Серый Палач. Тени прошлого.

Она никогда не любила свой день рождения. Это был не только её день, но и день смерти её матери. В доме не было ни единой фотографии родителей.Ни отца, ни матери. Порой ей казалось, что отец специально избавился от всех снимков сразу после её смерти, словно пытался стереть из памяти сам факт существования женщины, которую любил. Он говорил, что у неё её глаза и её волосы — такие же непослушные. Утром, застёгивая китель перед зеркалом, она невольно задержала взгляд на своём отражении. Вот — глаза. Она прищурилась, всматриваясь в карий оттенок. Какие они были у мамы? Такие же? Или чуть темнее? Она провела рукой по волосам, заплетая их в косу, пытаясь представить, как те же локоны выглядели на другой голове — голове женщины, которой она никогда не видела. «Такой же рост», — вспоминала она отцовские слова и выпрямляла спину, сравнивая себя с его образом. «Такая же умная. Упрямая»говорил отец, когда она каждый раз отстаивала своё мнение или находила решение сложной задачи. Но что это значило на самом деле? Какой она была — та, что подарила ей жизнь и тут же её лишилась? А она… Она каждый раз, глядя в зеркало, пыталась собрать образ из обрывков. Вот линия подбородка — может, мамина? Вот изгиб брови — не её ли черта? Но лицо её никак не собиралось. Оставались только слова — хрупкие, размытые, как отражение на размытом стекле. Иногда она представляла, какого её отцу. Видеть перед собой дочь, как две капли воды похожую на ту, которую он потерял. Осознавать, что это не она. Что это совсем другой человек. Он не знала её имени, ни ее лица, даже не знала, когда у нее было день рождение, до одного вечера. В голове всплывал тот давний, детский эпизод, который открыл ей одну дату. Когда ей было восемь, среди ночи её разбудил звон разбитого стекла. Она спустилась в гостиную и увидела отца, он сидел на полу, пьяный, уткнувшись лицом в ладони, и тихо рыдал. Тогда-то она и поняла, что 31 октября — день рождения её матери. Поняла, почему фотографии исчезли. Почему Хэллоуин никогда не праздновался. Почему он всегда будто избегал разговоров о прошлом. С тех пор каждый её день рождения был не столько праздником, сколько напоминанием о цене, которую заплатила другая женщина за её жизнь. И сколько бы отец ни старался — подарки, развлечения, нежное «всё для моей звёздочки» — внутри оставалось это ощущение, день, который для неё должен быть началом, для него всегда будет днём утраты. Эти воспоминания всегда вызывали странную смесь чувств, вину за то, что она живёт, тоску по женщине, которую никогда не знала, и глухую, тихую ярость — почему ей приходится нести на себе груз чужой трагедии, будто она сама в чём‑то виновата. Каждый год в этот день она просыпалась с одним и тем же ощущением, будто стоит на краю невидимой пропасти. С одной стороны — жизнь, которую она строит. С другой — тень женщины, ради появления которой на свет была заплачена непомерная цена. Это давило. При этом отец никогда не упрекал её в смерти матери. В её день рождения, до отправления в Дурмстранг  он вёл себя как любящий отец, дарил подарки, водил по всяким развлечениям, повторяя одну и ту же фразу «Всё для моей звёздочки» И вот после того, как она собралась на завтрак, сова постучалась в окно, в лапке был сверток в упаковочной бумаге. В нём была новая  кобура для ее набедренного ножа с ее инициалами. Глаза заслезились. Она решила сразу надеть подарок на правое бедро. Кобура сидела идеально, под ее кителем ее было почти не видно. Заглянув обратно в упаковочную бумагу она увидела записку. «Звёздочка. С каждым годом я всё яснее понимаю, что нет большего дара, чем ты. Спасибо тебе за то, что появилась в моей жизни, за то, что наполняешь её смыслом и светом. Ты растёшь, становишься сильнее, красивее, смелее - я бесконечно горжусь тобой. Пусть твой путь будет - лёгким, твой свет - ярким, а твоя душа - свободной. И знай, что папа всегда рядом. С днём рождения, моя звёздочка. Люблю тебя, Твой папа. » Она улыбнулась, убрала записку отца в нагрудный карман, аккуратно застегнула китель и вышла в коридор. В гостиной её уже ждал Павел. Он широко раскрыл объятия, едва она начала спускаться по лестнице. — Ой, нет, даже не смей! — со смехом воскликнула она, заметив, как он набирает воздух в лёгкие. И тут же по всей гостиной разнёсся его хриплый голос, пронизанный весельем. — С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя!.. Слизеринцы оборачивались, кто-то отложил книги у камина, кто-то замер на пороге, кто-то оторвался от домашней работы. Она не сдержала смеха. — С днём рожденья тебя-я-я! — протянул он последнюю ноту, рассмеялся и крепко прижал её к себе. Она уткнулась в его шею, их смех всё ещё волнами разливался вокруг. — Поздравляю с совершеннолетием, староста. Люблю тебя, — прошептал он ей прямо в ухо. — О боги, я тоже тебя люблю, — так же тихо ответила она, не разрывая объятий. — Но, кажется, ты привлёк слишком много внимания. Его губы коснулись её виска. — Блондинка сейчас прожжёт во мне дыру — такой злой у него взгляд. — Прекрати, — рассмеялась она и отстранилась. Оглянувшись, заметила Поттера с друзьями — они смотрели на них с явным отвращением. — Вы ещё поебитесь тут, — процедил Малфой. Паша наклонился к ней и шепнул: — А я про что? — Затем со смехом отстранился, закинул руку ей на плечо и уже громко произнёс: — Тебя что, смущают объятия на людях, Блонди? Малфой