вступил в конфронтацию. Он просто продолжил идти, сжимая папку так, что костяшки пальцев побелели. Джей, шедший рядом, лишь бросил на удаляющуюся спину Сонхуна короткий, ледяной взгляд, полный презрения, и мягко коснулся локтя Хисына.       Они шли в читальный зал на третьем этаже, превратившийся в их неофициальный штаб. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, падал ровными, пыльными столбами на ряды столов, на разбросанные книги, на скупой скарб студенческой жизни. Один из этих столбов света упал прямо на руки Ян Чонвона, лежавшие на раскрытом учебнике по когнитивной лингвистике. Его длинные, тонкие пальцы казались высеченными из слоновой кости, так спокойно и неподвижно они лежали. Хисын отметил про себя эту деталь – Чонвон всегда был центром спокойствия в любой буре.       Они расселись. Хисын – напротив, Джей – рядом с Чонвоном, откинувшись на спинку стула. Ли достал ноутбук, раскрыл его, уставившись на мигающий курсор в документе с рабочим названием «Эрос и Танатос в поздней лирике Юн Сандо». Абсурд. Вся мировая литература о любви и смерти казалась сейчас жалкой пародией на то, что творилось в его собственной жизни. — Как скоро они начнут действовать по-настоящему? – спросил Чонвон без предисловий, не отрывая взгляда от своей книги, но его голос, тихий и чёткий, разрезал тишину их угла. Он не церемонился, время для церемоний прошло. — Они уже действуют, – ответил Джей, его пальцы бесшумно барабанили по крышке стола. — Сонхун начал распускать слухи. Пока осторожно, в своей среде. О «неустойчивых психических состояниях» у одного иностранного студента, о его «странных привязаностях», которые могут «мешать учебному процессу». Грязь летит мелкая, липкая. Скоро она дойдёт и до общежития, до общего потока. До Джеюна.       Хисын почувствовал, как желудок снова сжимается. Он закрыл глаза на секунду. — Ты уже поговорил с ним? – Джей перевёл взгляд на Хисына. В его глазах не было осуждения, лишь ожидание отчёта. — Нет, – выдохнул Хисын. — Ещё нет.       Чонвон тихо, но выразительно фыркнул, наконец оторвав взгляд от страницы. В его обычно мягких, тёплых карих глазах вспыхнула искра раздражения. — И чего ты ждёшь, Ли-сонбэ? Пока слухи оформятся в официальное письмо из деканата? Пока к нему в комнату постучится «заботливый» куратор? У него через час заканчиваются пары. Иди и говори. Сейчас. — Я поговорю с ним, – голос Хисына прозвучал чужим, устало-покорным. — Сегодня. Как только он освободится.       Чонвон покачал головой, медленно, с видом человека, который видит надвигающуюся катастрофу, но не может её предотвратить прямым приказом. Он вернул внимание к учебнику, но было ясно, что он не читает. — Я предупредил Сону, – сказал он через мгновение, всё так же глядя в книгу. — В общих чертах. Что есть угроза, что нужно быть настороже, следить за Джеюном. Но… он очень недоволен. Очень. Он хотел немедленно броситься к Джеюну, расспрашивать всё, бить тревогу. Мне пришлось его останавливать, почти силой. Сону тебя, – Чонвон наконец поднял глаза, и его взгляд был тяжёлым и безжалостно честным, — Он тебя совсем не переносит, Хисын-сонбэ. Он видит в тебе исключительно источник боли для его лучшего друга. Любое твое неверное движение, любая дополнительная тайна сейчас – это керосин в костёр его гнева. Не усугубляй ситуацию. Будь предельно ясен с Джеюном. Потому что если Сону решит, что ты снова играешь в свои игры и врешь… он станет нашей проблемой. Большой проблемой.       Джей, опершись подбородком на сложенные пальцы, молча наблюдал за этим обменом. Его внимание, казалось, было разделено между логикой ситуации и Чонвоном – за его выражением лица, за микродвижениями губ, за тем, как тот непроизвольно проводил кончиком карандаша по краю страницы. Взгляд Джея был внимательным, но в нём читалось нечто большее, чем просто стратегический интерес. — С каждым днём у нас остаётся всё меньше времени на манёвр, – произнёс Джей наконец, его голос вернул их к сути. — Нам тоже пора переходить от обороны к демонстрации силы. Показать, что мы не беззащитны. Что у нас тоже есть рычаги. Я поговорил с отцом, Хисын.       Хисын поморщился, как от внезапной боли. Отец Джея. Ещё один человек, втянутый в этот водоворот из-за него. Он чувствовал тяжесть этих связей, этих долгов, которые росли как снежный ком. — Знаешь, оказалось, он не прочь помочь, – продолжил Джей, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти ироничная удивленность. — Видимо, моя принципиальная позиция по поводу корпоративной этики и будущего нашего семейного бизнеса его всё-таки впечатлила. Он предоставил мне кое-какую… информацию. И предложил канал для её доставки до нужных адресатов. Через третьи лица. Незаметно. Это нам на руку – след будет запутан, они долго будут гадать, откуда дует ветер. — Разумно, – кивнул Чонвон, его взгляд снова стал сосредоточенным, аналитическим. — Господин Пак, судя по всему, человек прагматичный и понимающий цену долгосрочным инвестициям. В том числе – в сына. — И кто эти «третьи лица»? – спросил Хисын, заставляя себя вникнуть в детали. — Есть пара человек на факультете международных отношений, – объяснил Джей. — Умные, амбициозные, с отличными связями в студенческих медиа и даже в паре онлайн-изданий. Они умеют держать язык за зубами. И… они должны мне кое-какие услуги. За определённую, вполне адекватную плату, они согласились выступить курьерами. Распространить информацию в нужных кругах, не оставив отпечатков. — Какая информация? – Хисын почувствовал, как в воздухе запахло кровью. Настоящей, не метафорической.       В глазах Джея вспыхнул тот самый холодный, хищный огонёк, который бывал у него, когда он находил слабое место в позиции конкурента на переговорах. Удовольствие охотника, нашедшего след. — Пак Сонхун, – начал он медленно, растягивая слова, — Был недавно задержан. Ночью, на закрытой вечеринке в клубе в районе Апкучжон. При нём нашли партию рецептурных препаратов – обезболивающих, психотропов. Дорогих. Серийные номера упаковок вели прямиком в частную клинику его отца. Он не просто употреблял. Он сбывал. «Для своих», для поддержания статуса, для связей. Одна из девушек на той вечеринке, дочка не самого последнего чиновника, сейчас находится в коме. Передозировка. И что самое интересное – за пару часов до того, как её нашли, её неоднократно видели в обществе нашего милого Сонхуна. Они вместе уединялись. Удивительное совпадение, не правда ли? Дело, разумеется, замяли моментально. Деньги, связи, угрозы. Но бумаги-то остались. Протоколы. Показания свидетелей, которые внезапно «забыли» всё, что видели. Фотографии с камер, которые «случайно» стёрли. Но копии… Копии имеют свойство всплывать в самых неожиданных местах.       В тишине библиотеки эта информация прозвучала как разорвавшаяся бомба. Хисын почувствовал прилив омерзения – не к Сонхуну, тот всегда был гадом, а к самой сути этой грязной войны, в которую он теперь погружался с головой. Но вместе с омерзением пришло и леденящее, ясное понимание: это работает. Это тот самый язык, который понимает его отец и его прихвостни. — И что мы будем делать с этим? – спросил он, его голос был глухим. — А мы ничего не будем делать, – парировал Джей. — Мы просто позволим этой информации… «случайно» просочиться. Не в полицию – там её снова похоронят. А, скажем, в парочку блогов, которые специализируются на светских скандалах. Или в редакцию одного небольшого, но очень едкого онлайн-журнала, который обожает копаться в грязном белье «золотой молодёжи». Анонимно. Так, чтобы все поняли, откуда ноги растут, но не смогли доказать. Сонхун окажется в центре скандала. Его отец будет метаться, пытаясь залатать дыры. Им будет явно не до шантажа иностранных студентов. По крайней мере, какое-то время. — А пока информация «просачивается», – вмешался Чонвон, — Ты, Хисын-сонбэ, идёшь и говоришь с Джеюном. Всё. Чисто, без прикрас. А мы с Джеем продумаем следующий шаг. Возможно, стоит подготовить «утечку» и на твоего отца. Что-то менее криминальное, но столь же болезненное для репутации. Например, о его давлении на академическую свободу сына. Об этом тоже любят писать.       Хисын кивнул. Возражений не было. План был мерзостным, рискованным, но он был планом. И в нём была хоть какая-то надежда. Он снова уставился на экран ноутбука и попытался печатать. И странное дело – теперь пальцы слушались лучше. Мысли, хоть и о другом, обрели некую структуру. Они не были безоружны. У них была информация. И, что важнее, у них было подобие команды.

