Волк и Ласточка: Алтарь

Элиас очнулся не от звука, а от боли. Каждое движение ощущалось так, словно в бок вкручивали раскаленное клеймо. Он лежал на узкой жесткой кровати в келье с голыми каменными стенами. Воздух был пропитан запахом полыни, уксуса и чего-то сладковатого — ладана. Первым делом его рука дернулась к поясу — туда, где всегда висел кинжал. Пусто. — Твоего железа здесь нет, грешник, — раздался густой, как удары колокола, голос. Элиас с трудом сфокусировал взгляд. Прямо перед ним стоял Отец Бенедикт, его высокая фигура в черной рясе казалась монолитом. Рядом, скрестив на груди мощные руки, возвышался Брат Томас. Его маленькие глазки подозрительно изучали гостя, а в кулаке он сжимал тяжелую связку ключей — единственное оружие, которое он взял с собой. Чуть поодаль, в тени дверного проема, стояла Агнес. Из-за разницы в росте она казалась совсем хрупкой на фоне этих двоих мужчин. Её пальцы были судорожно сцеплены у груди, она то и дело поправляла край своего апостольника, не сводя с Элиаса тревожного, но странно сочувствующего взгляда. — Ты пролил много крови на наш алтарь, сын мой, — Бенедикт сделал шаг ближе, его кольцо-печатка блеснуло в свете свечи. — И судя по шрамам на твоих плечах, эта кровь — не первая. Кто ты? И почему за тобой идет сама смерть? Элиас попытался приподняться, но Брат Томас тут же шагнул вперед, кладя тяжелую ладонь ему на плечо, заставляя лечь обратно. — Лежи, пока кишки наружу не вылезли, — буркнул Томас. — Отвечай отцу настоятелю. Ты разбойник? Дезертир? Элиас обвел их взглядом. Остановился на Агнес. Она заметила, как его глаза — холодные, как зимнее небо — на мгновение смягчились, встретившись с её глазами. — Я... путник, — хрипло ответил Элиас. Голос подвел его, сорвавшись на кашель. — Меня ограбили на дороге. — Путник с такими мозолями на руках бывает только в двух случаях: если он всю жизнь держит плуг или эфес меча, — Бенедикт сузил глаза. — Твои ладони не знают плуга. Агнес нашла у тебя кинжал, который стоит больше, чем вся наша церковная утварь. Ложь — плохой способ отблагодарить тех, кто зашивал твои раны. Агнес сделала робкий шаг вперед, выходя из тени. Её голос прозвучал тихо, но чисто: — Отче, он слишком слаб, чтобы лгать искусно. Посмотрите на него... он едва дышит. Бенедикт обернулся к ней, и его суровое лицо на миг смягчилось. Он смотрел на неё с отеческой тревогой, словно боялся, что само присутствие Элиаса может её ранить. — Агнес, дитя моё, волки иногда надевают шкуры ягнят, чтобы согреться у чужого костра, — мягко сказал он, а затем снова повернулся к Элиасу. — Слушай меня. Ты останешься здесь, пока рана не затянется. Это закон убежища. Но ты отдашь нам свое имя и свою правду. Или, как только буря стихнет, Брат Томас выставит тебя за ворота — на милость тех, кто пустил в тебя стрелу. Элиас молчал. Он чувствовал, как Агнес смотрит на его перебинтованный бок, на его бледное лицо. Ему хотелось сказать ей, чтобы она ушла, чтобы не смотрела так — её чистота жгла его сильнее, чем уксус в ранах. — Меня зовут... Элиас, — наконец выдохнул он. — Больше вам знать не стоит. Ради вашего же спасения. Брат Томас скептически хмыкнул, поправив тяжелый кожаный пояс. — Элиас. И всё? — монах качнул головой. — Имя без фамилии и герба. У нас в деревне под горой таких «Элиасов» десяток, и половина из них — конокрады. Отче, посмотрите на его сапоги. Кожа мягкая, кордовская. Такие не носят простые путники. Бенедикт не сводил глаз с лица ассасина. Он заметил, как Элиас, несмотря на слабость, оценивающе взглянул на засов двери и на тяжелые ключи Томаса. Привычка хищника — всегда искать выход. — «Ради нашего спасения», говоришь? — Бенедикт медленно присел на табурет у кровати. — Ты боишься, что те, кто пустил в тебя сталь, придут сюда? В дом Божий? Элиас криво усмехнулся, и эта гримаса боли сделала его лицо пугающим. — Те, кто меня ищет, Отче, не боятся Бога. Они боятся только неудач. А я — их главная неудача. Агнес, все это время стоявшая неподвижно, вдруг сделала еще один шаг. Она подошла так близко, что Элиас почувствовал тонкий запах мяты, исходящий от её рук. Она была на голову ниже Бенедикта, а когда Элиас лежал, он видел её лицо почти на уровне своих глаз. — Вы говорите так, будто вы уже мертвы, — тихо проговорила она. Её ладонь непроизвольно потянулась к краю одеяла, чтобы поправить его. — Но вы живы. Мои руки были в вашей крови, когда мы вытаскивали обломок болта. Бог дал вам шанс. — Бог или случай, сестра, — отрезал Элиас, стараясь не смотреть ей в глаза. Его пугала эта невинная прямота. — Но я не прошу молитв. Дайте мне восстановиться, и я исчезну. — Нет, — твердо сказал Бенедикт, поднимаясь. — Просто так ты не исчезнешь. Ты задолжал этой обители. Агнес спасла тебя, Томас тащил твое тело на себе через весь двор. Ты останешься здесь под видом послушника. Будешь помогать по хозяйству, пока рана не заживет, а потом — решит Небо. Но если я увижу в твоих руках сталь... — ...то я сам лично вышвырну тебя в сугроб, — закончил за него Томас, угрожающе звякнув ключами. Агнес робко коснулась рукава Бенедикта. — Отче, ему нужно выпить отвар. Лихорадка может вернуться. Позвольте мне... Бенедикт долго смотрел на неё, потом на огромную фигуру Элиаса, который даже в немощном состоянии выглядел как затаившийся зверь. — Хорошо. Но только в присутствии Томаса. Или если дверь будет открыта настежь. Бенедикт и Томас вышли в коридор, их тяжелые шаги эхом отдались от каменных стен. Агнес осталась у порога, не решаясь подойти сразу. Элиас откинул голову на жесткую подушку и закрыл глаза. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, не открывая глаз. — Что именно? — ее голос был совсем рядом. — Спасаешь того, кто привык только отнимать жизни. Ты ведь видишь, кто я. Агнес подошла к столу, взяла чашу с дымящимся отваром и подошла к кровати. Из-за своего роста ей пришлось чуть наклониться над ним. — Я вижу человека, которому больно, — просто ответила она. — Пейте. И не пытайтесь встать. Вы слишком большой, Элиас. Если вы упадете, я не смогу вас поднять. Она протянула ему чашу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Элиас вздрогнул: её кожа была теплой и мягкой, а его — грубой и покрытой старыми шрамами. Этот контраст был почти физически болезненным.