начал спускаться по лестнице. Поравнявшись с ними, он уставился Павлу прямо в глаза. — Думаю, если ты имеешь ручную игрушку в виде грязнокровки при себе, твой отец был бы тобой доволен. Паша резко схватил его за грудки и рывком придвинул к себе. Только сейчас Гермиона отчётливо увидела, как они похожи: рост, фигура, цвет волос… Даже то, что их семьи служили одному и тому же лысому придурку, делало их словно зеркальными отражениями друг друга. — Если мой отец — пожиратель смерти, это не значит, что я такой же. Уясни уже это, Малфой, — выплюнул он. — И скажи-ка, каково тебе дружить с тем, кто победил того, кому служил твой отец, а? — вернул он удар. — Моего отца хотя бы расчленили — он уже в том мире и не сможет никому навредить. — Она сжала губы и закрыла сознание, услышав информацию о том, как именно умер его отец. Заметила, как у Малфоя расширились глаза. — А твой отец может в любой момент вернуться к своему хозяину. Вот только смотри, чтоб он тебя за собой не потащил, — прошипел Павел, резко отпустив его одежду. Затем взял Гермиону за руку и повёл к выходу, оставляя за спиной напряжённую тишину и взгляды, полные недоумения и скрытой тревоги. — Эй, Дракон… — окликнул его Поттер. Драко услышал, как тот подошёл и положил руку на плечо. Голос Гарри звучал тихо, почти вкрадчиво: — Ты же не думаешь, что Люциус так поступит? Драко молча смотрел на закрытую дверь. Мысль о том, что отец может заставить его примкнуть к тому, кого уже нет пятнадцать лет, не пугала его — по крайней мере, не так, как прежде. Пугало другое то, с какой спокойной уверенностью Златовласка говорил о смерти своего отца. Это невольно подтверждало худшие из его собственных догадок, что Тёмный Лорд может воскреснуть. Или уже воскрес. Он медленно повернул голову к Поттеру, взгляд невольно скользнул к шраму на его лбу. Что‑то не сходилось. Сны Гарри, о которых он почти ничего не рассказывал, напряжённость отца во время чемпионата мира по квиддичу, внезапное нападение приспешников на мирных граждан сразу после матча, истерика матери в конце лета, останки, найденные в поместье Кроуэллов… И эта Грейнджер. Её карие глаза — холодные, невозмутимые, когда она смотрела на кого‑то, кроме Павла. Но стоило ей перевести взгляд на него, и в них вспыхивала нежность, почти ласка. Что‑то в этом сочетании — ледяная отстранённость и тёплая привязанность — заставляло Драко задуматься, кто она на самом деле? И почему Златовласка так рьяно её защищает? У него был нейтралитет к магглам и им подобным. Ему никогда не говорили, что кровь что‑то меняет. Может, это было из‑за Поттера, а может, родители и вправду никогда не придерживались политики Тёмного Лорда. Он не знал. Просто она его бесила, ходила по Хогвартсу как у себя дома, командовала этими мужиками, а рисунки на её левой руке не давали ему покоя. В голове роились вопросы, но ни один из них не находил ответа. Он лишь сжал кулаки, пытаясь унять нарастающее беспокойство, и глухо ответил. — Не думаю, — бросил он коротко. А после направился к выходу из гостиной. — Зачем об этом думать, если всё в порядке?

***

— Ты хочешь поговорить об этом? — спросила она, когда он закурил уже вторую сигарету, сидя на траве и упираясь спиной в дерево. Где они именно были, она не знала, но догадывалась, если пройти вглубь деревьев, там наверняка начинался Запретный лес. Гермиона сидела на поваленном бревне, крутя в руках волшебную палочку. — Нет, — выдохнул он. — Просто я не понимаю, какое ему дело до моего отца. И почему он вечно тебя оскорбляет. Я думал, что после того, как они усыновили Поттера, они были просто двойными агентами, и помогали Ордену. Но чем чаще он называет тебя этим блядским словом, тем больше я осознаю, что их ненависть к магглам на самом деле есть. А Поттера они усыновили только для того, чтоб избежать судов и выбиться в люди. — Забей. Он просто высокомерный мальчишка, который думает, что ему всё можно, — проговорила она и достала сигарету из пачки. — Не ты ли мне две недели назад говорил об этом? Не обращай внимания на грязь. Он хмыкнул. — Я просто не хочу, чтоб он тебя расстраивал, — пояснил он. — Большую часть времени я его и его замечания даже не замечаю, — сказала она, затягиваясь сигаретой. — Не он первый, не он последний, кто так думает. Вспомни себя хотя бы, — упрекнула она друга. Он засмеялся — хрипло, низко. Она улыбнулась. — Шрам до сих пор ноет, когда вижу тебя с ножом, — улыбнулся он тёплой улыбкой. — Что подарил тебе Андриан? — спросил он, переключая тему. Она встала и отодвинула полы кителя в сторону. — Набедренную кобуру с инициалами, — показала она, трепетно пробежавшись пальцами по ремню. Он поднялся и засунул руку во внутренний карман своего кителя. Когда он вытащил руку, между пальцев был лист бумаги. — Я подумал, может, мы прогуляем сегодня учёбу и выберемся в город? — проговорил он, глядя на неё, в глазах уже плясали искры озорства. Она забрала лист из его рук, открыла — и задохнулась от шока. Перед ней был сертификат на сеанс тату в одном из крутых маггловских салонов. На сегодня. — Ты серьёзно? — недоумённо смотрела она, не осознавая, что он только что исполнил одну из её мечт. — Да. Я договорился с Каркаровым — мы можем отправиться через его камин. — Да! Да! Да! Давай пошли! — она схватила его за руку и потащила в сторону замка. — Ты хоть знаешь, что будешь бить? — засмеялся он. — Мы. Мы набьём вместе татуировки.