***

      Спустя час Хисын стоял у массивных стеклянных дверей корпуса точных наук, поджидая Джеюна. День был ясным, почти холодным, пронзительный осенний ветер гнал по асфальту сухие листья и безжалостно трепал волосы Хисына, лез под рубашку, вызывая мурашки. Он курил, зажав сигарету в согнутых пальцах, и его взгляд был прикован к широкой лестнице, с которой потоком стекали студенты, шумные, уставшие, погружённые в свои миры.       Шим Джеюн спускался не спеша, что-то листая в конспекте, его брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. Солнце, пробивавшееся сквозь редкие облака, золотило его тёмные волосы и выхватывало на лице те самые, редкие, почти исчезнувшие к осени веснушки – крошечные островки солнечного лета. Хисын не мог оторвать взгляда. Он впитывал каждую деталь: как Джеюн прикусывал губу, размышляя, как его пальцы перелистывали страницы, как он на ходу поправил очки, съехавшие на кончик носа.       Шим поднял голову, его взгляд скользнул по ожидающей у двери толпе и остановился. Узнал. И лицо его преобразилось. Сосредоточенность растаяла, уступив место сначала лёгкому удивлению, а затем – той самой, широкой, беззаботной улыбке, которая начиналась с глаз, крошечными лучиками морщинок в уголках, и лишь потом добиралась до губ. Он ускорил шаг, протискиваясь сквозь толпу.       Но по мере приближения улыбка медленно таяла. Джеюн видел больше, чем хотел бы показать Хисын. Он видел глубокую усталость, застывшую в уголках рта, тени под глазами, неестественную бледность. И, конечно, он не мог не заметить желтоватый, уже поблёкший, но оттого не менее отталкивающий след на щеке – синяк, аккуратно припудренный, но всё равно очевидный для того, кто знал, куда смотреть.       Они не виделись с того самого утра в пустой квартире, когда Хисын, не в силах вынести доверчивость спящего Джеюна, сбежал на рассвете, оставив лишь смятую простыню и тяжёлый груз невысказанного.       Джеюн остановился в двух шагах. Близко, но не касаясь. Его улыбка исчезла полностью, сменившись напряжённым, изучающим вниманием. Он не сказал «привет», не спросил «как дела». Его первый вопрос, тихий, но не допускающий уклончивых ответов, был прямым ударом: — Что случилось?       Хисын сделал последнюю затяжку, отвёл взгляд и затушил сигарету о бетонный парапет. — Всё нормально, – пробормотал он, голос звучал сипло от дыма и напряжения. — Перестань врать, – Джеюн не повышал тон, но в его словах была стальная твёрдость, которую Хисын слышал нечасто. — Я не настолько глуп. И не настолько наивен, как ты, кажется, думаешь. Рики последние три дня ходит как на иголках, бледный, молчаливый. Что-то произошло. Что-то серьёзное. И это что-то связано с синяком на твоей щеке?       Хисын опустил голову, рассматривая узор на асфальте, трещины, жвачку. Ему нужно было говорить, но слова не шли. Они комом застревали в горле. — Не здесь, – выдавил он наконец, почти беззвучно. — Хорошо, – Джеюн не стал спорить. — Веди. Но ты обязан мне всё рассказать. Всё, что знаешь. Слышишь, Хисын? Всё.       Ли кивнул, не глядя на него, и, оттолкнувшись от парапета, зашагал в сторону тихого, почти заброшенного сквера, что был расположен недалеко от их общежития. Тот самый сквер: место, где всё и началось – с оскорблений, с поцелуя, с побега, с боли. Место, которое теперь, судя по фотографиям, было под колпаком.       Он дошёл до знакомой лавочки, стоявшей под ярко-красным, ажурным клёном, и опустился на неё, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкую ткань брюк. Руки снова сами потянулись к пачке сигарет. Вишнёвые. Сладковатый, приторный запах, который Джеюн ненавидел. Хисын закурил, сделав глубокую, обжигающую затяжку, пытаясь унять дрожь в пальцах.       Шим остановился прямо перед ним, так, чтобы его фигура заслонила низкое осеннее солнце, бьющее Хисыну в глаза. Он стоял неподвижно, терпеливо, но вся его поза – сжатые кулаки, напряжённые плечи – говорила о внутренней буре. Он ждал. Молча. Вдыхая вместе с ветром едкий, вишнёвый дым. — Была встреча с отцом, – начал Хисын наконец, выдыхая дым клубами в холодный воздух. Голос его был плоским, лишённым интонаций, как у диктора, зачитывающего сводку катастроф. — В воскресенье. Она прошла… ожидаемо плохо. — Он тебя ударил? – голос Джеюна дрогнул. В нём прозвучало не столько удивление, сколько холодная, нарастающая ярость, едва сдерживаемая. — Это он? — Это не имеет значения, – отмахнулся Хисын, снова делая затяжку, глядя куда-то в пространство между деревьями. — Имеет! – Джеюн не сдержался, его слово прозвучало резко и громко, эхом отдавшись в пустом сквере. Он тут же осекся, нервно огляделся, но вокруг никого не было. Он шагнул ближе, опустился на корточки перед Хисыном, чтобы быть с ним на одном уровне, и теперь его лицо, искажённое смесью гнева и боли, было совсем близко. — Хисын, смотри на меня. Пожалуйста. Почему он тебя ударил? – Шим сделал паузу, и следующий вопрос вырвался шёпотом, полным ужаса и догадки: — Из-за меня?       Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Хисын закрыл глаза. Он не мог врать. Не ему. Не сейчас, когда тот смотрел на него так – прямо, беззащитно, требуя правды, какой бы горькой она ни была. — Из-за нас, – поправил он тихо, открыв глаза и наконец встретившись с его взглядом. — Он знает. У него есть… доказательства. Фотографии. Той ночи. Июньской. Здесь. И другие. За тобой… за тобой следили, Джеюн. Несколько месяцев.       Он видел, как лицо Джеюна медленно, будто в замедленной съёмке, теряет последние краски. Кровь отливает, оставляя кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной у висков. Как его глаза, широко раскрытые за стёклами очков, наполняются непониманием, а затем – леденящим страхом. Как его пальцы, лежавшие на коленях, сжимаются в белые, напряжённые кулаки. — Фотографии? – повторил он глухо, словно не веря услышанному. — Какие… какие ещё фотографии? — Ты в кафе с Сону. Ты один в библиотеке, склонившийся над книгой. Ты выходишь из главного корпуса, щуришься от солнца, – Хисын перечислял монотонно, и каждое слово было ножом, вонзающимся в него самого. — Его частный детектив, должно быть, работал всё это время. Отец дал ультиматум. Разорвать все связи с тобой. До конца месяца. «Цивилизованно», как он выразился. Или… они «помогут» нам разорвать. Окажут «содействие». — Помогут? – Джеюн фыркнул, но в этом звуке не было ничего, кроме чистой, животной паники. — Как? Вызовут меня на беседу? Пригрозят? Публично осудят перед всей группой? — Хуже, – Хисын наконец пересилил себя и дотронулся рукой до его сжатого кулака, лежавшего на колене. Кожа Джеюна была ледяной. — Они могут разрушить твою репутацию здесь, в университете. Анонимные жалобы, намёки, искусственно созданные проблемы с учёбой. Могут добраться до твоих родителей в Австралии – «озабоченные» анонимные звонки о твоём «нестабильном поведении». Или просто оформят для тебя «выгодное предложение» – перевод в престижный университет в Канаде. Со стипендией. Со всем пакетом. Красиво, тихо, без шума. Чтобы ты просто… исчез.       Джеюн резко дёрнул рукой, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы схватить руку Хисына. Его пальцы впились в его запястье с такой силой, что было больно. Он снял очки дрожащей рукой и потёр переносицу, закрыв глаза. Хисын молча забрал у него из ослабевших пальцев очки и, не глядя, водрузил их себе на голову, на тёмные волосы. Дужки запутались в прядях. Глупая, бытовая деталь, которая теперь казалась зловещим эхом той самой фотографии. — И что… – Джеюн выдохнул, открыл глаза. Они были красными, влажными, но слёз не было. Был шок, медленно перерастающий в нечто иное. — Что ты сказал ему? В ответ на этот… ультиматум. — Я сказал «нет», – ответил Хисын просто, без пафоса. — И получил по лицу. За «сентиментальный романтизм» и «болезнь слабых». Так он это назвал.       Наступила долгая, гнетущая тишина. Джеюн смотрел куда-то сквозь него, в пространство за его спиной, его лицо было полем битвы, где страх, ярость, растерянность и какая-то новая, жёсткая решимость вели ожесточённую войну. Хисын видел отражение собственного внутреннего ада в его глазах и чувствовал себя последним подлецом на земле. — А план? – наконец спросил Джеюн, его голос звучал хрипло, но уже более собранно. — У тебя ведь есть какой-то план, да? Не просто сидеть и ждать, пока они решат, куда меня выслать.       Хисын устало кивнул. Он начал объяснять. Общими, смазанными чертами, опуская самые грязные, криминальные детали – про подкуп, про анонимные утечки, про компромат. Он говорил о поиске уязвимостей у Сонхуна, о создании «сдерживающего фактора», о необходимости выиграть время. Упоминал Джея и Чонвона как союзников, их общую работу. Он пытался преподнести это как сложную, но в целом чистую стратегическую игру.       Джеюн слушал, не перебивая. Его взгляд был прикован к лицу Хисына, он ловил каждое слово, каждый пропуск, каждую интонацию. Когда Хисын закончил, в сквере снова воцарилась тишина, теперь уже напряжённая, выжидательная. — Значит, – медленно начал Джеюн, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус, — Пока вы там, в библиотеке, копаетесь в прошлых грехах Сонхуна, ищете какую-то грязь… я должен просто ходить на пары, делать вид, что всё в порядке, улыбаться Рики, Сону и Чонвону и… ждать? Ждать, пока кто-то там, наверху, решит, где я буду жить и учиться дальше? — Ты должен быть осторожным, – резко, почти грубо сказал Хисын, и тут же пожалел о тоне, но не смог сдержаться. Страх за него превращался в раздражение на его кажущуюся пассивность. — Не ходи один, особенно вечером. Не общайся с незнакомцами, которые внезапно проявят интерес. Доверяй только Чонвону и Сону. Игнорируй любые странные звонки, письма, предложения «помощи» из деканата. Держись на виду, но не выделяйся. — Осторожным? – Джеюн усмехнулся, и это был короткий, горький, совершенно незнакомый звук, который заставил Хисына вздрогнуть. — Хисын, ты слышишь себя? «Будь осторожным». Я не для этого приехал за тысячи километров. Я не для этого прошёл через всё это… Через тебя, через твои игры, через эту боль. Я не хочу быть осторожным. Я не хочу прятаться, – Шим встал, и теперь снова был выше, его тень снова накрыла Хисына. — Я хочу быть с тобой. Открыто. Честно. Не как преступник, которого шантажируют грязными фотографиями. Не как проблема, которую нужно устранить. — А я хочу, чтобы ты был в безопасности, – вырвалось у Хисына, и он тоже поднялся, столкнувшись с ним грудью. Его голос сорвался на шёпот, но от этого он звучал только яростнее. — Ты понимаешь, щенок? Они не играют в благородных рыцарей! Они могут сломать тебя, даже не прикоснувшись к тебе пальцем. Один анонимный звонок твоей матери – и всё, Джеюн! Всё, во что ты верил, во что они верят. И это будет моя вина. Только моя.       Он резко развернулся, отшвырнул сигарету на землю и с силой вдавил её в асфальт подошвой кроссовка. Его руки дрожали. — Это не твоя вина, – прошептал Джеюн, схватив его за плечо и заставляя обернуться. — Это вина твоего отца. И этого… этого Сонхуна. Ты не можешь взвалить на себя ответственность за их подлость! Ты не просил их следить за мной, шантажировать, угрожать! — Но я втянул тебя в это, – Хисын вырвался из его хватки, с силой проводя рукой по волосам, задев дужки очков. Затем он снова опустился на лавочку. — Я начал эту… Эту игру в ненависть и притяжение, когда ты в первый раз появился на пороге моей комнаты. Я не отпускал, когда должен был. Я позволил тебе подойти так близко, что теперь ты стал мишенью. Потому что ты – моё слабое место, Джеюн. Ты всегда им был. С самого первого дня.       Слова вырвались, как лава, обжигая и калеча. Они были правдой – голой, страшной, унизительной и освобождающей правдой. Джеюн замер, как громом поражённый, его рука, всё ещё протянутая впустую, медленно опустилась. Глаза широко раскрылись, в них отразилась целая буря – боль от жестокости формулировки, шок от откровения, и что-то ещё, что заставило сердце Хисына сделать мучительный, болезненный переворот и замереть в ожидании. — Твоё слабое место, – повторил Джеюн беззвучно, одними губами. Он не отводил взгляда. Потом медленно, очень медленно выдохнул, и его плечи, бывшие до этого напряжёнными, слегка опустились. — Хорошо. — Что «хорошо»? – насторожился Хисын, не понимая этой реакции. — Хорошо, что я твоё слабое место, – сказал Джеюн, и в его голосе появилась та самая упрямая, несгибаемая нота, которую Хисын слышал в их самых ожесточённых спорах, когда тот не отступал ни на шаг. — Потому что это значит, что я важен. По-настоящему. Не как развлечение, не как временное увлечение. А как… Как нечто важное. А важные вещи, Хисын, не прячут. Их защищают. Вместе.       Шим опустился рядом с Ли, и теперь низкое осеннее солнце, пробиваясь сквозь клёна, заливало светом их обоих, слепило Хисына, заставляя щуриться. — Твой план… – начал Джеюн, глядя не на него, а куда-то вдаль, на красный кирпич соседнего корпуса. — Он грязный, да? Тот, что ты не договариваешь. Про компромат, про утечки, про всё это.       Хисын молча кивнул. Слова застряли в горле. — И опасный. Для всех. Особенно для тебя.       Ещё один кивок. — И ты… ты боишься, что если я узнаю все детали, увижу, как ты действительно собираешься действовать… я испугаюсь. Увижу тебя таким, как они. И брошу тебя. Так?       Ли не ответил. Он просто смотрел на него, и в его взгляде, в напряжённой линии губ, в легком трепете век был ответ. Полное, безоговорочное, мучительное «да».       Джеюн покачал головой. Маленькая, почти невидимая улыбка, печальная и в то же время невероятно тёплая, тронула уголки его губ. Он повернулся к Хисыну и взял его руку – не сжимая, а просто положив свою ладонь поверх его холодных, неподвижных пальцев. — Я уже видел тебя разным, Хисын, – сказал он тихо. — И злым. И холодным. И манипулятивным. Мне кажется, ты забыл, с чего всё началось. С удара о стену, с оскорблений. С игры в кошки-мышки, – Шим сделал паузу, его пальцы слегка сжали руку Хисына. — И знаешь что? Это не весь ты. Я видел и другого. Того, кто молча вернул мне очки в переулке. Того, кто просто сидел рядом, когда было страшно. Того, кто сказал «нет» собственному отцу, зная, что получит пощёчину. Того, кто дрожал, когда я его обнял. Так что не пытайся оградить меня от «грязной» части тебя или от «грязной» войны. Если это наша война – а я уже решил, что она наша, – то я хочу знать, где окопы. Хочу быть рядом, а не в тылу, гадая, что происходит.       Хисын почувствовал, как что-то внутри, холодное, сжатое в тугой, болезненный узел под самым сердцем, начало медленно, мучительно разжиматься. Это не было облегчением. Облегчение было бы слишком простым чувством. Это было чем-то гораздо более страшным и в то же время более прекрасным – полным, абсолютным доверием. Доверием, которого он не просил, не заслуживал и теперь не знал, как нести, чтобы не уронить. От него перехватило дыхание. — Они могут прислать тебе официальное письмо, – предупредил он хрипло, его пальцы под ладонью Джеюна наконец дрогнули, отозвавшись на тепло. — Из международного отдела. О «блестящей возможности» перевода. Или ещё что-то, чтобы проверить твою реакцию. Насколько ты… сговорчив. — Пусть присылают, – пожал плечами Джеюн, и в его тоне снова появилась та самая, знакомая, слегка дерзкая прямолинейность. — Я его проигнорирую. Или, что лучше, отсканирую и передам Чонвону. Для коллекции. Как улику о давлении.       Он говорил об этом так просто, так буднично, словно речь шла о несданном вовремя реферате, а не о потенциальном, насильственном изъятии из его жизни, из только что налаженного мира. — Ты сумасшедший, – прошептал Хисын, не в силах отвести взгляд от его профиля, освещённого косыми лучами солнца, от этой поразительной смеси юношеской, почти безрассудной отваги и взрослой, трезвой решимости. — Совершенно, безнадёжно сумасшедший. — Да, – согласился Джеюн, и на этот раз его улыбка стала чуть шире, в ней заиграл знакомый огонёк. Он повернулся к нему. — А тебе это нравится. Признайся.       Хисын не ответил. Он не мог. Вместо этого он снял с головы очки и, аккуратно, надел их обратно на Джеюна, поправил дужки за ушами. Шим не сопротивлялся, просто смотрел на него, и в его взгляде было что-то безмерно нежное. Он поднялся, снова заслонив солнце, протянул руку. — Пошли, – сказал Шим. — Ты выглядишь ужасно. Тебе нужно хоть немного поспать, а не торчать здесь и курить эту гадость, – он кивнул на смятую пачку. — А мне… – взглянул на часы на телефоне и скривился, — Мне ещё весь вечер вкалывать над конспектами. И я Сону обещал помочь с переводом какого-то дурацкого текста по Фрейду. Он уже, наверное, меня на части рвёт.       Хисын взял протянутую руку, и Джеюн потянул его на себя. Они шли бок о бок, их шаги отмеряли ритм нового, тревожного перемирия. Расстояние между ними было небольшим, всего несколько сантиметров, и эти сантиметры были наполнены не неловкостью, а общим, тяжелым знанием, которое теперь висело над ними, как низкое грозовое облако. Осенний воздух, пахнущий прелой листвой и далеким дымом, казался гуще, плотнее. Каждый звук – скрип гравия под ногами, далекий смех из открытого окна, гул трафика за стенами кампуса – воспринимался обостренно, как потенциальная угроза.       На лестничном пролете между третьим и четвертым этажами общежития, в зоне мерцающего люминесцентного света и вечного запаха чистящего средства, они остановились. Здесь всегда было пусто, это была нейтральная полоса между мирами – этажом Ли и Нишимуры и этажом Шима, Кима и Яна. Джеюн повернулся к нему, облокотившись спиной на холодную бетонную стену. — Обещай мне одно, – сказал он, и его голос, обычно такой открытый, сейчас звучал серьезно, почти сурово. — Что? – Хисын тоже остановился, его руки замерли в карманах джинсов. — Не исчезай. – Джеюн посмотрел на него прямо, не моргая, и в его глазах за стёклами очков горел тот самый упрямый, несгибаемый огонь. — Не пытайся сделать что-то героическое, глупое и в одиночку. Даже если тебе будет казаться, что это единственный выход, что ты защищаешь меня таким образом. Даже если всё внутри будет кричать, что нужно отступить, чтобы я не пострадал. Обещай, что будешь говорить со мной. Всегда. Обо всём. Даже о самом грязном, страшном и постыдном. Обещай.       Это был не просьба. Это было требование – ультиматум, выдвинутый не врагом, а союзником. И в нём была железная логика, против которой не было аргументов. Хисын смотрел на него, на этого мальчика, который за несколько месяцев превратился из назойливой, солнечной занозы в главную ось его вселенной, в причину, по которой он дышал, и смысл, ради которого он теперь готов был пасть в грязь. Он кивнул. Один раз, коротко и чётко. Слова были не нужны, они застряли где-то в горле, перегороженные комом из благодарности, стыда и той всепоглощающей, пугающей нежности, которую он всё ещё не умел называть. — Ладно, – Джеюн, казалось, поверил этому кивку. Его лицо смягчилось на долю секунды. Он сделал пару шагов вверх по лестнице, к своему этажу, к своей комнате, где его ждали книги, Сону и иллюзия нормальной студенческой жизни. — Обязательно поужинай, – бросил он через плечо уже почти бытовым тоном. — Я знаю, ты, наверное, ничего не ел с утра. — Джеюн, – окликнул его Хисын, уже когда тот почти скрылся за поворотом лестницы, ведущей на четвертый этаж.       Тот остановился, выглянул из-за бетонного уступа. Его лицо, освещённое сверху тусклым светом, было вопросительным. — Спасибо, – выдохнул Хисын. Слово было тихим, но оно прозвучало в пустом пространстве лестничной клетки с неожиданной силой. Спасибо за что? За всё. За то, что не сбежал в ужасе. За то, что не развернулся и не ушёл, узнав правду. За то, что остался стоять рядом под этим дамокловым мечом. За то, что был самим собой – прямым, упрямым, безумно смелым и до невозможности светлым даже в этой грязи.       Джеюн в ответ улыбнулся – той самой, сонной, немного уставшей, но абсолютно искренней улыбкой, которая начиналась с глаз и лишь потом добиралась до губ. Улыбкой, способной растопить лёд в самой холодной, самой заброшенной душе. — Всегда пожалуйста, – прошептал он. Потом развернулся, и его шаги, быстрые и лёгкие, застучали по бетонным ступеням, растворяясь в высоте этажа.       Хисын остался стоять в пустом, освещённом мертвенным светом пространства. От усталости у него слегка кружилась голова, щека под синяком ныла тупой, напоминающей болью, а внутри продолжал бушевать вихрь противоречивых чувств: страх, ярость, отвращение к самому себе и к предстоящей грязной работе, леденящий ужас за безопасность Джеюна. Но сквозь этот хаос, как луч прожектора сквозь туман, пробивалось одно, тихое и ясное ощущение. Оно было похоже на тот самый солнечный столб в библиотеке, что ловил родинки на руках Чонвона. Впервые за долгие, долгие годы – может, даже за всю свою сознательную жизнь – Ли Хисын не чувствовал себя одиноким в своей войне. У него был союзник. Не просто щит, не просто объект для защиты, а человек, который видел его тень и всё равно выбрал стоять рядом, плечом к плечу, готовый идти в самую гущу боя. И ради этого стоило сражаться. Даже если сражаться придётся чужими, грязными методами. Даже если цена будет невыносимо высока. Потому что обратного отсчёта уже не было. Обратной дороги в удобное, холодное одиночество не существовало, был только путь вперёд – через грязь, угрозы и возможное падение, но путь, на котором он теперь был не один.       Он медленно развернулся и пошёл к своей комнате сто семнадцать, где его ждала беспокойная тишина, пустая кровать Рики и тяжёлое бремя новых решений. Война только начиналась. Но битва за доверие, самая важная битва, казалось, была выиграна. И это давало сил сделать следующий шаг. Даже если этот шаг вёл в темноту.

