Серый Палач. Тени прошлого.

Когда он зашёл в дом, было тихо — слишком тихо для места, где ещё недавно жила жизнь. Эта тишина была не пустотой — она давила, словно воздух стал гуще воды. Сквозняк прошёлся по дому, сдвигая обугленные клочки бумаги, и в это мгновение где— то в глубине развалин глухо дрогнула балка. Запах гари и сырого дерева обжёг ноздри. Тишина стояла густая, тяжёлая, будто сама магия здесь умерла. Пыль висела в воздухе, как дым после взрыва. Выбитая дверь покачивалась на одной изломанной петле, скрипя протяжно, будто жалуясь. Пол был усыпан щепками, осколками стекла, обугленными кусками мебели — словно дом сопротивлялся до последнего. Перед его глазами предстало то, чего он боялся последние пять лет. Его друг, его брат лежал с открытыми и пустыми глазами — взгляд застыл в немой ярости. Эти глаза будто прожигали дыру в потолке. Он услышал собственное учащённое дыхание — рваное, болезненное. Словно его лёгкие отказывались работать. Губы мёртвого чуть приоткрыты, а кожа — холодная, мёртвенно—белая. Запах крови уже смешался с запахом пепла. Его трясло, он упал рядом с его телом, не обращая внимания на то, как осколки от стекла впиваются ему в кожу. Мир вокруг будто тонул в шуме. Слёзы текли из его глаз. Сердце билось в бешеном темпе, словно готовое разорвать грудную клетку. Он чувствовал, как каждая капля крови стучит в висках — быстро, хаотично, почти больно. Блять, блять, блять. Тело дрожало, как будто пробирал холод, хотя в доме стоял удушающий запах гари. Пальцы онемели. Медленно, будто преодолевая невидимую стену, он протянул руку. Сначала коснулся волос — осторожно, почти невесомо, словно боялся разрушить хрупкую грань между реальностью и кошмаром. Пальцы скользнули по пряди,приглаживая её, будто это могло вернуть всё на свои места. Потом ладонь сама потянулась к лицу. Он провёл тыльной стороной пальцев по скуле, ощущая под кожей ледяную неподвижность. На коже осталась полоска засохшей крови. Дрожащими пальцами он осторожно стёр её — движение вышло почти ласковым, будто он вытирал грязь с лица спящего ребёнка. Не веря, он сжал запястье друга. Сжал крепко, до побелевших костяшек, пытаясь нащупать пульс. Вслушивался в тишину, вглядывался в лицо, ждал— но ничего. Ни дрожания век, ни судорожного вдоха, ни малейшего тепла. Только мертвенная тяжесть в руке. Он прижал ладонь к его груди, туда, где должно биться сердце. Держал, будто мог силой своей воли заставить его снова застучать.Но под пальцами была только тишина. И холод. И непоправимость. Он не успел… Он, сука, не успел. Эта мысль ударила сильнее любого заклинания — так резко, что он едва не вырвал воздух из лёгких. В висках давило, будто что— то в черепе треснуло. Наверху послышался детский плач. Высокий. Рвущий. Он будто прорезал тишину, как нож по сухожилию. Нет, нет, нет. Резко подорвавшись, он помчался на второй этаж, не обращая внимание на то, что лежало рядом с телом его друга. Ступени скрипели под его весом, обугленные края досок осыпались под ногами. Запах гари становился гуще с каждым шагом. Внутри него бурлила смесь ярости, отчаяния и страха. Эта смесь делала дыхание рваным, пальцы судорожно сжимались до боли. В груди расползалась паника — тёплая, липкая, дикая. Он чувствовал, как его рвёт изнутри, как ломается что— то важное, непоправимое. Он задохнулся в слезах, даже мёртвой она была красивой, распластанной перед дверью, как он полагал в детскую. Её волосы прилипли к полу, на коже чётко проступали следы магии. Он услышал тонкий, почти неуловимый звук — словно дом вздохнул. И этот звук ударил сильнее любого крика. Перед его глазами пробежала вся жизнь с ними — от первой встречи и до последнего объятия. Воспоминания вспыхивали болезненно ярко, будто кто— то в голове выстреливал заклинаниями света. Повернув голову на детский плач, он задержал дыхание и медленно подошёл к кроватке. Пол под его ногами скрипел, отдавая вибрацией в ноги. Маленькие игрушки валялись на полу — обугленные. В воздухе стоял запах молока, перемешанный с дымом от заклинаний. На него смотрела пара глаз зелёного и карего оттенка. — Привет… — прошептал он. Его голос сорвался так сильно, что слово едва было слышно. Слёзы текли по его щекам, солёные, обжигающие. Он протянул руки и достал малыша из кроватки. Малыш дрожал — от страха, холода, от магии, которая ещё не улеглась в комнате. Его маленькие пальчики судорожно сжались в кулачки. — Почему ты здесь?… Этот вопрос был не вопросом — криком души, сдавленным, задушенным. Вдруг раздалась вспышка аппарации. Громко. Резко. Звук отдался в рёбрах, будто его ударили. Он резко развернулся, прижимая ребёнка к себе ближе, закрывая кроватку своим телом. Движение получилось рваным — руки дрожали так сильно, что, когда он вынул палочку, она едва не выскользнула из пальцев. — Какого дьявола ты здесь?! — зашипел он, глядя на незваного гостя. Звук его голоса был пропитан яростью и отчаянием, хриплым, сорванным. — Ты… что ты сделал? — Осматриваясь, спросил гость. Его голос звучал глухо, как будто он не верил собственным глазам. — Это не я… это… — Он пал? Скажи, что он пал! — У нас нет времени. Тиван. Перед ними появился Эльф в чёрном фраке с золотыми вставками. Воздух дрогнул. Домовик тоже чувствовал смерть — его уши прижались, дыхание стало быстрым. — Хозяин звал Тивана. Тиван пришёл. — Убери тела и… собери их вещи. Убери все следы их пребывания. Слова давались тяжело. Каждый звук рвал горло. Он даже не обернулся, не мог смотреть на её безжизненные глаза. Тошнота поднялась к горлу, холодный пот выступил на спине. — Хорошо, хозяин, как скажет хозяин. — Домовик развернулся в сторону дверей. Его шаги были тихими, но каждый отдавался эхом. — Мисс… как же так?… Тиван не спас Мисс…— Тон домовика дрожал, он всхлипывал носом. Это было почти невыносимо. — Тиван! Нет времени, живее! — в ярости зарычал он, успокаивая ребёнка на своих руках. Ребёнок тихо всхлипнул, пряча лицо в его грудь. Домовик исчез. А он обратился к призраку своего прошлого. — Собирай вещи Поттера и забирай его к себе, быстрее! — Что у него на лбу?… — Вещи начали сами собираться, шурша тканью. Шрам на лбу малыша тёпло пульсировал — пугающе. — Потом разберёшься с его лбом. Не дай Блэку или старику забрать мальчишку. Усыновите его, фамилию не меняйте, так избежите судов. — Его голос дрожал. Каждое слово было выдавлено из боли. — А ты? — серые глаза уставились на него. Слёзы стекали по щекам. Он взглянул в лицо ребёнка, прижал его ближе к себе. В груди что— то оборвалось — окончательно. — Вам ничего не угрожает. А я что— нибудь придумаю. — Эти слова звучали пусто. Он сам не верил в них. — Не пиши мне, я сам выйду на связь, когда посчитаю нужным. Он кивнул и аппарировал прочь.