***

На завтраке Блейз планировал пообщаться с Павлом, чтобы спросить разрешение на совместную вечеринку, но ни его, ни Грейнджер не было. После первой пары Блейз попросил Гарри посмотреть в Карте мародёров, где прячется эта парочка. Но, как оказалось, на территории школы их не было. После второй пары Блейз заметно напрягся. А на обеде, когда все дурмстранговцы сидели за столом, он совсем поник. — Где они шляются, чёрт возьми? Кто прогуливает пары в конце недели? — пробормотал Блейз, опускаясь на место за большим столом рядом с Поттером. — Что, не клюёт? — поддел его Тео. — Ой, отъебись, — прорычал Блейз. — О чём спорите, мальчики? — поинтересовалась Пэнси, усаживаясь за стол вместе с Дафной напротив Малфоя и Поттера. — Блейз хотел напроситься на вечеринку с северянами, а Павел и Грейнджер смылись куда-то — вот и нервничает, сидит, — пояснил Нотт с полным ртом. — Тео, фу! — зашипела Пэнси, отворачиваясь от него. — А в чём проблема спросить, где их можно найти? — задала логичный вопрос Дафна, глядя на друзей. — Эм… Я как-то не подумал, — пробормотал Блейз. Дафна поднялась со своего места и направилась в конец стола — туда, где сидели дурмстранговцы. — Привет, — произнесла она. Ян положил голову на подбородок и улыбнулся, Димитрий оторвался от обеда и просто кивнул — без особого интереса. — Не подскажите, где Павел? Как его можно найти? — спросила Дафна. — Согласись, Димитрий, всё-таки в Хогвартсе есть красивые девушки — и стоит тебе просто молчать, они уже подходят к нам, — попытался пошутить Ян, ударяя друга по плечу. — Тебя вообще не смущает, что она за Пашу спрашивает? — Димитрий покачал головой и уставился на девушку перед ними. — Уехал он с Мионой. Если успеют — прибудут к ужину. Если нет — к полуночи. — А учителя в курсе? — с игривой улыбкой спросила блондинка. — А ты что, нажаловаться хочешь? — вернул ей точно такую же улыбку Ян. — Нет, просто они же не совершеннолетние… — начала Дафна. Парни засмеялись. — Кто тебе об этом сказал? — спросил Димитрий. — На турнир приехали все, кому есть семнадцать. Мы же все имена в Кубок бросали. — А Грейнджер? — уточнила она. — А у неё сегодня совершеннолетие. Она самая младшая и самая маленькая среди нас. Ну вот ещё и этот есть, — ответил Димитрий, кивая на Яна. — Ага, зато и тебя, и меня, и Павлика держит за яйца, — усмехнулся Ян. — Потому что они встречаются? — решила попытать удачу Дафна. Истинная слизеринка. Малфой ухмыльнулся. Ян и Димитрий опять засмеялись. — Конфетка, а ты узнаёшь это для себя? — с ухмылкой спросил Ян. Дафна кивнула. Ян хмыкнул. — Нет, они не встречаются. Они что-то вроде брата и сестры. Давно знакомы, и всё такое. Ну, ответили на все твои вопросы? — Можно ещё один? — она дождалась, пока парни кивнут, и спросила: — Как вы начали общаться? Малфой увидел, как Ян полез в карман, что-то из него достал, минуту смотрел на предмет в своих руках, усмехнулся — и ответил то, чего не ожидали услышать ни Дафна, ни компания Малфоя. — Приходи сегодня в десять вечера в Выручай-комнату — и мы ответим на твой вопрос. Ян поднялся, следом за ним — Димитрий. Когда они проходили мимо слизеринцев, Ян проговорил. — Вас это тоже касается, Змеястые. Забини, с тебя выпивка — не зря же ты хотел попасть на вечеринку северян. От куда, блять, он это знает ?! Он хлопнул Тео по плечу — и они направились к выходу. Тео поперхнулся от такой вольности. Забини уставился вслед удаляющимся. Малфой замер с кружкой тыквенного сока в руках. Пэнси и Гарри смотрели на Дафну с шоком. — Это что сейчас было? — спросила она, когда вернулась к своей компании. — Это значит, что мы идём на день рождение Грейнджер, — ответил Малфой, ставя стакан. — Блять, блять, блять… — сокрушённо проговорил Забини. — И где достать алкоголь? — Что у него было в руках, Даф? —поинтересовался Драко, не обращая на истерику Блейза. — Монета. Обычный галлион. — Интересно. Очень интересно.

***

— Она реально просто подошла и спросила насчёт нас? — уточнила Гермиона у Павла, слегка прищурившись. — А то вдруг у тебя мозги поплыли от машинки с иголками на теле. — Ага, — хмыкнул он и невольно зашипел от очередного укола. — Уж не знаю, как ты вытерпела целый рукав. Но это, блять, чертовски больно. — Я же не всю руку разом забила, а частями, — спокойно ответила она. — Да и ты выбрал вроде самое больное место. — Она мельком взглянула на мастера — тот кивнул, не прерывая работу. — Разве тебе одной татуировки не хватило? — Гермиона перевела взгляд на его запястье, где уже красовалась парная татуировка — солнце, пронзённое мечом. Такая же была и у неё. Эмблема их факультета. Павел лишь пожал плечами, стараясь не дёргаться под иглой. — Одна — это как‑то… неполно. Хотелось ещё что‑то значимое. — Скандинавский компас на груди — значимое? — Гермиона скептически приподняла бровь. — Ты же не мореплаватель. — А это не про море, — возразил Павел, на мгновение задержав дыхание, когда игла коснулась особенно чувствительного места. — Это про путь. Про то, чтобы не сбиться. Гермиона замолчала, разглядывая, как мастер аккуратно выводит узоры рун по кругу. Линия за линией рождался чёткий геометрический рисунок — симметричный, строгий, с тонкими руническими вкраплениями по краям. — Красиво, — признала она спустя минуту. — Знаешь, — Павел слегка повернул руку, разглядывая растущий узор, — эта татуировка… она как знак. Может всему факультету её сделаем ? Она ужасно гордилась тем, что учится на Сторе. Ведь туда попадают всего лишь десять процентов поступающих в Дурмстранг. Ей нравилось изучать тёмную магию и алхимию. А с боевыми искусствами проблем не возникло — отец обучал её с самого детства. Для их Профессора это стало сюрпризом, на первых уроках магглорождённая студентка показала настолько глубокие знания и навыки в боевых упражнениях, что он лишь покачал головой и пробормотал: «Невероятно». Гермиона молча кивнула. В приглушённом свете маггловского салона линии татуировки казались особенно чёткими, почти живыми. Она провела пальцем по своему рисунку — тот уже слегка саднил, но ощущение было скорее приятным. Как напоминание того, что она жива. Мастер, не поднимая глаз, пробормотал. — Осталось совсем немного. Терпите. Павел усмехнулся. — Терпеть я умею. Особенно когда рядом кто-то тоже терпит. Гермиона фыркнула. — Ты всегда найдёшь повод для шутки. Даже когда тебе вонзают в кожу иглу. — Иначе как выживать? — Он подмигнул ей, и на мгновение боль отступила, сменившись тёплым чувством общности. Когда с тату было покончено, они вышли на улицу и вдохнули свежий воздух. — В первый раз в Лондоне, даже не знаю, что тут есть. — прошептала Гермиона прикуривая сигарету. — Давай прогуляемся, — предложил Павел, — а потом отправимся обратно. Только надо сигареты купить. Она кивнула, он взял ее за руку и они вдвоем отправились гулять, как будто их никто не ждал в школе, как будто они не были волшебниками, как будто просто двое подростков.