***

      Следующие недели спрессовались в единый, тягучий кошмар, где дни и ночи теряли границы, сливаясь в нескончаемую череду тревоги, вынужденного действия и леденящего страха. Для Ли Хисына реальность расслоилась на несколько параллельных потоков, в каждом из которых он тонул с головой, едва успевая перевести дух.       Первый поток – учёба. Он погрузился в неё с маниакальной, почти болезненной одержимостью. Лекции, семинары, кипы книг в библиотеке, бесконечные правки диплома, который стал его крепостью, последним оплотом нормальности и контроля. Сидя за своим ноутбуком в углу читального зала, он выстраивал аргументы о трагической иронии в поэзии Юн Сондо, и каждая правильно поставленная запятая, каждый найденный академизм казались маленькой победой над хаосом, бушевавшим за стенами. Это был его щит – если он закончит университет с отличием, это даст ему хотя бы формальное право на собственное будущее, слабый, но всё же козырь в игре против отца. Он писал до тошноты, до рези в глазах, до онемения пальцев, заглушая внутренний голос, твердивший о бесполезности этих усилий.       Второй поток – страх. Постоянный, фоновый, как низкочастотный гул. Он жил под рёбрами холодным камнем и обострялся в определённые моменты: когда он ловил на себе чей-то слишком пристальный взгляд в коридоре; когда на телефон приходили уведомления от Джея или Чонвона; когда он видел, как Джеюн, сидя напротив в той же библиотеке, внезапно замирал, уставившись в экран своего ноутбука, и лицо его медленно белело. Страх был его тенью, неотступной и беззвучной.       Третий поток – действие. Попытки хоть что-то сделать, вырвать инициативу из рук безликой, могущественной машины, запущенной его отцом. Это были встречи с Джеем, тихие, настороженные разговоры с Чонвоном, лихорадочный поиск уязвимостей, построение шатких, опасных планов. Каждое решение давалось с мучительным трудом, каждое действие ощущалось как шаг в трясину, которая вот-вот засосёт с головой.       И сквозь все эти потоки, как два маяка в кромешной тьме, следовали за ним тени – или, скорее, живые, тёплые щиты. Рики и Джеюн. Рики, утративший свою обычную шумную браваду, превратился в молчаливого, зоркого телохранителя. Он не отходил далеко, всегда оказывался где-то поблизости – в той же столовой, в коридоре после лекции, в холле общежития. Его взгляд, обычно такой открытый и дурашливый, теперь был острым и оценивающим, постоянно сканировал пространство на предмет угроз. Он ничего не говорил, просто был рядом, и в его молчаливой преданности была такая сила, что Хисын, к своему удивлению, начал опираться на неё, как на стену.       Шим держался чуть вдалеке, но его присутствие ощущалось физически. Он не лез с вопросами, не требовал отчётов каждую минуту – просто существовал в той же реальности, ходил на пары, делал домашние задания, улыбался Сону. Но Хисын видел, как тот вздрагивал от неожиданного звука, как замирал, получив новое электронное письмо, как его пальцы иногда непроизвольно сжимались в кулаки. Джеюн держался из последних сил, и это зрелище было для Хисына одновременно пыткой и источником странной, горькой гордости.       Иногда к ним присоединялся Чонвон – спокойный, рациональный, его тихий голос и точные замечания вносили элемент холодной логики в их хаос. А иногда – Сону. И это было самое трудное. Ким Сону, солнечный, жизнерадостный Сону, смотрел на Хисына с такой неподдельной, нерастворяющейся ненавистью и презрением, что тому хотелось провалиться сквозь землю. Взгляд Сону был обвинительным приговором: «Ты. Это всё из-за тебя. Ты – чума, которая пришла в нашу жизнь».       Но даже эта ненависть со временем начала претерпевать метаморфозы. Прошла неделя, другая. Хисын, сквозь собственное отупение от усталости, заметил, как Сону, наблюдая за ним и Джеюном в редкие моменты их взаимодействия в библиотеке или в кафе, начал присматриваться. Не с мягкостью, нет. С холодным, клиническим интересом. Он видел, как Хисын, делая вид, что читает, краем глаза следит за каждым движением Джеюна. Как его рука, лежавшая на столе, непроизвольно тянулась к руке Джеюна, чтобы просто коснуться её кончиками пальцев – жест короткий, почти незаметный, но полный такой обнажённой нежности, что её невозможно было подделать. Как в голосе Хисына, когда он тихо что-то говорил Джеюну о задаче или просто спрашивал, не хочет ли тот чаю, появлялись несвойственные ему мягкие, почти робкие нотки.       Сону не нужны были словесные подтверждения. Он всё понял сам. Однажды вечером, когда они вчетвером – Сону, Чонвон, Джеюн и Хисын – неловко сидели в комнате 177 – Хисын пришёл под предлогом обсуждения одного академического вопроса с Чонвоном, но все знали настоящую причину, – Чонвон, уловив тяжёлый взгляд Сону, нацеленный в спину Хисына, тихо сказал ему, пока те двое были на другом конце комнаты, разливая чай: — Джеюн и Хисын вместе. Это факт. И бороться с этим – всё равно что пытаться остановить прилив. Ты только оттолкнёшь Джеюна.       Сону фыркнул, скрестив руки на груди, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Я не собираюсь это принимать, – прошипел он. — После всего, что он ему сделал? После всех этих игр, унижений? Ты видел, каким Джеюн был в начале года? А каким он стал сейчас? Вечно напряжённый, вздрагивающий от каждого шороха! И всё из-за этого… этого нарцисса! — Он изменился, – мягко, но настойчиво парировал Чонвон. — Не полностью, не до конца. Но изменился. И Джеюн видит это. Он сделал свой выбор. Наша задача сейчас – не осуждать, а поддерживать. Потому что шторм, который на них обрушился, скоро может накрыть и нас всех.       Сону ничего не ответил. Он просто отвернулся, но в его молчании уже не было прежней яростной непримиримости. Была усталость, растерянность и глубокая, щемящая боль за друга, который полез в самое пекло.