***

— Опаздываем, чёрт возьми! — прошипел Ян, когда слизеринцы зашли в Выручай-комнату. Комната напоминала библиотеку, но была куда уютнее, мягкие диваны у камина, массивная барная стойка и, конечно, книжные полки, заполненные томами. Всё это создавало атмосферу тёплого убежища, далёкого от строгих школьных коридоров. Ян торопливо расставлял бутылки с алкоголем, а Димитрий контролировал, как вешают надпись «С днём рождения» на стену между окон. Резкий звук захлопнувшейся двери отвлёк их от дел. С испуганными глазами они обернулись к слизеринцам и, узнав их, выдохнули с облегчением. — Вашу мать, можно было хотя бы постучаться! Чего встали? Идите помогайте! — пробасил Ян и тут же пискнул, вновь взглянув на свою ладонь. — Быстрее, они уже собираются зайти через камин! Так, держите каждому по колпачку! Куда он вечно смотрит, блять? Ян левитировал странный кулёк с надписью «С днём рождения». Гарри напялил его на голову, Малфой, поколебавшись, последовал примеру, как и все остальные. — ГДЕ, БЛЯТЬ, ТОРТ?! — Ян явно нервничал. — А, нашёл! — Он всегда такой? — Блейз тихо обратился к Димитрию. — Ага, — кивнул тот. — Слишком тревожный. Воробушек, одним словом. — Иди в задницу! — рявкнул Ян. — Все, они подходят, Дима, музыку! Свечи зажгите мне, вы, придурки! — обратился он к Нотту и Поттеру. Те взмахнули палочками — и в воздухе замерцали маленькие огоньки. Дверь открылась, и в комнату вошла Гермиона с закрытыми глазами — их плотно прикрывали ладони Павла. За его руками совсем не было видно её лица. Великан Златовласка! Одеты они были однозначно по-магловски. Павел — в спортивных серых штанах, слишком широких, белых кроссовках и синем свитере. Гермиона — в синих штанах, джинсах, кажется, тоже чересчур свободных, и чёрном свитере с молнией у горла. Просто и со вкусом. Павел улыбнулся и кивнул. В тот же миг Ян и Димитрий, а следом и все северяне, затянули песню «С днём рождения». Павел убрал руки от глаз Гермионы. Она прищурилась от внезапного света, и Ян тут же подставил ей торт прямо к лицу. Спустя мгновение она задула свечи. Все захлопали. — Спасибо, очень приятно! - она увидев слизеринцев замолчала. В Этот момент Павел призвал себе колпачок и надел его на свою голову. — Спасибо, что пришли.— мягко улыбнулась она. Когда торт был убран, напитки были в руках и все собрались у камина, первым заговорил Ян. — Ну, показывайте.— потребовал он. Павел хмыкнул и задрал немного рукав левого свитера. Перед глазами появился рисунок того, что было у них на кителях, эмблема, как догадался Драко их факультета. Он хмыкнул. — Охуенно. А ты ? — спросил он у Грейнджер. — Такая же, мы тут с Павлом подумали, а что если всему нашему факультету сделать, как думаете ? Парни ухмыльнулись и кивнули головами. — Может сыграем в правду, или действие ? — предложила Пэнси. — Хмм. —Павел нахмурился. — Почему бы и нет, Ми? - дождавшись от нее кивка. Павел призвал пустую бутылку. Он отдал её Грейнджер, после чего она хмыкнула и провела палочкой по ней неизвестным заклинанием. Все расселись на полу, образовав неровный круг. Она положила бутылку в центр и опустилась на своё место — между Яном и Павлом. Слизеринцы расположились напротив, сдержанные и настороженные. Димитрий занял позицию справа от Павла — сидел прямо, скрестив руки, взгляд холодный, оценивающий. Остальные дурмстранговцы не проявили особого энтузиазма. Кто‑то остался стоять у стен, перешёптываясь, кто‑то отошёл к окну, делая вид, что наблюдает за метелью снаружи.  Пару человек уселись неподалёку, но явно не собирались вливаться в игру — лишь присматривались, время от времени бросая косые взгляды на центр комнаты. — Думаю, нам пора познакомиться, друзья, — с лёгкой ухмылкой произнёс Ян, обводя взглядом собравшихся. — И сделаем это в лучших традициях Дурмстранга. Он подхватил бутылку, покрутил её между пальцами, давая всем разглядеть. — Правила просты. Крутим бутылку — на кого укажет, тот отвечает на вопрос правдиво. Выпадает действие — выполняешь точно так, как сказано. Кто уклоняется и от правды, и от действия — выпивает рюмку водки. Без исключений. В воздухе повисла напряжённая пауза — каждый мысленно прикидывал, во что ввязывается. — Ну что, все поняли? — Ян снова ухмыльнулся, явно наслаждаясь моментом. — Кто начнёт? — Ой, давайте я. —  с весёлой ухмылкой проговорил Теодор и крутанул бутылочку. Горлышко показало на Дафну. У Тео загорелись глаза. — Правда или действие, Даф? — Правда. — Хотела бы ты увидеть Василиска? — Тео улыбался во все 32 зуба, Поттер и Блейз заржали в голос. Малфой заметил, как Ян закусил губу, а Павел хмыкнул. Такое чувство, что они были в курсе о чем говорил Нотт. — Да. — выдавила Дафна.— Придурок. —  и резко крутанула бутылочку. Горлышко выпало на Малфоя. Он поднял одну бровь откидываясь спиной на стоящий сзади диван. — Правда или действие? — Правда.—  спокойно ответил он. — Тебе нравится кто-нибудь?-  Малфой задумался. «Что, блять, за вопрос, Даф?» и спокойно ответил. — Нет. — в этот момент загорелась бутылка красным цветом. — Что за херня? —  Спросил он. И заметил, как Павел повернулся к Грейнджер и ухмыльнулся ей. На что она закатила глаза. — Это значит, что ты пиздабол. — Ответил Ян и призвал бутылку со стопкой, налил прозрачное содержимое и протянул Малфою. — Пей. Он выпил, горло будто обожгло жаром.   — О, Салазар. — пробормотал он. И крутанул бутылку. Горлышко выпало на Павла. Уже интересненько. — Правда или действие? Он задумался и спокойно ответил. — Раз мы решили познакомится, то правда. — Почему ты всегда с ножом? —  спросил Малфой тот вопрос, который его интересовал больше всего. Павел замялся, покраснел — незначительно, но заметно. — Привычка. На первом курсе мне всадили нож в бедро за одно неосторожное слово о девочке. Потом мы подружились. А её отец научил меня обращаться с ножами. С тех пор они всегда со мной. Малфой посмотрел на Грейнджер. Она сидела расслабленно, с лёгкой усмешкой и тёплым взглядом, направленным на Павла. Пазл сложился резко и неприятно. Значит, вот как. Игра продолжилась. Ян выбрал действие и на секунду исчез, превратившись в воробья, чем вызвал шквал реакций. Круг шёл дальше, пока бутылка снова не остановилась. На Грейнджер. — Действие, — сказала она сразу. Малфой не отвёл взгляда. — Покажи, что у тебя на левой руке. От плеча до кисти. Давай, покажи свою тайну, докажи мне, что ты чиста. Что ты не преспешница Тёмного лорда. Поттер напрягся. В комнате стало тихо. Гермиона посмотрела на бутылку, затем — на Павла. Медленно покачала головой. — Нет. Она взяла стопку и выпила до дна. Спокойно. Не оправдываясь. Не объясняя. Малфой напрягся. Значит на левой руке у неё была метка. Сука. Круг пошел снова. Бутылка вновь завертелась и, словно нарочно, ткнулась горлышком в Пэнси. Та даже не моргнула. — Действие, — сказала она, небрежно закинув ногу на ногу. Ян оживился, как будто ждал именно этого. — Раз такая храбрая… Покажи нам свой самый неловкий