***

      Первый удар, предсказуемый и оттого не менее болезненный, пришёлся именно по Джеюну.       Он случился в обычный вторник, за завтраком в комнате 177. Джеюн, ещё сонный, в очках и мешковатом худи, сидел за своим ноутбуком, доедая тост и параллельно проверяя почту перед парой. Вдруг он замер. Пальцы, тянувшиеся к кружке с персиковым чаем, остановились в воздухе. Всё его тело напряглось, будто по нему пропустили разряд тока. Цвет лица сменился со здорового утреннего румянца на мертвенно-бледный, восковый оттенок. — Что такое? – тут же насторожился Сону, отложив свою тарелку.       Джеюн не ответил. Он просто уставился в экран, его глаза за стёклами очков стали огромными, полными немого шока. Медленно, будто против собственной воли, он повернул ноутбук к ним.       На экране красовалось официальное письмо. Шапка университета, логотип отдела международного сотрудничества. Адресат: Шим Джеюн, студент второго курса математического факультета. Тема: Приглашение к участию в программе академической мобильности «Global Pathways».       Текст был сухим, безупречно составленным шедевром бюрократического коварства. В нём говорилось о «высоких академических достижениях» студента Шима, о «желании университета предоставить самым перспективным учащимся уникальные возможности для роста». Предлагался «беспрецедентный шанс» продолжить обучение со второго семестра в Университете Британской Колумбии. Полная стипендия, покрывающая стоимость обучения, проживание в кампусе, медицинскую страховку и даже перелёт. В конце – изящно оформленные, настоящие на вид формы для заполнения и «настоятельная рекомендация» подать заявку в срочном порядке, «так как количество мест строго ограничено».       Это был не грубый нажим, а соблазнительная, золочёная ловушка. «Счастливый билет», выписанный в один конец. Изгнание, оформленное как награда. — Боже… – выдохнул Чонвон, прочитав письмо через плечо Джеюна.       Сону вскочил, его лицо побагровело от ярости. — Это что, шутка?! Они не могут просто так… это же наглость! Надо жаловаться! В деканат! — В деканат, который, скорее всего, уже получил соответствующие «рекомендации» сверху? – холодно заметил Чонвон, снимая очки и устало потирая переносицу. — Нет, Сону. Это и есть их первый ход. Цивилизованный. Неотразимый.       Джеюн молча закрыл ноутбук. Щёлк. Звук прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Он поднялся, лицо его было каменной маской, но всем было понятно, что скрывалось за этой маской: чистый, животный страх, который Шим отчаянно пытался задавить. Страх быть вырванным с корнем. Страх потерять всё, что он построил здесь – друзей, учёбу, хрупкое, только что обретённое счастье с Хисыном.       В последующие дни Джеюн не подавал виду, что письмо как-то выбило его из колеи. Он ходил на пары, смеялся шуткам Сону, корпел над задачами. Но Хисын видел. Видел, как участились ошибки в его корейском – те самые мелкие, почти незаметные огрехи в построении предложений, использовании частиц, которые выдавали, что его мозг, перегруженный стрессом, уже не успевал фильтровать речь через призму изученного языка. Он слышал, как голос Джеюна иногда становился чуть выше, чуть менее уверенным. Он замечал, как тот стал чаще теребить дужку очков или кусать губу – жесты, почти исчезнувшие за последние месяцы, вернулись с удвоенной силой. Джеюн держался, но цена этой стойкости была написана на его лице, в тёмных кругах под глазами, в едва уловимой дрожи в руках, когда он думал, что за ним не наблюдают.       Этот ход был предсказуем. Следом, как ядовитые грибы после дождя, поползли слухи. Медленно, избирательно, не в общих чатах, а в узких, закрытых кругах – среди детей из определённых семей, среди тех, кто вращался в орбите Пак Сонхуна. Сначала намёки. Потом – откровенные сплетни. О «неустойчивом психическом состоянии» иностранного студента, о его «странных, навязчивых привязаностях» к определённым сонбэ, которые «могут негативно влиять на академическую атмосферу». Грязь была липкой, неконкретной, но оттого особенно опасной. Её нельзя было опровергнуть, потому что не было предмета опровержения. Только шепот и косые взгляды.       Пока Джеюн пытался выстоять под этим давлением, Джей, человек, которого Хисын никогда не считал другом, а лишь полезным, циничным союзником, работал без сна и отдыха. Он превратился в тень, исчезающую в кабинетах отца, на встречах с людьми, чьи лица и имена Хисын даже не знал. Он спал урывками, прямо за столом, его всегда безупречный вид начал проявлять признаки износа – чуть более помятая рубашка, тень щетины на идеально выточенных скулах. Его главная и единственная задача сейчас была – обезвредить Сонхуна. Пока тот оставался активным орудием в руках отца Хисына, все их усилия были тщетны. Сломать хребет этой змее – вот ключ.       И, к удивлению даже самого Джея, ему удалось найти слабину. Не через сложные схемы, а через человеческую глупость и жадность. Один из тех вечных прихвостней, что крутились вокруг Пак Сонхуна в надежде на крохи с барского стола, оказался не таким уж и верным. Молодой человек из хорошей, но небогатой семьи, задолжавший крупную сумму из-за пристрастия к азартным играм. Чонсон, с его безупречным нюхом на слабости, вышел на него, предложив не деньги напрямую, а «услугу по урегулированию долга» через определённые каналы отца. Взамен – информация. И парень, дрожа от страха и алчности, сдал всё.       Оказалось, Сонхун был не просто избалованным ребёнком и подлецом. Он был глуп. По-настоящему, непростительно глуп. Он хранил всё – все свои мелкие, грязные делишки: переписку с поставщиками рецептурных препаратов, которые он потом перепродавал на вечеринках; фотографии подарков – дорогих часов, редкого коллекционного алкоголя, – которые он «преподносил» некоторым профессорам перед сессией; даже черновики унизительных писем и служебных записок, которые он составлял по просьбе отца Хисына, чтобы оказать давление на неугодных. Всё это лежало в его iCloud, защищённое паролем, который он, по словам стукача, менял раз в полгода и всегда записывал в заметки на том же телефоне. Цифровая бездна его тщеславия и уверенности в безнаказанности.       Джей, естественно, всё зафиксировал. Специалист по информационной безопасности, нанятый через три степени посредничества, получил доступ и сделал зеркальные копии всего, что имело хоть малейший намёк на компромат. Теперь у них в руках были сотни писем, фотографий, скриншотов переписок. Цифровое оружие.       Но оружие это было обоюдоострым. У них были только данные – цифровые, которые можно было оспорить, объявить фальшивкой. А у Сонхуна и его отца были рычаги реальные, осязаемые: связи в минздраве и прокуратуре, влияние на университетскую администрацию, деньги, способные заглушить любые голоса. Это была игра на взаимное уничтожение, но их сторона начинала с позиции слабости.       Именно Хисын, сидя с Джеем в том же читальном зале под вечер, когда за окнами уже сгущались сумерки, нащупал возможный ход. — Нужно передать ему сигнал, – сказал он тихо, его пальцы медленно вращали ручку на столе. — Чёткий, недвусмысленный, но… дозированный. Чтобы он понял, что мы владеем информацией. Но не всю сразу. Не выкладывать всё на стол. Нужно оставить ему пространство для манёвра, иллюзию, что он ещё может всё исправить, договориться. Если мы сразу объявим тотальную войну, он бросит все ресурсы на то, чтобы раздавить нас, пока мы не успели ничего обнародовать.       Джей, сидевший напротив с раскрытым макбуком, кивнул, его острый взгляд был сосредоточен на экране. — «Курьер» готов, – подтвердил он. — Тот самый с факультета международных отношений. Он учился с Сонхуном в одной частной школе. Они не друзья, но вращаются в одном светском кругу. Он может «случайно» обронить нужную фразу на каком-нибудь вечере. Например: «Слышал, у тебя были проблемы с безопасностью облачного хранилища? Сейчас столько утечек, будь осторожнее». Или… более прямолинейно: «Твои черновики деловой переписки – весьма познавательное чтение. Жаль, если они вдруг станут достоянием общественности». — Он согласился на такое? – уточнил Хисын, чувствуя, как в животе холодеет от самой сути этого разговора. Они планировали шантаж. Пусть и избирательный, пусть и в ответ на агрессию, но это был шантаж. — За соответствующее вознаграждение и железные гарантии, что его имя ни при каких обстоятельствах не всплывет, – сухо ответил Джей, щёлкая тачпадом. — Он прагматик до мозга костей. Видит в этом инвестицию в наши будущие… деловые отношения. И страх перед тем, что если он откажется, я найду способ сделать его жизнь неудобной. Он не враг, но и не друг. Инструмент. — Хорошо, – Хисын поднялся, его кости затрещали от долгого сидения. Он чувствовал себя грязным, но и немного менее беспомощным. У них появилось оружие. Примитивное, цифровое, грязное, но оружие. — Пусть делает. Чем быстрее, тем лучше. Сегодня же. А мы пока… будем наблюдать за реакцией. Она покажет, насколько он испуган и насколько готов идти на эскалацию. — Как Джеюн? – спросил Джей, не глядя на него, доставая из кармана элегантную электронную сигарету и делая неглубокую затяжку. Пар с запахом ментола слабо заклубился в прохладном воздухе библиотеки. — Получил то самое письмо, – коротко ответил Хисын, глядя в тёмное окно, где уже зажигались первые огни города. — Игнорирует. Но это давит на него. Он пытается не показывать, но… это давит. — Ему нужно держаться, – сказал Джей, выпуская струйку пара. — Если он дрогнет, проявит слабину, подаст хоть малейший знак, что готов рассмотреть «предложение»… вся наша игра рухнет. Они поймут, что нашли болевую точку, и удвоят давление. Он должен быть несгибаемым. Даже если внутри всё будет разрываться.       Хисын ничего не ответил. Он просто смотрел в никуда, чувствуя, как старый синяк на щеке, уже почти сошедший, пульсирует в такт его собственному учащённому сердцебиению. Он знал, что Джей прав. Но знать и видеть, как тот, кого он любил, медленно превращался в заложника этой подлой войны, было невыносимо.

***

      Каждый последующий день давил на Хисына с неумолимой силой, высасывая из него остатки надежды и сил. Он существовал в состоянии перманентной измотанности, когда сон не приносил отдха, а еда – насыщения. Он механически выполнял необходимые действия, но душа его была похожа на выжженное поле после пожара.       И вот, когда до истечения ультиматума, данного отцом, оставалось ровно десять дней, Джей сообщил, что «сигнал» передан. Их «курьер» встретил Сонхуна на вечеринке в модном клубе в Апкучжоне и, дождавшись момента, когда тот остался наедине у бара, обронил заготовленную фразу в почти дружеской манере: «Пак, старина, слышал, у тебя какие-то неприятности с кибербезопасностью? Мой знакомый из этой сферы намекнул, что твоё облако выглядит как проходной двор. Будь аккуратнее, а то какие-нибудь не те скриншоты всплывут».       Реакция, однако, пришла не от Сонхуна напрямую. Она пришла откуда-то сбоку, подлым, скользким, ядовитым ударом, который целился не в Хисына и не в Джеюна, а в самое слабое, самое беззащитное и самое эмоционально уязвимое звено их импровизированного альянса – в Ким Сону.       Случилось это в четверг утром. Проснувшись, студенты СНУ обнаружили, что несколько закрытых, но популярных университетских чатов и анонимных форумов взорваны шквалом гнусных, жестоких и абсолютно лживых слухов о Ким Сону. Там были отфотошопленные, похабные фотографии, на которых его лицо было вмонтировано в унизительные и откровенные ситуации. Были тексты, описывающие его как «легкодоступного», «ищущего покровительства у старшекурсников», «продающего свои услуги за хорошие оценки». Самые грязные, самые низменные инсинуации, которые только можно было придумать, полились рекой, намеренно сдобренные деталями, которые делали ложь правдоподобной для тех, кто его мало знал.       Удар был точен и безжалостен. Сону, с его открытой, солнечной натурой, с его добротой, которая граничила с наивностью, был раздавлен на месте. Он не вышел из комнаты. Он просто сидел на своей кровати, обхватив голову руками, и всё его тело сотрясали беззвучные, судорожные рыдания. Рики, узнавший об этом одним из первых, ворвался в комнату 177 как ураган, с лицом, искажённым яростью и болью, и немедленно прижал Сону к себе, гладя его по спине, шепча бессвязные слова утешения, кляня тех, кто это сделал, на чём свет стоит.       Весть быстро разнеслась. Хисын, узнав от Джея, почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Это была его вина. Вся. Это он втянул Сону в этот ад, сделав его мишенью просто за то, что тот был другом Джеюна.       Он стоял посреди комнаты сто семьдесят семь, куда пришёл, движимый слепым порывом хоть что-то сказать, хоть как-то извиниться, хотя прекрасно понимал, что никакие извинения здесь не помогут. Рядом с ним, как тихий укор, стоял Джеюн, лицо которого было пепельно-серым, а в глазах читалось такое же отчаяние и чувство вины. Напротив, на кровати, сидел Сону, прижавшись к Рики, который не отпускал его ни на секунду, сжимая его руку в своей, словно пытаясь передать через это прикосновение всю свою силу. Джей стоял у двери, его поза была напряжённой, а взгляд – холодным и расчётливым, он уже анализировал удар, ища в нём слабые места для контратаки.       Атмосфера была густой, тяжёлой, пропитанной горем, яростью и беспомощностью.       Дверь в комнату с силой распахнулась, и в помещение, не снимая уличных ботинок, влетел Чонвон. Его обычно безупречный вид был нарушен – волосы растрёпаны, на щеках нездоровый румянец от быстрого бега. Он, не обращая внимания ни на кого, сразу устремился к Сону, опустился перед ним на колени и взял его свободную руку. — Сону, слушай меня, – заговорил он тихо, но очень чётко, глядя ему прямо в глаза. — Это грязь. Это ложь. И все, кто тебя знает, это понимают. Ты не должен…       Но Сону, казалось, не слышал его. Его взгляд, мокрый от слёз, полный непередаваемой боли и унижения, был прикован к Хисыну. И в этих глазах горел не просто гнев, а всепоглощающая, бескомпромиссная ненависть. — Это всё из-за тебя, — выдохнул он, и его голос, обычно звонкий и весёлый, был хриплым, разбитым. — Ли. Из-за тебя и твоих… твоих грязных дел. Из-за тебя сейчас страдает Джеюн, из-за тебя эти… твари полезли ко мне! Я ничего им не сделал! Я просто его друг! — Сону, замолчи, – резко, но без злобы сказал Чонвон, прикрывая ему рот ладонью. — Это не поможет.       Рики сжал руку Сону ещё сильнее, его собственные глаза блестели от невыплаканных слёз ярости.       Хисын и так всё знал. Эти слова лишь озвучили ту карающую мелодию, что уже сутки напролет звучала в его собственной голове. Его извинения были бы пустым звуком, жалкой попыткой снять с себя часть вины. Он не имел на это права. Молча, не в силах вынести этот взгляд, этот немой крик страдания, который был громче любого обвинения, он развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в ней задребезжало.       Джей догнал его уже на улице, в том самом сквере, где пару недель назад Хисын говорил с Джеюном. Было холодно, дул пронизывающий ветер, срывая яркие листья с деревьев. — Наш «сигнал», похоже, не сработал так, как мы планировали, – тихо, без эмоций констатировал Джей. — Или сработал слишком хорошо. Мы спровоцировали не страх, а ярость. Он понял, что мы копаем под него, и решил ответить не на нас, а на самое слабое место. Чтобы показать, что он может бить больнее и грязнее. — Значит, нужно отвечать, – сквозь стиснутые зубы проговорил Хисын, его руки в карманах сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не просто угрожать, как трусы из-за угла. Нанести удар. Выложить что-то из его облака. Что-то конкретное, весомое. Чтобы он и все вокруг поняли – мы не шутим. Мы можем сжечь его репутацию дотла.       Джей задумался, выпуская клубы пара, которые тут же разрывало ветром. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, он мысленно перебирал их цифровой арсенал. — Выложить что-то публично – это точка невозврата, Хисын, – сказал он наконец. — После этого он не станет договариваться. Он бросит все ресурсы, всю ярость на то, чтобы уничтожить нас, пока мы не успели обнародовать остальное. Это будет тотальная война на уничтожение. И у него больше тяжёлой артиллерии. — Какие ещё переговоры? – с горькой, почти истеричной усмешкой спросил Хисын. — Он уже показал, как он «договаривается»! Через травлю невинных людей! Через унижение Сону! — Есть другой путь, – медленно произнёс Джей, и в его глазах зажёгся тот самый холодный, аналитический огонёк, который бывал у него, когда он находил неочевидный ход в сложных деловых переговорах. — Не напрямую к нему. К его отцу.       Хисын нахмурился, переводя взгляд на Джея. — Старший Пак, – продолжил Джей. — Хирург с именем. Человек репутации, причём репутации, которую он отстраивал десятилетиями. Он уже заминал одну историю с сыном. Если мы передадим ему не весь компромат, а лишь… намёк на него. Вместе с каким-нибудь одним, не самым страшным, но неоспоримым доказательством. Например, ссорой из облака, где его сынок просит у знакомого дилера «что-нибудь весёлое для вечеринки» или обсуждает «благодарность» профессору. Отец Сонхуна – прагматик. Он не захочет, чтобы его единственный наследник, уже однажды запятнавший фамилию, снова стал причиной скандала, пусть и локального. Давление изнутри семьи, из того самого источника, от которого Сонхун зависит финансово и социально, может оказаться куда эффективнее наших угроз.       Хисын оценил ход мыслей. Удар через вышестоящее звено. Использовать саму иерархию, на которой паразитировал Сонхун, против него же. Это было изящно. И подло. И, возможно, действенно. — И кто будет посредником на этот раз? – спросил он. — Твой «курьер» уже отработан. Слишком рискованно. — Согласен, – кивнул Джей. — Нужно что-то более… обезличенное, но осязаемое. Анонимная посылка. Бумажная. Отправленная на домашний адрес отца или прямо в его клинику. Без обратного адреса. Внутри – качественная распечатка одного-двух отборных скриншотов. И короткая, сухая записка, напечатанная на принтере: «Ваш сын снова влип в историю. На этот раз – взятки преподавателям и связи с поставщиками рецептурных препаратов. Следующая порция доказательств, включая протоколы из полиции и детали по делу о передозировке, уйдёт в Национальное агентство по борьбе с коррупцией и в редакцию Чосон ильбо, если его активность против студентов СНУ не прекратится в течение 48 часов». Без эмоций. Только факты и условия. — Это риск, – заметил Хисын, но уже чувствуя, как в груди загорается слабая искра азарта, смешанного с отвращением к самому себе. — Если они проследят отправление, найдут камеры… — Отправим из другого города, – отрезал Джей, его голос стал твёрдым, решительным. — Через службу экспресс-доставки с оплатой наличными при отправке и получении. У меня есть… контакт в Тэджоне. Надёжный человек, который делает подобные поручения без лишних вопросов. За соответствующую плату, разумеется.       Они стояли в тени клёнов, а вокруг них кипела обычная, суетливая студенческая жизнь: звонки телефонов, смех, споры, звук шагов по асфальту. Никто из проходящих мимо не подозревал, что двое молодых людей с лицами уставших, но блестящих студентов последнего курса, только что спланировали чёрную операцию по шантажу одной из влиятельных медицинских семей Сеула. — Делай, – сказал Хисын наконец, и в его голосе прозвучала ледяная, беспощадная решимость, которой он сам от себя не ожидал. — И побыстрее. У нас нет времени ждать, пока он решит, что Сону – это только разминка перед главным ударом по Джеюну. — Понял, – коротко кивнул Джей. Он тут же достал телефон, его пальцы быстро заскользили по экрану, набирая зашифрованное сообщение. — Я свяжусь с человеком в Тэджоне сегодня. Файлы уже подготовлены, осталось отобрать самые показательные. Посылка должна уйти до вечера, чтобы скоро оказаться у него на столе.

***

      Дни, последовавшие за этим решением, сменялись с пугающей, неумолимой скоростью, словно кто-то ускорил плёнку жизни. Каждое утро Хисын просыпался с тяжёлым чувством, проверял телефон в надежде и в страхе увидеть сообщение от Джея, и погружался в бесконечный цикл ожидания и подготовки к худшему. До истечения отцовского ультиматума оставалось ровно семь дней. Семь дней, за которые они должны были либо добиться перелома, либо быть раздавленными.       Однажды, ближе к вечеру, Хисын подошёл к аудитории, где только что закончилась последняя пара Джеюна. Студенты уже начали высыпать наружу, заполняя коридор шумом голосов, скрипом рюкзаков, запахом пота и усталости. Хисын прислонился к стене напротив двери, его взгляд скользил по лицам, выискивая одно-единственное.       Шим Джеюн вышел одним из последних, неся тяжёлый рюкзак на плече, его лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты в привычной гримасе размышления над только что услышанной теоремой. Увидев Хисына, он на мгновение замер, и на его уставшем лице сначала мелькнуло удивление, а затем – то самое тёплое, узнаваемое оживление, которое заставляло сердце Хисына биться чаще, даже посреди этого ада. Он ускорил шаг, протискиваясь сквозь толпу. — Что ты здесь делаешь? – спросил Джеюн, подходя. В его голосе не было упрёка, только лёгкая недоумевающая нежность. — Скучал, – соврал Хисын, отводя взгляд, но его собственные глаза, тёмные и усталые, говорили правду: Я волновался. Я пришёл проверить, что с тобой всё в порядке. Что ты цел и невредим после этих часов в четырёх стенах.       Джеюн понял. Он не стал приставать с вопросами и просто улыбнулся – слабой, но абсолютно искренней улыбкой, которая на миг разгладила морщинки усталости вокруг его глаз. — Сону… немного лучше, – тихо сообщил он, понизив голос, хотя вокруг и так было шумно. — Он сегодня даже пошёл на пары. Сказал, что будет улыбаться всем этим сволочам в лицо так широко, чтобы у них челюсти свело от зависти. Я почти верю, что у него получится. Он сильнее, чем выглядит. — Сильнее, – согласился Хисын, и в его голосе прозвучало непривычное уважение. — Как, впрочем, и ты. — Не знаю насчёт «силы», – вздохнул Джеюн, поправляя очки, съехавшие на кончик носа. — Я просто… не вижу другого выхода. Бежать, согласиться на их «предложение» – значит проиграть по умолчанию. Признать, что они могут диктовать, где мне жить, с кем мне быть. А я… – он запнулся, ища слова, — Я не люблю проигрывать. Особенно в том, что касается по-настоящему важных вещей. Моей жизни. Моего выбора.       Они пошли вместе по длинному, освещённому коридору, не держась за руки – это было бы слишком рискованно, – но их плечи иногда соприкасались, а локти находились на таком расстоянии, что можно было в любой момент переплести пальцы. И этого мимолётного, лёгкого контакта, этого ощущения близости в толпе было достаточно, чтобы снять часть леденящего напряжения, сковавшего Хисына на весь день. — Будет ещё хуже, прежде чем станет хоть немного лучше, – предупредил Хисын, глядя прямо перед собой на удаляющийся конец коридора. Его голос был низким, почти беззвучным, но Джеюн услышал каждое слово. — Они проверяют нас. Нащупывают границы, слабые места. Сону был пробным шагом. Они ждут нашей реакции. Или твоей уступки. — Я знаю, – кивнул Джеюн, его шаги были твёрдыми и размеренными рядом. — Чонвон всё объяснил. Стратегию, риски. Но знаешь что? У нас есть ты. И Джей, который, кажется, не спит вообще. И Чонвон с его холодной головой. И даже Рики, который сейчас, наверное, следует за Сону как тень, готовый вцепиться в глотку любому, кто посмотрит на него косо, – он повернул голову, и его взгляд, встретившийся с хисыновым, был полным той самой упрямой веры, которая не поддавалась логике. — Мы не одни в этой дыре, Хисын. Мы не одни.       «Мы». Это простое, короткое слово снова, как раскалённый гвоздь, вошло в самое сердце Хисына. Он привык к абсолютному, ледяному одиночеству. К тому, что любая его битва, любая проблема – это сугубо личное дело, которое не касается никого, кроме него, и за которое никто, кроме него, не несёт ответственности. А теперь у него было «мы». Целая хрупкая, импровизированная команда из людей, которые рисковали своим спокойствием, репутацией, а в случае Сону – и душевным здоровьем, просто чтобы быть рядом. И это осознание было страшнее любой угрозы со стороны отца или Сонхуна. Потому что оно налагало колоссальную, почти невыносимую ответственность. Необходимость быть сильным не только ради себя, но и ради них. Ради этого солнечного, упрямого мальчика, который смотрел на него с таким безусловным доверием, которого Хисын, по всем законам логики и справедливости, не заслуживал ни на йоту. — Да, – хрипло, с трудом выдавил он из пересохшего горла. — Мы не одни.       Они вышли из корпуса на холодный, продуваемый всеми ветрами внутренний двор университета. Небо было затянуто тяжёлыми, свинцово-серыми тучами, предвещавшими скорый осенний ливень. Хисын инстинктивно поднял воротник пиджака, пытаясь укрыться от холода, который проникал под одежду и заставлял содрагаться. — Куда теперь? – спросил Джеюн, засунув руки в карманы своего поношенного худи. — Со мной, – сказал Хисын. Он не знал куда. Не было плана, не было цели. Просто инстинктивное желание увести его подальше от этих стен, которые за последние недели превратились из места учёбы в поле боя, в клетку, где за каждым углом могла таиться угроза. Может, просто побродить по пустынным переулкам за кампусом. Может, зайти в тот самый тихий бар, где когда-то сидели втроём с Рики, и где теперь можно было укрыться в полумраке под звуки музыки. Куда угодно, лишь бы на время вырваться из этой удушающей атмосферы осады. — Ненадолго.       Джеюн кивнул, не спрашивая ни о чём больше. Он просто пошёл рядом, доверяя ему вести, куда бы тот ни повернул. И в этой простой, безоговорочной готовности следовать за ним в неизвестность, без карты и без гарантий, Хисын увидел не слепое подчинение или слабость. Он увидел акт глубочайшей, безрассудной веры. Веры в то, что куда бы они ни шли, как бы ни было темно и страшно, они пойдут туда вместе. Плечом к плечу. И это, в конечном счёте, и было их главным, самым мощным оружием против всего того мрака, что пытался на них обрушить внешний мир.       А где-то в это самое время в городе Тэджон, в полуторастах километрах к югу от Сеула, агент Джея, получивший зашифрованные инструкции и толстый конверт с наличными, зашёл в отделение одной из крупных служб экспресс-доставки. Он оплатил наличными отправку небольшого, плотного конверта «до востребования» на адрес частной клиники. Обратного адреса не было. Внутри лежали несколько отборных распечаток и лаконичная, безэмоциональная записка. Первый выстрел в их запоздалой, отчаянной контратаке был сделан. Теперь всё зависело от того, как отреагирует старый, опытный хирург Пак на этот анонимный ультиматум и как он обойдётся со своим безрассудным, завравшимся сыном.