школьный момент. Ну, знаешь, тот, который ты предпочла бы стереть из памяти. Пэнси фыркнула, но улыбнулась. Взмах палочки — и лёгкое марево сотканного воспоминания заполнило воздух. Маленькая Пэнси первого курса, слишком тяжёлая мантия, попытка левитации… и внезапно — взмывающая вверх сама она, врезающаяся в канделябр. Разлетающийся воск, звон металла, визг её собственной паники. Комната взорвалась смехом. Даже Малфой позволил себе ухмыльнуться. — Довольны? — спросила Пэнси, убирая изображение. — Более чем, — протянула Дафна. Бутылка снова закружилась, замедлилась, указала на Павла. — Ну, давай, Павел, — растянул Ян. — Покажи что-нибудь неожиданное. Чего мы точно о тебе не знаем. Павел на мгновение задумался. Потом достал свой нож — тонкий, немного поцарапанный, привычно лежащий в руке. Он провёл пальцами над лезвием, шепнув что-то едва слышное. Нож вспыхнул мягким серебристым светом и — словно выдохнув — превратился в тонкую цепочку. Все притихли. — Магия металлов? — осторожно произнёс Теодор и отпил из своего бокала. — Что-то вроде, — спокойно ответил Павел и убрал цепочку. Грейнджер бросила на него взгляд — короткий, насыщенный смыслом. Но не сказала ничего. Что ещё ты о нём знаешь? Бутылка опять закрутилась. Горлышко остановилось на Грейнджер. — Ладно! Хватит тайн! Теперь ты, Грейнджер. Правда или действие? Гермиона спокойно, даже слишком спокойно сказала. — Правда. Ян закатил глаза. И вот в этот момент в комнате что-то изменилось. Драко привстал чуть вперёд, локти на коленях, взгляд узкий, внимательный. Это был не вопрос ради игры. — Хорошо, — произнёс Павел планируя задать вопрос .— Тогда скажи… Его пальцы чуть сгибаются, ногти касаются колена. Он смотрит на неё — прицельно, точно. — Кто тебя на самом деле воспитал? - вырвалось у Малфоя, не обращая внимание на недоуменного Павла. Ну же... Гермиона едва заметно моргнула. Она распрямилась. На секунду — странное, лёгкое удивление. И тут же — ровное спокойствие. — Отец, — сказала она без тени сомнения. И в ту же секунду бутылка вспыхнула ярко-красным. В комнате стало тихо. Дафна и Пэнси прижали руки к своим ртам. Тео и Блейз замерли. Ян дернул бровями так, словно получил пощёчину. Павел — наоборот — медленно, очень медленно поднял голову. Лицо пустое. Поттер вдохнул и уставился на Малфоя. Остальные дурмстранговцы замерли, смотря на них прожигающим взглядом. А он… Он смотрел на бутылку так, будто она только что раскрыла перед ним вход в Тайную комнату — ту, в которой он был пару лет назад. Он медленно перевёл взгляд на Грейнджер. На её лицо. На её глаза. И впервые за весь вечер она была… Пустой. Её глаза были холодным орешком, которые не показывали ни одну эмоцию. Окклюменция. Комната не дышала. Гермиона произнесла ровно, почти безэмоционально. — Это… ошибка. Но бутылка продолжала гореть красным, как будто споря с ней. Бутылка перестала гореть. Он видел как, Грейнджер сделал глубокий вдох и произнесла. — Меня воспитал Андриан Грейнджер. — цвет бутылки никак не поменялся, оставался прозрачным. — Моя мать умерла, во время родов. Малфой вскинул на неё взгляд, эта деталь ее жизни ему была неизвестна. Блять. И бутылка опять загорелась красным, как бы оповещая, что это была ложь. Никто не шевелился. Никто не дышал. Даже огонь в камине будто замер — как зверь, почуявший кровь. Она смотрела на бутылку так, будто та только что позволила ей заглянуть в свою собственную трещину. Она не дрогнула. Не моргнула. Только выпрямилась — медленно, точно, с той ледяной собранностью, которой её учили с детства. И спросила. Тихо. Слишком спокойно, чтобы это было просто обычным вопросом. — Моя мать родилась тридцать первого октября? Бутылка вспыхнула красным, будто зашипела от её слов. Гермиона закрыла глаза на одну секунду. Ровно на одну. Когда она открыла их, каменные стены в ее сознании уже вставали на свои места. Голос стал ещё тише. — Моя мать умерла тридцать первого октября. Бутылка не дрогнула. Не вспыхнула. Не поменяла цвет. Просто пустая, прозрачная тишина. Блять. Блять. Блять. Она пыталась вдохнуть. Пыталась, чтобы её лицо ничего не выражало — ни одной эмоции. Внутри, с яростью и отчаянием, она удерживала кирпич за кирпичом, возводя стену сильнее, прочнее, поднимая щиты окклюменции. Грейнджер поднялась и направилась к выходу из Выручай-комнаты. — Ми… — она слышала, как зовёт её Павел, скорее всего, он даже поднялся с места. Она была не уверена. Сейчас хотелось только одного — остаться одной, собрать мысли, понять, где была правда. Она слегка качнула головой, даже не оборачиваясь. — Не сега, брат. — произнесла она на чистом болгарском и вышла. Холодные коридоры Хогвартса встретили её влажным воздухом. Только тут она смогла вдохнуть полной грудью. Её трясло. Хотелось курить. Хотелось знать правду. Если её отец — не отец, то кто он тогда? Она знала, что папа был обычным полицейским, магглом. Она не знала, чья она дочь. Она не знала, что произошло с её настоящими родителями. Блять. Что же ты скрываешь, отец? И скрываешь ли вообще?.. Гермиона спустилась по широким каменным ступеням главного входа, не заметив, как тяжёлые двери Хогвартса медленно захлопнулись за её спиной. В ушах всё ещё звенело — от бутылки, от тишины, от мыслей, которые она боялась формировать. Мир будто растворился в белом шуме. Она не слышала шагов. Не различала даже собственных шагов по гравию. Ветер ударил ей в лицо — прохладный, сырой, со вкусом воды. Она и этого почти не почувствовала. Она просто шла. Мимо клумб, мимо кустов. Ноги сами привели её к озеру — хотя она этого не осознавала. Она спустилась по склону, где земля была влажной, где трава скользила под ногами. С каждым шагом темнело сильнее, туман густел, а пирс казался размытым, будто его кто-то торопливо нарисовал дрожащей рукой. Она остановилась только тогда, когда в темноте выступила будка для лодок — низкая, деревянная, спрятанная между соснами, словно выросшая прямо из тени. Гермиона подняла взгляд, наконец понимая, куда пришла. Мысли били по черепу, сталкивались, неслись. Хотелось прямо сейчас уехать в Болгарию. Домой… дом ли он теперь? Хотелось поговорить с отцом… с отцом ли? Что, если бутылка была права?.. Она не услышала шагов позади. — Не знал, что ты любишь озеро. Особенно ночью, — проговорил Поттер. Она вздрогнула. Не ожидала, что это будет именно он, что именно он пойдёт за ней. Дрожащими пальцами достала пачку, закурила и присела на край пирса, свесив ноги. Носки кроссовок почти касались воды. — Я не знала, что выйду к нему, — безэмоционально сказала она. Поттер огляделся и сел рядом. Хмурился, уставившись куда-то в озёрную гладь — что он там видел, она не знала да и знать не хотела. Он порылся в кармане, достал сигареты, закурил. — До семи лет я был уверен, что люди, в чьём доме я живу, — мои родители, — начал он вполголоса и затянулся. — Но на мой седьмой день рождения мама не выдержала, и они рассказали мне всё. Я узнал, как умерли мои настоящие