***

      Эффект от их контратаки, подобно капле яда, попавшей в стоячую воду, проявился не сразу, а медленно, исподволь, создавая под поверхностью видимой тишины нездоровое, угрожающее движение. Прошло два дня – два долгих, бесконечно напряженных дня, наполненных не действием, а мучительным ожиданием. Ожиданием, которое для каждого из них приобретало свою, особую форму.       Для Шим Джеюна это ожидание превратилось в фанатичное, почти маниакальное погружение в учебу. Сложные математические формулы, теоремы, интегралы и дифференциальные уравнения стали для него не просто академической обязанностью, а единственным, понятным и контролируемым миром, где не существовало грязных сплетен, угроз и взглядов, полных сочувствия или осуждения. Он зарывался в книги в библиотеке до поздней ночи, его пальцы, испачканные грифелем от карандаша, выводили на черновиках бесконечные цепочки вычислений. Математика была его крепостью, его убежищем от реальности, где его лучшего друга, Ким Сону, травили анонимные гады, а над ним самим висела золочёная удавка «выгодного предложения» из-за океана. За стеклами его очков глаза горели холодным, сосредоточенным огнём, и только иногда, в моменты крайней усталости, этот огонь тускнел, сменяясь тенью глубокой, непроходящей тревоги.       Ли Хисын же существовал в состоянии перманентной, боевой готовности, в странной смеси оцепенения и гипербдительности. Сон стал редким, прерывистым гостем, приходившим лишь на несколько часов под утро и приносящим с собой не отдых, а кошмарные обрывки снов с кричащими лицами. Питался он на бегу, когда Рики или Джей буквально силой заставляли его проглотить сэндвич или выпить кофе. Весь его мир сузился до экрана телефона и ноутбука, где он поддерживал постоянную связь с Джеем, вылавливая в информационном потоке любые намёки на реакцию противника. Их контратака, тщательно спланированный «сигнал», посланный в тёмную воду, казался теперь выстрелом в пустоту. От Пак Сонхуна не было ни ответа, ни новых открытых выпадов. Он появился в университете всего один раз – мельком, в окружении своей притихшей, растерянной свиты, и его взгляд, скользнувший по Хисыну в длинном, пустынном коридоре главного корпуса, был холодным, как лёд, но лишённым прежней злорадной, насмешливой уверенности. Он не ухмыльнулся, не отпустил колкости. И это молчаливое игнорирование было в тысячу раз хуже любой открытой враждебности. — Он что, сдался? – вполголоса спросил Джеюн у Хисына, когда они случайно столкнулись у ряда автоматов с кофе в холле общежития, залитого утренним светом. Голос Джеюна был приглушённым, в нём звучала осторожная, почти неуверенная надежда. — Или просто… зализывает раны где-то в стороне? — Он ждёт, – мрачно, без интонаций ответил Хисын, наблюдая, как струйка чёрного, маслянистого кофе с шипением наполняет картонный стаканчик. — Ждёт, что мы совершим первую ошибку. Расколемся изнутри от напряжения. Или что его отец разберётся с нами своими, более изощрёнными методами, пока мы пялимся в эту тишину. Это не затишье. Это – тишина перед бурей.       Но буря, когда она наконец пришла, обрушилась не оттуда, откуда они её ждали. И цель её была выбрана не ими, а кем-то третьим, чьи мотивы и личность оставались загадкой. Удар пришёлся не по ним напрямую, а по фундаменту, на котором держалась вся уверенность и безнаказанность их главного врага.       На третий день этого томительного ожидания, ранним утром, когда серый свет только начинал пробиваться сквозь жалюзи в комнате 117, телефон Хисына, лежавший на тумбочке, завибрировал с резким, настойчивым звуком, разорвавшим хрупкую утреннюю тишину. Рики, спавший на соседней кровати, недовольно заворочался. Хисын, ещё не до конца проснувшийся, с затуманенным сознанием потянулся к телефону. На экране горело имя Джея. Сообщение состояло из одной, короткой ссылки и двух слов, от которых кровь моментально отхлынула от лица, оставив кожу ледяной. @j.aded: Смотри. Срочно.       Ссылка вела на платформу, которую Хисын знал, но давно не посещал – закрытый, инвайт-онли форум так называемой «университетской элиты». Это было не место для обсуждения учёбы или студенческой жизни. Это была цифровая курилка, где дети из влиятельных семей, будущие политики и бизнес-наследники обсуждали связи, инвестиционные возможности и, главным образом, скандалы – свои и чужие. Хисын когда-то имел туда доступ, дарованный статусом сына Ли Чжунхо, но давно перестал им пользоваться, презирая этот показной, ядовитый мирок. Теперь он, с дрожащими от холода и адреналина пальцами, ввёл свои старые, почти забытые учётные данные.       Пост был свежим, опубликованным всего час назад. Автор – анонимный аккаунт с ником @soothsayer, созданный сутки назад. Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом: «Коррупция на факультете международных отношений? Или как купить себе оценки и светлое будущее».       Текст был сухим, почти журналистским, без эмоциональных оценок, только констатация «выявленных фактов». Но прикреплённые файлы говорили громче любых слов. Это были сканы. Чёткие, неоспоримые, профессионального качества. Расписки о «благодарностях» от некоего студента «П.» профессорам кафедры за «индивидуальный подход и внеурочное внимание». Квитанции из дорогих бутиков и ювелирных магазинов о покупке часов швейцарского бренда, коллекционного виски и золотых запонок – все отправленные на домашние адреса преподавателей, чьи имена были заботливо зачёркнуты, но фамилии и инициалы угадывались без труда. И самое убийственное – скриншоты переписки из популярного мессенджера, где тот же студент «П.» в непринуждённой, почти дружеской манере обсуждает с одним из профессоров конкретные вопросы и темы предстоящего экзамена, на которые ему «стоит обратить особое внимание». Профессор в ответ давал намёки, благодарил за «внимательность к деталям» и обещал «учесть всё при оценке».       Буква «П.» и указание на факультет лечебного дела были более чем прозрачным намёком. В комментариях под постом, которых уже набралось несколько десятков, бушевал сдержанный, но ядовитый ажиотаж. Никто не писал имя вслух – правила игры здесь запрещали прямое именование, – но все прекрасно понимали, о ком идёт речь. Золотой мальчик, наследник клиники «Пак», Пак Сонхун.       Хисын прочитал пост, и мир вокруг него на мгновение потерял чёткость. В ушах зазвенело. Это не их работа. Они с Джеем планировали точечный, адресный удар по отцу Сонхуна – анонимное, пугающее предупреждение, а не публичную, унизительную казнь самого сына. Это было слишком громко, слишком опасно, слишком… безрассудно. Это пахло чужими руками, чужим гневом, чужим риском.       Он тут же, не думая о времени, набрал номер Джея. Тот ответил почти мгновенно, его голос, обычно такой ровный, звучал сдавленно, почти сипло. — Ты видел? – выдохнул Хисын, не в силах скрыть панику, пробивавшуюся сквозь ледяную скорлупу. — Вижу, – ответил Джей. В его голосе не было ни тени удовлетворения, только та же напряжённая, тревожная чёткость. — Это не мы. Это не наш почерк. — Я знаю, – сквозь зубы проговорил Хисын, его мозг лихорадочно работал, выискивая возможные варианты. — Кто? Кто мог это сделать? И откуда у него эти сканы? У нас были черновики, наброски из облака, но не квитанции! Квитанции – это бумажный след! — Значит, у кого-то был доступ не только к цифровому облаку, но и к физическим документам, – аналитично, но с оттенком раздражения предположил Джей. — Кто-то из его ближайшего окружения, у кого была возможность рыться в его бумагах. Недовольный друг? Обиженный слуга? Конкурент по бизнесу отца? Вариантов много. — Неважно кто, – резко оборвал его Хисын, чувствуя, как нарастает паника, холодная и липкая. — Важно, что теперь мы оказались в эпицентре этого взрыва, даже если не нажимали на спусковой крючок. Сонхун этого не простит. Он не станет разбираться, кто именно нажал. Он будет знать, что утечка пошла из того же источника, что и наша угроза – из его облака. И он сочтёт это нашей эскалацией. Его отец – тем более. Наш «тихий» шантаж превратился в публичный, громкий скандал. Теперь у них есть не просто угроза репутации, а реальный, уже нанесённый ущерб.       Он был прав. Зловещая тишина длилась всего несколько часов. К полудню, когда студенты потоками хлынули в столовые и кафе на обед, по кампусу уже поползли первые, сдержанные шёпоты. Имя Пак Сонхуна звучало негромко, но настойчиво – в очереди за лапшой, у кофейного автомата, в укромных уголках библиотеки. Его произносили с придыханием, с оттенком злорадного удивления, с намёком на давно копившееся недовольство его высокомерием. Золотой мальчик, всегда безупречный, всегда на высоте, наследник влиятельной семьи, внезапно оказался в центре грязного скандала, связанного с банальными, почти плебейскими взятками. Даже его собственная свита, обычно шумная и самоуверенная, в этот день выглядела растерянной и подавленной, держалась обособленно, избегая чужих взглядов.       Хисын, наблюдая за этим со стороны, стоя у окна на третьем этаже и глядя на суетящийся внизу двор, не чувствовал ни капли удовлетворения или торжества. Он чувствовал лишь леденящий, всепроникающий страх. Топор, который они лишь примеривались спилить, теперь с грохотом упал сам. И теперь его лезвие, острое и безжалостное, висело над головами всех них, а рука, которая могла в любой момент перерубить и эту последнюю, тонкую верёвку, принадлежала незнакомцу.       Ситуация начала проясняться самым неожиданным и тревожным образом ближе к вечеру. К Хисыну, сидевшему читальном зале и тщетно пытавшемуся сосредоточиться на заключительной главе своего диплома, тихо подошёл Чонвон. Лицо Яна было необычно бледным, в его обычно спокойных, тёплых карих глазах читалось редкое, почти неузнаваемое смятение. Он не сел, а просто наклонился к его уху. — Мне нужно поговорить с тобой. Срочно. Наедине, – прошептал он, и в его голосе звучала металлическая нота тревоги.       Хисын, ничего не спрашивая, закрыл ноутбук, собрал бумаги и последовал за Чонвоном. Они вышли из библиотеки, прошли по длинному, пустынному коридору и свернули в малоиспользуемый запасной выход, который вёл на узкую, открытую пожарную лестницу. Холодный осенний ветер, гулявший между корпусами, с силой ворвался в это ущелье из бетона и металла, завывая в рёбрах металлических конструкций и срывая последние жёлтые листья с одинокого плюща, карабкавшегося по стене. Чонвон обернулся к нему, его фигура на фоне серого неба казалась хрупкой и одновременно невероятно собранной. — Я знаю, кто сделал этот пост на форуме, – заявил он сходу, без предисловий, глядя не на Хисына, а куда-то в пространство за его спиной.       Хисын почувствовал, как у него внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. — Кто?       Чонвон тяжело вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко пара в холодном воздухе. — Помнишь того парня со второго курса лингвистики, Ан Минхёка? Того, что иногда тусуется с младшими приятелями Сонхуна, бегает у них на посылках, чтобы быть «в теме»?       Хисын смутно припомнил невзрачного, суетливого паренька с вечно испуганными глазами, которого иногда видел в компании спутников Сонхуна. — Так вот, он… не просто был мальчиком на побегушках, – продолжил Чонвон. — У него была личная обида. Оказывается, прошлым семестром на одной из вечеринок в клубе Сонхун публично, очень жестоко и унизительно отчитал его девушку – за то, что она «не того уровня», посмела заговорить с кем-то из его круга. Девушка потом рыдала, а парень… затаил злобу. Глубокую, тихую, но очень сильную. — И он поделился этим с тобой? – уточнил Хисын, уже начиная видеть контуры катастрофы. — Я начал осторожно расспрашивать его о Сонхуне, о его привычках, о том, не хвастался ли он чем-то особенно, – объяснил Чонвон, и в его голосе прозвучала первая нота вины, чистой и откровенной. — Под предлогом академического интереса к социальным динамикам в закрытых группах. Он ухватился за эту возможность, почувствовав во мне союзника. И он… он не просто рассказал. Он дал мне доступ. К облаку Сонхуна. Оказалось, Пак Сонхун, в приступе глупой бравады или просто по безалаберности, как-то дал Минхёку пароль от своего iCloud, чтобы тот скачал оттуда какую-то музыкальную подборку. А Минхёк этот пароль… сохранил.       Хисын закрыл глаза. Картина вырисовывалась чётко и безжалостно. Их собственная «разведывательная операция» вышла из-под контроля. Их агент, движимый личной местью, превратился в диверсанта-одиночку, решившего устроить публичную казнь. — И ты… взял у него эти данные? – спросил он, уже зная ответ. — Я скопировал часть, – тихо признался Чонвон. Он наконец посмотрел на Хисына, и в его взгляде была вся тяжесть этого признания. — Ту, что касалась академических взяток и связей с преподавателями. Думал, это может стать дополнительным, очень весомым козырем в наших руках. Я отдал копию Джею, когда мы обсуждали возможные рычаги давления. Но я… Я не знал, что сам Минхёк, получив от меня сигнал, что Сонхун «интересует» не только меня, полезет в это облако снова и вытащит оттуда не просто намёки, а конкретные, оформленные документы – сканы, квитанции. И выложит всё это так… публично, безрассудно. Я думал, он хочет просто немного насолить, подпортить ему репутацию в узком кругу. А он устроил цифровую казнь на весь университет.       Хисын медленно открыл глаза. Ветер бил ему в лицо, но он почти не чувствовал холода. Внутри всё было заполнено ледяным, беззвучным гулом. Так вот откуда ноги росли. Их собственная, тщательно продуманная стратегия была взорвана изнутри человеческим фактором – обидой, глупостью и жаждой мести. — Джей знает об источнике? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не знаю, – покачал головой Чонвон. — Я не говорил ему деталей. Только то, что получил доступ к компромату через «ненадёжный источник в окружении Сонхуна». Но теперь… теперь знаешь ты, – он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал твёрдым, почти суровым. — Я беру всю ответственность на себя. Это моя ошибка. Моя недооценка человеческого фактора. Если нужно будет отвлечь внимание, если Сонхун начнёт копать и выйдет на Минхёка, а через него – на меня… Я найду способ взять всё на себя. Скажу, что действовал в одиночку, из личных побуждений. — Не надо глупостей, – резко, почти грубо оборвал его Хисын. — Что сделано, то сделано. Мы не можем повернуть время вспять и стереть тот пост. Теперь нам нужно думать не о том, кто виноват, а о том, как жить с последствиями. А последствия, Ян Чонвон, будут тяжёлыми для всех. Сонхун теперь будет мстить с остервенением, потому что его публично унизили, выставили дураком и взяточником. И он будет знать, что утечка пошла через его же, казалось бы, преданное окружение. Он начнёт чистить ряды. И твой Минхёк будет первым, кого он попытается раздавить. А следом, по цепочке, может дойти и до тебя. — Я предупредил его, – кивнул Чонвон, но в его глазах не было уверенности. — Сказал немедленно удалить все следы, отключиться, уехать из Сеула к родственникам в провинцию на время. Но ты прав, это не решает главной проблемы. Теперь у Пак Сонхуна есть не просто повод, а официальное, публичное основание объявить нас врагами номер один. И он будет бить на поражение. Не через анонимные сплетни, а через административные каналы, через давление на деканат, через угрозы реальными последствиями.       Хисын понимал это лучше, чем кто-либо. Публичный скандал снимал все ограничения, все негласные правила тайной войны. Теперь конфликт переходил в открытую фазу, где у них не было ни денег, ни связей, ни официального статуса для защиты. У них были только грязные цифровые улики, которые теперь оказались в общем доступе, хрупкий союз нескольких студентов и страх, холодный и всепроникающий. — Нам нужно срочно поговорить с Джеем, – сказал Хисын, его разум уже лихорадочно выстраивал возможные линии обороны. — Выработать новую стратегию. Не наступательную, а оборонительную. Очень, очень оборонительную. Нам нужно защитить в первую очередь Сону, Минхёка, тебя. И Джеюна, конечно. Потому что следующий удар может быть направлен в любую из этих точек.       Они спустились с лестницы обратно в тёплое, пахнущее пылью и старыми книгами здание. Тяжесть нового, страшного знания давила на плечи, делая каждый шаг мучительным. Война, которую они пытались вести из тени, аккуратно и расчётливо, вырвалась на свет, ослепительная, уродливая и совершенно неуправляемая. И теперь им всем предстояло смотреть этому чудовищу прямо в лицо, не имея надёжного оружия и чёткого плана.       Вечером того же дня, когда Джеюн вернулся в комнату 177 после изнурительных дополнительных занятий по математическому анализу, его лицо было серым от усталости, а под глазами залегли глубокие тени. Хисын, дождавшись момента, когда Сону ушёл в душ, а Чонвон скрылся за наушниками, тихо окликнул его. — Пройдёмся? Мне нужна помощь с одним пассажем для диплома, – соврал он, но в его голосе звучала та самая серьёзность, которая не допускала вопросов.       Джеюн кивнул, молча накинул худи и последовал за ним. Хисын повёл его в самую глушь кампуса – в пустую в этот час аудиторию на филологическом факультете. Там, среди тёмных рядов деревянных кресел, под мерцающим светом одной-единственной люминесцентной лампы, Хисын рассказал ему всё. От начала и до конца. Про утечку данных, про роль Чонвона и его невольного информатора, про то, как их тайная война превратилась в публичный, громкий скандал, грозящий сжечь всех на своём пути.       Джеюн слушал молча, не перебивая, сидя на краю стола преподавателя, его лицо в полумраке было нечитаемой маской. Когда Хисын закончил, иссяк, в аудитории повисла тяжёлая, гулкая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом системы вентиляции. Наконец Джеюн спросил, и его голос был удивительно спокойным, почти отстранённым: — Чонвону сейчас грозит реальная опасность? — Всем нам грозит реальная опасность, – ответил Хисын, прислонившись к доске, чувствуя, как меловая пыль въедается в ткань пиджака. — Но Чонвон… он вложил руку в механизм. Если Сонхун начнёт расследовать утечку, а он обязательно начнёт, и выйдет на Минхёка, а от него – на Яна… То Чонвону может прийтись очень тяжело. Как минимум, академически. Его могут отчислить по надуманной дисциплинарной статье за «клевету» или «взлом». А учитывая связи семьи Пак… могут быть и последствия посерьёзнее.       Джеюн кивнул, сжав губы. Он провёл рукой по волосам, и этот жест выдавал его внутреннее напряжение. — Значит, нам нужно его защитить. Как и Сону. И Рики, который ни за что не оставит Сону в беде, – он поднял на Хисына взгляд, и в его глазах, за стёклами очков, не было упрёка, только та же трезвая, аналитичная ясность, что и у Чонвона. — А что мы, собственно, можем сделать? Кроме как сидеть и ждать следующего удара, который теперь будет нацелен не только на меня? — Джей уже пытается выйти на контакт с отцом Пак Сонхуна через третьих лиц, – сказал Хисын, скрестив руки на груди. — Предложить «тихое», приватное решение: мы со своей стороны делаем всё возможное, чтобы удалить тот пост и заглушить все копии данных в сети, что, честно говоря, почти невозможно, а они со своей – официально отзывают письмо о твоём переводе, прекращают все атаки на Сону и гарантируют неприкосновенность Чонвону и его информатору. Своего рода обмен пленными. Прекращение огня на условиях статус-кво. — И они на это согласятся? – скептически, почти с усмешкой спросил Джеюн. — После того как их публично опозорили? Они просто так отступят? — Отец Сонхуна – практик и прагматик, – объяснил Хисын. — Публичный скандал с взятками вредит в первую очередь его клинике, его имени, его репутации в медицинском сообществе. Возможно, он предпочтёт замять эту историю, пожертвовав на время амбициями и репутацией сына, чтобы сохранить свой собственный бизнес. Но Сонхун, – Хисын покачал головой, и в его голосе прозвучала горькая уверенность, — Сонхун теперь будет жаждать крови. Нашей крови. Он воспримет любой договор, любой компромисс со стороны отца как личное предательство. Как признание его слабости. И это сделает его ещё более опасным и непредсказуемым. — Значит, даже если отцы между собой что-то решат, наша личная война с Сонхуном не закончится, – заключил Джеюн. Его голос звучал устало, но без тени паники или отчаяния. Он просто констатировал неприятный, но очевидный факт. — Не закончится, – подтвердил Хисын. — Она просто перейдёт в другую, более тёмную и более грязную фазу. Из публичной плоскости – в личную, из административной – в бытовую, из цифровой – в физическую. Он будет искать любую возможность укусить, даже если его заставят замолчать официально.       Они сидели в тишине пыльной аудитории, и только скрип дерева под тяжестью их тел нарушал гнетущую тишину. Вдруг Джеюн медленно соскользнул со стола, подошёл к Хисыну и протянул руку. Он не обнял его, не прикоснулся к лицу. Просто накрыл своей тёплой, живой ладонью холодную, сжатую в кулак руку Хисына, лежавшую на столе. Его прикосновение было твёрдым, уверенным. — Знаешь, что самое странное во всей этой истории? – тихо, почти задумчиво произнёс Джеюн. — Мне не так страшно, как должно было быть. Вернее, страх есть, конечно. Он холодный и тяжёлый, где-то здесь, под рёбрами. Но… не такой всепоглощающий, как в тот самый первый день, когда я открыл то письмо о переводе. Потому что тогда… Тогда я был по-настоящему один. Один против всей этой непонятной, враждебной машины. А теперь… – он посмотрел на Хисына, и в его глазах зажёгся тот самый знакомый, упрямый огонёк, — Теперь мы здесь. Вместе. И Чонвон, который вляпался по уши, но из лучших побуждений. И Сону, который пытается улыбаться сквозь слёзы. Даже вечно расчётливый Джей, который, кажется, вообще не спит. И Рики, который, я уверен, сейчас стоит под дверью нашей комнаты, как цепной пёс, охраняя Сону от воображаемых врагов. Мы – команда. Кривая, неотлаженная, собранная на скорую руку из того, что было. Но команда. А за команду сражаться – это совсем другое чувство. Не про «спасти себя». Про «не подвести своих».       Хисын смотрел на их соединённые руки – свою, бледную, с проступающими синими жилками, и руку Джеюна, с веснушками на тыльной стороне и коротко подстриженными ногтями. Он чувствовал исходящее от неё тепло, эту простую, немудрёную связь, которая, против всякой логики, оказалась сильнее угроз, шантажа, грязных сплетен и административного давления. Медленно, почти нерешительно, он перевернул свою ладонь и сжал пальцы Джеюна. Крепко, так же крепко, как в той июньской ночи в сквере, будто пытаясь влить в него через это прикосновение часть своей собственной, искалеченной, но всё ещё отчаянно бьющейся силы. — Да, – прошептал он, и его голос, обычно такой холодный и отстранённый, дрогнул, выдав ту бурю эмоций, которую он так тщательно скрывал. — Это совсем другое.