родители — Лили и Джеймс. Узнал, что они защитили меня своей любовью. Что только благодаря им я Избранный. Нарцисса и Люциус — прекрасные родители. Они воспитали двоих замечательных сыновей. Да, я приёмный, но без их любви и поддержки неизвестно, кем бы я стал. Он перевёл на неё взгляд. — И я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Разочарование. Предательство. Желание докопаться до правды. Но, может, стоит подождать? Возможно, твой отец сам расскажет, когда будет готов. Люди… имеют привычку решать, когда и чем делиться. Тебе остаётся только принять, что человек, который тебя воспитал, мог сам оказаться в ситуации, где ему пришлось скрывать твоё происхождение. Она посмотрела на него долгим, почти изучающим взглядом. В его зелёных глазах стояли тоска и усталость — глубокие, взрослые для его возраста. По нему было видно, что его не обделили вниманием. У него была семья, пусть и неполная, но настоящая. У него было прошлое, фотографии, письма, следы чьей-то любви, которую можно потрогать руками. Он знал историю своих родителей — трагичную, громкую, страшную, но известную. Он знал, откуда пришёл. А у неё… У неё не было ничего. Ни записки, ни фото, ни писем. Только эта бутылка, засветившаяся в её руках — единственная улика. Единственное доказательство. И любовь Адриана Грейнджера, которую он подарил ей… но которую теперь обжигало сомнение. И она вдруг поняла — почти услышала, как мысль становится чёткой, скорее всего, не он решил удочерить её. Не он выбрал. Не он решил. Были обстоятельства. Были причины. Что-то произошло. — Спасибо, что решил поделиться этим со мной, — негромко проговорила она, испепеляя окурок об перила, и достала новую сигарету. — Ты не обязан был. Но мысли уже не остановить. Они всегда приходили к ней лавиной, и если лавина начиналась — она падала до конца. А что если её родители были магглами? Что если она магглорожденная? Что если её просто удочерили. Приютили. Взяли из детдома. Случайность. Трагедия. Всё это звучало почти убедительно, даже слишком логично — настолько, что на мгновение Гермиона почти поверила в эту версию. Но затем… Дурмстранг. Тяжёлое, как выстрел. Она едва успела глубже вдохнуть дым, когда Гарри попытался неловко пошутить. — Ну, теперь хоть понятно, почему ты поступила в Дурмстранг будучи магглорожденной, — попытался пошутить Поттер. Слова ударили, но не ранили — они просто подтолкнули дверь, которую она и так собиралась открыть. — Я так искренне верила, что я одна такая — избранная. Что меня пригласили туда лично. А на самом деле… я, возможно, полукровка, или даже чистокровная, — тихо сказала она. Дурмстранг. Если верить кодексу и древним притчам — никогда не принимал магглорожденных. Не из снобизма. Не из традиций. Это было закреплено в кодексе, в камне, в крови. То, о чём говорил Малфой в первый день их прибытия в Хогвартс. Она вспоминала учёбу. Как легко давались заклинания. Как естественно ложились в руку тёмные чары — даже те, что студенты осваивали с трудом. Как будто она не училась — а вспоминала. Боевую магию она впитывала быстрее остальных. Палочка слушалась её так, будто знала её давно. И самая пугающая правда — ей нравилось. Тёмная магия отзывалась в ней слишком правильно, чтобы быть случайностью. Она резко выдохнула дым, будто могла им выкурить сомнения. — Возможно. Но какая разница, кто ты по крови, если у тебя есть стержень, который воспитал в тебе твой отец? — спросил Поттер, снова уставившись в озеро. Она не ожидала, что он умеет быть таким, прямолинейным. Отец. Образ вспыхнул резко — светло-каштановые волосы, серые глаза. Совсем не как у неё. У неё — почти чёрные, густые, тяжёлые волосы. Карие глаза. Черты лица другие. Ничего похожего. То, что раньше казалось мелочью, вдруг превратилось в доказательство. И ещё одно воспоминание. Самое важное. То самое — когда Каркаров пришёл к ним домой. Её отец не был растерянным. Не был просто грустным. Он был злым. Защищающим. Сломанным страхом. То, что она приняла тогда за грусть — было яростью и тоской. Он защищал её. Защищал от правды. Потому что знал, что правда может разрушить её. Пазл щёлкнул в голове — резкий, хищный звук, как капкан, закрывающийся на добыче. Она медленно выдохнула дым. Могу ли я верить бутылке? Да. Потому что этому заклинанию её учил Каркаров. Потому что оно не подавалось ложью. Потому что оно показывало факты, а не интерпретации. Если бутылка права… Если она действительно приёмная… Если Адриан Грейнджер — не её отец… то что стало с её матерью? Почему она умерла 31 октября? Какого года? Как долго Адриан воспитывал её? Сколько ей было, когда он впервые взял её на руки? Почему она помнила только его — и никого до него? 31 октября. Проклятая дата. Дата, преследующая магическое сообщество десятилетиями. Ночь, о которой говорили шёпотом. Она машинально вспомнила Поттеров — историю, которую знали даже дети в Дурмстранге. 31 октября 1981 года. Смерть Лили и Джеймса. Падение Того-кого-нельзя-называть. Мальчик, который выжил. Но там был только один ребёнок. Один. Слишком громкая история, чтобы скрыть второго. Она перебирала методично, хладнокровно, как умела. Лонгботтомы. Они не умерли. Их замучили до безумия Круциатусом. Они были живы — но сломлены. И их ребёнок выжил. Это не она. Мать была мертва — это единственный факт бутылки. Но… А если у Поттеров беременность была раньше? Если родился ребёнок в 1979? Если эту историю скрыли? Если Поттеры боялись за своего первенца? Если знали, но молчали? Она стиснула зубы так, что хрустнул воздух. Её мысли начали стучать всё громче. Кем бы ни была её настоящая семья — они были волшебниками. Достаточно значимыми, чтобы о них молчали. Или достаточно незначимыми — чтобы их никто не заметил. Но теперь она знала. Ей необходимо было поговорить с отцом. Ей хотелось узнать всю правду. Но если он не ответит? Если он промолчит? Если он решит снова скрыть? Тогда она будет копать сама. Найдёт все семьи, погибшие 31 октября. С 1979 по 1984 год. Каждую. Одну за другой. — Грейнджер? — осторожно позвал Гарри. Она вздрогнула. Мысли оборвались так резко, как если бы кто-то перерезал нитку. Она подняла на него взгляд — спокойный, закрытый. Окклюменция легла на лицо мягко, как маска. Гарри уже докурил и погасил окурок о холодный камень пирса. — Пойдём? — мягко предложил он. — Уже поздно. Она кивнула. — Да. Пойдём. Они поднялись и двинулись к замку. Когда они подходили к замку Поттер вздрогнул и его рука приложилась ко лбу. —  Поттер ? —  она посмотрела на него. —  Ты в порядке ? —  Да. Просто голова болит. — выдавил он. — Могу я задать тебе ещё один вопрос ? Она кивнула, продолжая идти. —  От куда у тебя шрам под ухом ? Она повернула голову к нему и недоуменно посмотрела на него. —  Отец говорил, что я запнулась в детстве об ковёр в нашей гостиной и ударилась об угол кофейного столика. С тех пор шрам со мной. —  Она пожала плечами. У входа в школу их уже ждали, Павел и Малфой.