***

      Но даже это хрупкое, выстраданное единство, эта обретённая в огне «команда», вскоре подвергнется самому серьёзному испытанию. Потому что решение следующего кризиса придёт не от Джея и его изощрённой дипломатии, и не от их совместных стратегических умозаключений. Оно придёт из самого неожиданного, самого эмоционального и самого безрассудного источника – от Нишимуры Рики.       Он ворвался в комнату сто семнадцать ранним утром следующего дня, когда Хисын, допоздна просидев за ноутбуком, только начинал приходить в себя после короткого, тревожного сна. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге возникла фигура Рики. Его лицо, всегда такое экспрессивное, сейчас было искажено не яростью, а чем-то более страшным – леденящей, белой яростью, смешанной с животным страхом. В руках он сжимал свой телефон с такой силой, что пальцы побелели, и казалось, вот-вот хрупкое стекло экрана треснет под этим давлением. — Хисын! – выдохнул он, и его голос, обычно звонкий и громкий, был сорванным, хриплым. — Сону… его… его только что вызвали. В деканат.       Холодная волна, острая как лезвие бритвы, пронзила Хисына от макушки до пят. Он медленно поднялся с кровати, чувствуя, как сердце начинает колотиться с бешеной скоростью где-то в горле. — Вызвали? По какому поводу? – спросил он, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё уже кричало от предчувствия беды. — Не знаю! – почти закричал Рики, отчаянно жестикулируя свободной рукой. — Он только что получил смс на телефон! «Студент Ким Сону, срочно явиться к заместителю декана по воспитательной работе, профессору Киму, каб. 408, к 10:00». Десять утра! Сейчас без пятнадцати! Он в полной панике! Он думает, что это из-за тех чёртовых сплетен, что теперь его хотят отчислить за «аморальное поведение» или ещё какую-то дичь! – Рики провёл рукой по лицу, и в его глазах, таких тёмных и выразительных, стояли слёзы ярости и беспомощности. — Я не дам им его тронуть. Слышишь? Не дам! Я… я всё там разнесу, если нужно!       Хисын уже натягивал на себя первую попавшуюся под руку футболку и джинсы. Его разум, ещё затуманенный сном, работал с пугающей, холодной чёткостью. Это было слишком быстро. Даже для озлобленного, жаждущего мести Сонхуна. Официальный вызов через деканат, да ещё и к заместителю по воспитательной работе – это был другой уровень угрозы. Это означало, что у Сонхуна или, что более вероятно, у его отца есть реальные рычаги внутри университетской администрации. Или они просто блефуют, пытаясь запугать самого слабого звено, чтобы сломить сопротивление всей команды. — Где он сейчас? – спросил Хисын, уже нащупывая в кармане ключи и телефон. — Пошёл туда! – Рики ткнул большим пальцем в сторону окна, за которым виднелось массивное здание главного корпуса. — Чонвон пошёл с ним. Я хотел тоже, но Чонвон сказал, что моё присутствие только всё усугубит, что я могу натворить дел… Он, наверное, прав. Но я не могу просто сидеть здесь! — Хорошо, – сказал Хисын, уже направляясь к двери. — Идём.       Они почти бежали через утренний кампус, ещё сонный и пустынный. Прохладный воздух обжигал лёгкие. Хисын на ходу отправил Джею короткие, но ёмкие сообщения:

@s1lenz: Сону вызвали к зам. декана по воспитательной работе.

@s1lenz: вероятно, давление через администрацию.

@s1lenz: выясняю на месте

      Ответ пришёл спустя пару минут: @j.aded: Понял. Будь осторожен. Не делай ничего необдуманного.       Деканат факультета психологии и социальных наук располагался на четвёртом этаже нового, стеклянно-бетонного крыла. Приёмная была стерильно-чистой, с безликой мебелью и запахом дорогого освежителя воздуха. За массивным столом сидела немолодая секретарша с идеально уложенной причёской и лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. Рики, едва переступив порог, рванулся было к двери кабинета с табличкой «Професор Ким Тхэсок», но Хисын жестко, почти болезненно схватил его за локоть и оттащил назад. — Сядь, – приказал он тихо, но с такой неоспоримой интонацией, что Рики, скрепя сердце, опустился на край жёсткого кожаного дивана у стены. — Истерикой мы ничего не добьёмся. Только навредим Сону. Ждём.       Минуты тянулись мучительно медленно, каждая – как отдельная пытка. Рики ёрзал на месте, щёлкал крышкой зажигалки, грыз ногти, хмуро уставившись на дверь кабинета, будто пытался прожечь её взглядом. Хисын сидел неподвижно, его поза была расслабленной, но лицо – каменной маской, за которой бушевала буря из страха, ярости и холодного, аналитического расчёта. Если они тронут Сону официально, через дисциплинарное взыскание или, не дай бог, через отчисление, это будет означать, что правила игры изменились окончательно. Война перешла из тени в область уставов, протоколов и бюрократических процедур, где у них, группы студентов без связей и влияния, не было ни малейшего шанса.       Прошло двадцать минут, которые показались вечностью. Наконец, дверь кабинета открылась. Первым вышел Сону. Его лицо… оно было не бледным от страха, а каким-то опустошённым, выжженным изнутри. Он не плакал, но его глаза были огромными, стеклянными, полными такого глубокого, детского непонимания и шока, что смотреть на это было больно. Он шёл медленно, неуверенно, будто не видя дороги перед собой. За ним вышел Чонвон. И выражение лица Яна заставило Хисына внутренне содрогнуться. Обычно такое спокойное лицо Чонвона сейчас было искажено холодной, сдерживаемой, почти кипящей яростью. Его губы были плотно сжаты, а в глазах горел тот самый стальной, беспощадный огонь, который бывает у тихих людей, доведённых до крайности.       Рики вскочил как ужаленный, перегородив им путь. — Что случилось? Что они сказали? Сону, говори!       Сону молчал, глядя сквозь него, будто Рики был невидимкой. Чонвон обвёл взглядом приёмную, оценивающе посмотрел на секретаршу, которая делала вид, что увлечена бумагами, и резко кивнул в сторону выхода. — Пойдёмте. Не здесь.       Они спустились на первый этаж, в большой, пустой холл с высокими потолками, где эхо их шагов гулко разносилось по мраморному полу. Только там, убедившись, что вокруг никого нет, Чонвон позволил себе заговорить. Он обратился не к Рики, а прямо к Хисыну, и его голос был тихим, но каждое слово отчеканивалось с ледяной чёткостью: — Это была не официальная беседа. Это был… разговор «по-отечески». Профессор Ким, заместитель декана. — Знакомый отца? – уточнил Хисын, уже догадываясь по фамилии и должности. — Не просто знакомый, – кивнул Чонвон, и в его глазах мелькнуло отвращение. — Он входит в попечительский совет частной клиники «Пак». Он передал… как он это назвал, «глубокую обеспокоенность» семьи Пак. О том, что их сын, Пак Сонхун, стал жертвой «злонамеренной клеветы и кибербуллинга». И что у них, у семьи, есть веские основания полагать, будто источник этой клеветы… – он бросил взгляд на Сону, который стоял, обхватив себя руками, как бы пытаясь согреться, — Находится в близком окружении некоего другого студента. Студента, который и сам, как он выразился, «является объектом пристального морального внимания со стороны администрации в связи с некоторыми… нетрадиционными аспектами своей личной жизни». Всё было сказано очень витиевато, эвфемизмами, намёками. Но суть ясна: они считают, что Сону, из мести за те гнусные сплетни о себе, мог стоять за тем постом на форуме о взятках. Или, как минимум, быть причастным к распространению компрометирующей информации.       Рики ахнул, и звук этот был полон такого чистого, неконтролируемого возмущения, что эхо от него прокатилось по холлу. — Это же бред! Сону? Взламывать облака? Распространять сканы? Он в жизни не смог бы! Он даже пароль от своего вайфая иногда забывает! — Они это прекрасно знают, – холодным, безжалостным тоном парировал Хисын. Его разум уже анализировал этот ход, видя в нём не попытку доказать вину, а акт стратегического давления. — Им не нужны доказательства. Им нужно создать угрозу. Намёк. Очень прозрачный намёк: если что-то подобное повторится, если Джеюн не «образумится» и не исчезнет с горизонта, или если мы вообще продолжим как-то сопротивляться… Сону станет козлом отпущения. Его могут отчислить по дисциплинарной статье. За «распространение порочащих сведений, порочащих честь и достоинство другого студента». Или за «нарушение академической этики». Или что-то другое. Это предупреждение выстрелом поверх головы. Нацеленное на нас всех через самого беззащитного.       Сону наконец поднял на них глаза. В них стояли слёзы, но они не текли, а просто стояли, делая его взгляд невероятно большим и беззащитным. — Я ничего не делал, – прошептал он, и его голос был разбитым, детским. — Я просто… пытался быть хорошим другом для Джеюна. Поддерживать его. А теперь из-за меня… Из-за меня у всех такие проблемы. Из-за меня Джеюна могут выгнать или вынудить уехать. Из-за меня тебя, Хисын, могут… Я даже не знаю что. Я просто хотел… — Никто никого не выгонит, – резко, почти грубо перебил его Хисын. Он сделал шаг вперёд и, преодолевая привычное отчуждение, положил руку на плечо Сону. Жест был неловким, угловатым, но в нём была искренняя, почти отчаянная попытка передать уверенность. — Это их тактика, Сону. Старая как мир. Запугать самого слабого, самого доброго в стае, чтобы сильные, те, кто может дать отпор, дрогнули и сдались, чтобы защитить. Мы не сдадимся. Ты – не слабое место. Ты – причина, по которой мы держимся крепче. — Но что мы, собственно, можем сделать против всего этого? – спросил Чонвон. Его голос звучал устало, в нём впервые за всё это время прозвучали нотки настоящего, глубокого изнеможения. — Они играют на административном поле. У них есть связи, влияние, доступ к рычагам. У нас есть только… – он развёл руками, и в этом жесте была вся горечь их положения, — Мы. Шестеро студентов против целой системы. — «Только мы» – это уже гораздо больше, чем ничего, – раздался твёрдый, ровный голос из-за их спин.       Все обернулись. В арке главного входа, освещённый утренним светом, струившимся сквозь стеклянный купол, стоял Пак Чонсон. Он был в своём безупречном тёмно-сером костюме, лицо его было сосредоточенным, деловым, но в глазах читалась та же усталость, что и у всех них. Он неспешно подошёл к ним, его шаги отдавались тихим эхом по мрамору. — Я слышал, – сказал он, кивнув Чонвону. — Мой контакт в деканате только что подтвердил: профессор Ким действительно звонил туда с «выражением озабоченности». Но он не стал давить официально, не подал никакого письменного запроса. Пока. Это был именно что пробный шаг. Проверка наших нервов и наших возможностей к реакции. — Значит, у нас ещё есть какое-то время, чтобы подготовиться, – заключил Хисын, чувствуя слабый прилив облегчения, смешанного с новой порцией тревоги. Пробный шаг можно было отразить. Но следующий мог быть уже настоящим снарядом. — Очень немного, – подтвердил Джей. Он перевёл взгляд на Сону, и его взгляд стал чуть мягче, почти профессионально-сочувствующим. — Тебе, Ким Сону, нужно немедленно заручиться хоть какой-то официальной поддержкой. Не жди следующего вызова. Сегодня же сходи в университетскую психологическую службу. Не к тому профессору, о котором шли сплетни, а к штатному консультанту. Расскажи о стрессе, о кибербуллинге, о давлении, которое на тебя оказывают. Не обязательно вдаваться во все детали о Сонхуне. Скажи, что тебя травят из-за дружбы с иностранным студентом, на которого тоже оказывают давление. Получи справку о проведённой консультации, о стрессовой ситуации. Это создаст бумажный след, документальное подтверждение, что ты – жертва обстоятельств, а не агрессор. И если они в следующий раз попробуют тебя тронуть официально, у тебя будет хоть какая-то, пусть и хрупкая, защита. Ты сможешь апеллировать тем, что находишься под давлением и что любые обвинения – часть травли.       Сону кивнул, в его глазах, ещё полных слёз, появилась слабая, дрожащая искорка надежды. Рики тут же сжал его руку. — Я пойду с тобой. Никуда не отпущу. — А что с тем постом на форуме? – спросил Рики, обращаясь уже к Джею. — Его вообще удалили? Или он ещё висит? — Пост удалили, – кивнул Джей. — Модераторы форума, получив сигнал от администрации университета, стёрли его через три часа после публикации. Но, как это всегда бывает, скриншоты уже разошлись по личным чатам и почтам. Скандал не громкий, но он есть. Он тихий, подспудный, но он отравляет воду. Отец Пак Сонхуна, судя по всему, в ярости. Он хочет замять это дело любой ценой, чтобы не пострадал бизнес. Но его сын, похоже, хочет прямо противоположного. Звонок профессору Ким, этот «отеческий разговор» – это, с большой вероятностью, личная инициатива самого Пак Сонхуна. Он пытается показать отцу, что он не просто жертва, что он «действует», «контролирует ситуацию». И что он может быть ещё более жёстким. — Значит, в стане врага не всё гладко, – сказал Хисын, и в его голосе прозвучала первая за долгое время нотка не надежды, а холодного, стратегического интереса. — Отец хочет тишины и сохранения статуса-кво. Сын хочет эскалации и мести. Между ними трещина. И этой трещиной можно попытаться воспользоваться. — Как? – спросил Чонвон.       Джей и Хисын обменялись долгим, многозначительным взглядом. Одна и та же мысль, отточенная и опасная, пришла им в голову почти одновременно. — Нужно выйти на отца Пак Сонхуна напрямую, – произнёс Хисын. Его голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинцовой пули. — Минуя его взбешённого сына. Предложить ему сделку. Не нам, конечно. Нам с ним разговаривать не о чем. Через… посредника. Мы гарантируем, что никаких новых утечек компрометирующих данных не последует. Что мы сделаем всё, чтобы заглушить ту, что уже есть. А он, со своей стороны, гарантирует, что его сын официально отзовёт все обвинения в адрес Сону, которые пока что даже не выдвинуты официально, и прекратит любое давление на Джеюна через университетскую администрацию. И… что он использует своё влияние, чтобы убедить моего отца, Ли Чжунхо, отступить. Прекратить этот абсурдный ультиматум. — Твой отец не станет слушать Пака, – тут же возразил Джей, но в его голосе не было несогласия, лишь констатация сложности. — Они из одного круга, но не союзники. Скорее конкуренты в определённых сферах. — Послушает, если Пак сможет убедительно доказать, что дальнейшая эскалация конфликта грозит репутационными и, что важнее, финансовыми потерями уже не только его семье, но и семье Ли, – парировал Хисын, и в его глазах горел холодный, почти безумный огонь азарта. — Сейчас мои… отношения с Джеюном – это для отца мелкий семейный позор, пятно на фамилии, которое можно смыть, убрав источник пятна. Но если из-за этого «пятна» разгорится публичный, громкий скандал с взятками, кибербуллингом, давлением на студентов и административные расследования, в который будет втянута и фамилия Ли… это уже не пятно. Это – пожар. Который может спалить и его деловые связи, и репутацию. Они из одного мира, Джей. Они говорят на одном языке – языке рисков, выгод и потерь. И этот язык они понимают лучше, чем любой другой.       Логика была беспощадной, железной и, возможно, единственно верной в этой ситуации. Они все это понимали – Чонвон с его аналитическим умом, Джей с его знанием деловой среды. Это была азартная игра на самых высоких, самых опасных ставках. Ставка – их будущее. Их свобода. Возможность просто быть вместе. — И кто будет вести эти переговоры? – спросил Чонвон, его взгляд скользнул от Хисына к Джею. — Ты не можешь, Хисын. Ты – одна из сторон конфликта, более того, его причина в глазах отца Пак. — Я, – без колебаний сказал Джей. Все взгляды устремились на него. Он стоял прямо, его поза была безупречной, а лицо искрило уверенностью. — У меня есть… формальный повод. Мой отец в прошлом году делал крупное пожертвование в фонд медицинских исследований, и часть средств распределялась через клинику Пак. У меня есть предлог запросить встречу через секретаря отца Пака – для «обсуждения возможности нового благотворительного взноса от семьи Пак в фонд нашего университета, учитывая недавние… события, подрывающие репутацию образовательного процесса». Формально – я выражаю озабоченность как будущий выпускник и представитель семьи-донора. А в приватной части разговора… переведу беседу в нужное нам русло.       Это был колоссальный риск. Встреча один на один с человеком, который сейчас, скорее всего, видел в них всех врагов. Риск быть выставленным, получить отказ, или, что хуже, спровоцировать новую волну агрессии. — Хорошо, – кивнул Хисын после короткой, тяжёлой паузы. В его голосе звучала не благодарность, а полное, безоговорочное доверие к расчёту и хладнокровию Джея. — Действуй. Чем быстрее, тем лучше. У нас нет времени ждать, пока Сонхун решит, что «отеческий разговор» – это только разминка перед настоящим ударом. Следующей мишенью может стать уже не Сону, а твоя академическая репутация, Чонвон. Или прямое физическое давление на Джеюна. — Понял, – коротко кивнул Джей. Он тут же достал свой телефон, его пальцы привычно заскользили по экрану, набирая заранее подготовленный, зашифрованный текст. — Тогда нам нужно работать быстрее, чем когда-либо. Я свяжусь с секретарём отца Пака сегодня же утром, попробую организовать встречу на сегодня после обеда или завтра. Файлы для демонстрации уже подготовлены и зашифрованы. Осталось только отобрать самые показательные, но не самые криминальные, чтобы не спровоцировать его на полный разрыв. Нужно показать, что у нас есть сила, но мы готовы её не использовать… при определённых условиях.

***

      Встреча Пак Чонсона с отцом Пак Сонхуна была назначена на следующий день, на восемь часов вечера, в кабинете клиники Пака в престижном районе Чонногу. Ожидание, которое снова легло тяжёлым, невидимым грузом на плечи каждого из них, стало теперь другим. Оно было не пассивным, а активным, наполненным последними приготовлениями, тихими обсуждениями и обменом взглядами, полными немой поддержки и тревоги. Они стояли на пороге самого опасного манёвра за всю эту войну. Исход которого мог либо даровать им хрупкое перемирие, либо окончательно ввергнуть их всех в пучину тотального, беспощадного конфликта.