***

Он смотрел туда, где пару секунд назад сидела Грейнджер. Не думал, что его простой, обыденный вопрос — брошенный в шутку во время игры в бутылочку — откроет такую пропасть. Если бутылка говорит правду, то отец Гермионы — не тот, за кого себя выдаёт. Он поднял голову, поискал взглядом брата, но место Гарри было пустым. В тот же миг Малфой услышал шум открывающихся дверей, Поттер вышел вслед за Грейнджер. Что ты делаешь, Пот? Она опасна для тебя… Его размышления оборвал резкий рывок, чьи‑то руки схватили его за грудки и рывком подняли с пола. Перед ним — разъярённое лицо Павла. Блейз и Тео мгновенно вскочили со своих мест. — Эй, прекрати! — донёсся голос Блейза, тот пытался оттащить Златовласку от Малфоя. — Ты такой мудак, — прошипел Павел ему в лицо, сжимая пальцы на его мантии. Малфой вцепился в синий свитер противника, ответил с ледяной яростью: — Отъебись от меня, Вельянов. Иди, беги за своей грязнокровкой, пока они с Поттером лучшими подружками не стала. Он встряхнул Павла, вглядываясь в его злые зелёные глаза. «Кем же вы в итоге приходитесь друг другу, Велянов?» — этот вопрос вертелся на языке, но он сдержался. — Она… она не… — Павел запнулся. И в этом мгновении Малфой уловил то, что тот пытался скрыть. Правду. — Все вон! Вечеринка окончена! — рявкнул Павел, разомкнув хватку. Шагнул назад, но Малфой не отпустил — резко дёрнул его обратно, чтобы смотреть в глаза. Они слышали, как ребята покидают комнату. Когда остались вдвоём, Малфой продолжил, не скрывая настойчивости. — Ты знал? Ты знаешь, что её отец не родной ей? — прошипел Малфой, сжимая пальцы на свитере ещё сильнее. — Отвечай! — Какая тебе, блять, разница? — бросил Павел, глядя прямо на него. Понял, что отмалчиваться бесполезно, и выдохнул. — Я не знаю. Просто догадываюсь. Он провёл рукой по лицу, словно сбрасывая маску, и заговорил тише, почти про себя. — Отец… он очень переживает за неё. А если учесть её магический потенциал — и то, что её приняли в Дурмстранг, — это отметает все сомнения насчёт того, что она от маггла. Да и отец выглядит слишком молодо для того, чтобы быть отцом семнадцатилетней девушки. Павел оттолкнулся от Малфоя, тот разжал пальцы. Павел подошёл к барной стойке, схватил бутылку водки. — Нахуя я тебе это всё рассказываю… — пробормотал он в пустоту и сделал глубокий глоток. — Мне было одиннадцать, когда она воткнула в меня нож, — начал Павел, прикуривая сигарету. Дым поплыл к потолку, размывая очертания комнаты. — В двенадцать я познакомился с её отцом. Он очень многое мне дал — начиная от воспитания и заканчивая рукопашкой. В тринадцать лет умерла моя мать. И я понимаю, каково отцу было воспитывать двух детей, которые не видели границ. Малфой невольно задержал взгляд на сжатых пальцах Павла. «Рукопашка? У маггла?» Мысль царапнула — слишком нелепо для обычного полицейского. Зачем обучать волшебников приёмам, если они держат деревко в руках? Что за странная забота? А потом он уловил другое — интонацию. Павел сказал «отцу», а не «Андриану» и не «этому магглу». В его голосе не было ни тени сомнения, что для него этот человек — был отцом. Это царапнуло сильнее, чем рукопашка, слишком личное, слишком тёплое для того, кто должен быть врагом. Он опустился в кресло, уставил взгляд в камин. Малфой призвал огневиски — водку пить он не собирался — и сел напротив, не сводя глаз с собеседника. — Я давно начал догадываться насчёт её происхождения, и мои догадки с каждым разом только усиливаются, — продолжил Павел, будто разговаривая сам с собой. — Разные черты лица, разные интонации, разные характеры. А ещё смущает то, что он ничего не говорит о её матери. Ни слова. Единственная информация, которая была у Ми, — что её мать умерла при родах. Я думал, что он просто удочерил дочь своей девушки после её смерти. До сегодняшнего дня. Павел поднял глаза на Малфоя. В его взгляде не было вызова — только усталость и странная, почти болезненная откровенность. — Но, как оказалось, это неправда. Так что я сам не знаю, кто её настоящие родители. И, если честно, не хочу разбираться. Андриан очень любит её, сильно переживает, оберегает и готов на многое ради неё. Поэтому… будь добр, убери свои расистские наклонности и прекрати называть её этим блядским словом. Малфой молчал. В голове крутились обрывки фраз, детали, несостыковки. Он хотел задать ещё сотню вопросов про Грейнджер, но что-то в тоне Павла остановило его. Он молча смотрел на Павла. Впервые за всё время он не видел перед собой врага , он видел  человека, подростка, который, как и он сам, стоял на краю чужой тайны. И это пугало. — Что произошло с твоими родителями? — спросил Малфой, расслабляясь, и отпил из бутылки. Павел хмыкнул, отхлебнул водки, ответил, глядя в глаза Малфою. — Многим приспешникам Волан-де-Морта не понравилось, что мой отец начал новую жизнь в Болгарии и избежал судов. Когда мне было четыре, нас нашли — и отца расчленили на моих глазах и глазах матери. Павел замолчал, уставившись в одну точку. Дым от сигареты медленно поднимался к потолку, словно пытаясь унести с собой тяжёлые воспоминания. — Она тяжело справилась с его смертью, — продолжил он глухо. — Смерть отца забрала и часть моей матери. Как будто она умерла вместе с ним. Он сделал паузу, сжал пальцами горлышко бутылки, будто пытаясь удержаться в реальности. — После этого она уже не была прежней. Всё время смотрела куда‑то сквозь меня, говорила невпопад, забывала, что я рядом. Иногда я ловил её взгляд — пустой, будто она видела не меня, а призрак моего отца. Малфой молчал. Он не знал, что сказать. В его голове не укладывалось, как можно пережить такое в четыре года — и остаться человеком. — Я знаю, что он не был таким безумным, как Кроуэлл. Про него хотя бы ты знаешь? — В общих чертах. То, что было написано в газетах, — ответил Малфой, прикуривая свою сигарету. Павел кивнул и продолжил. — Мать рассказывала, что Кроуэлл был подопечным моего отца, он его многому обучил. И то, что Кроуэлл принял метку в четырнадцать, — абсолютная правда. Кассиан был воспитан слишком консервативными родителями: «чистота крови навек» и всякая чушь — так же, как и Блэки. Не зря Кассиан подружился с Регулусом. Если я не ошибаюсь, они были ровесниками и учились у вас в Слизерине. Кроуэлл принял метку, потому что его отец был слишком стар — ему тогда было около шестидесяти, кажется. Сын решил доказать родителям, что готов на всё ради семьи. Его мать была против, но её мнение никто не спрашивал. Он придумывал новые заклинания, которые Пожиратели использовали во время сражений с Орденом. Как я знаю, отец хотел сделать его моим крёстным. Но ты, наверное, знаешь, что с ним произошло. Если бы я не знал, что с ним случилось, подумал бы, что он заказал убийство моего отца. Малфой кивнул. — Да, мать рассказывала, что он был близок с Регулусом и был таким же безумным, как Белла. — Он отпил из бутылки. — Лестрейндж? — спросил Павел, поднимая взгляд на Малфоя. Тот кивнул. — Да. Мать говорила, как ненавидела её. Она никого не жалела. В комнате повисла тяжёлая тишина. Дым от сигарет медленно рассеивался, смешиваясь с запахом огневиски и горечи воспоминаний. Он вспомнил, как Люциус и Нарцисса приняли Гарри, воспитали его как родного. Как они пытались оградить его от мрака, который преследовал их семью десятилетиями. И сейчас он видел ту же решимость в Павле — защищать тех, кто стал ему семьёй, несмотря ни на что. — Ты сказал, что твой отец хотел Кассиана сделать твоим крёстным, — произнёс Малфой, внимательно глядя на Павла. — Значит, они были близки. Но почему тогда Кроуэлл мог пойти против него? — Когда Кассиану было семнадцать, он вступил в права наследия — после того, как скончался его отец. В конце шестого курса пропал Блэк. За полгода до ситуации в доме Поттеров Волан-де-Морт убил мать Кассиана. После этого парень поплыл. Всех считал врагами. Я был бы удивлён, если бы Лорд выжил — позже Кассиан и его убил бы. Малфой задумчиво провёл пальцем по подлокотнику кресла, переваривая услышанное. В голове роились вопросы. Что именно сломало Кроуэлла? Где грань между преданностью семье и безумием? Он взглянул на Павла и увидел, как тот проводит пальцами по подбородку. Вопрос вырвался сам — Малфой не успел остановить свой язык. — Твой шрам… Это последствия из-за смерти отца? — и тут же прикусил внутреннюю сторону щеки, ругая себя за несдержанность. Павел ухмыльнулся, отпил водку, а после проговорил. — Обычная аттестация в Дурмстранге. Неправильный захват сделал. — Он выдержал паузу, взгляд его стал жёстче. — Не думай, что мы станем друзьями после этого, — проворчал Павел, откидываясь в кресле и ставя точку в их разговоре. Малфой усмехнулся — коротко, но в этом смехе было понимание, интерес и новая цель: узнать правду о Грейнджер и её отце. И все таки, Павел не казался ему таким плохим.

***

Она снова стояла перед старым особняком. Дом выглядит заброшенным, окна заколочены, стены покрыты плющом. Но внутри — свет. Кто‑то ходит по комнатам. Гермиона поднимается по скрипучим ступеням, сжимая нож в правой руке, открывает дверь. В гостиной — полумрак. На ковре перед камином лежит огромная змея. У камина — кресло, в нём сидит кто‑то. Лицо скрыто тенью, но она чувствует его взгляд. — Он близко… Слишком близко… — прошипел неизвестный. Она наклоняется и пытается разглядеть лицо в кресле, но в этот момент змея поднимает голову, шипит и бросается на неё. Гермиона села на кровати, сжимая клинок в ладони. Струйка пота стекала по виску. Голова будто находилась в вакууме, а в затылке пульсировала боль. В комнате было темно. Паркинсон и Гринграсс спали. Хрустнув шейными позвонками, засунув нож под подушку, она встала с кровати, натянула тёплые штаны и кафтан, схватила палочку с тумбочки и вышла за дверь, босиком. Сняв заглушку с мужской спальни и отперев дверь, она вошла внутрь. На цыпочках подошла к кровати и толкнула его в плечо. Он резко развернулся и схватил её за горло. — Какого дьявола ты делаешь, Грейнджер? — спросил он с хрипотцой, взгляд был затуманенным ото сна. — Одевайся, нужно поговорить, — прошептала она, отрывая его руки от своего горла, стараясь не разбудить его соседей. Он оглянулся, схватил штаны со спинки кровати, резко спустил ноги на пол и надел их. Гермиона посмотрела на его соседей — в комнате было тихо. Он кивнул ей в сторону двери. Кофту, видимо, надевать не собирался — решил остаться с голым торсом. — Эй, где твоя обувь? — зашипел он. — На, надень эти сапоги. Он протянул ей обувь. Выйдя на носочках в гостиную, она обулась, и они вышли из комнаты. — Куда идём? — спросил он сонно, протирая глаза. — Туда, где мы можем поговорить и покурить, чтобы нас никто не подслушал, — ответила она, не оборачиваясь.