Связь

Неделя прошла в ледяном, ясном аду. Боль была первым и самым верным напоминанием. На утро после… этого… Кайли проснулась, и каждое движение отзывалось глубокой, ноющей болью в мышцах, которых она раньше не замечала. Кожа под одеждой была испещрена синяками — отпечатки его пальцев на бедрах, на запястьях, странный синяк на ключице, будто от укуса. Самое чувствительное место между ног болело и саднило, напоминая о вторжении при каждом шаге. Но физическая боль была ничто по сравнению с ясностью, которая навалилась на нее, как тонна льда. Она все помнила. Каждый поцелуй, каждый толчок, каждый свой стон и его шепот. И она помнила то густое, сладковатое ощущение в голове до того, как все началось. Как будто ее собственные мысли плыли по течению, которое задал он. Гипноз. Внушение. Одна из многих вампирских способностей, о которых она слышала вскользь от Деймона, всегда произносившего это слово с легкой, циничной усмешкой. Теперь она поняла, что это такое на самом деле. Это было не просто «посмотри на часы». Это было проникновение в самую суть, в желания и страхи, смешение их и подмена. Он не просто взял ее силой. Он заставил ее хотеть этого. Заставил просить. Это было изощреннее, глубже, мерзостнее любого физического насилия. Он украл у нее даже право на чистую, неомраченную ненависть, потому что в ее памяти навеки остались ее собственные стоны, ее тело, откликавшееся ему, и ее губы, выговаривавшие его имя. Ненависть, которая поселилась в ней, была тихой, черной и абсолютной. Она ненавидела его тысячелетним, холодным вампирским сердцем, которого у нее не было. Ненавидела его силу, его наглость, его взгляд, который, как она теперь понимала, пожирал ее задолго до той ночи. Но больше всего она ненавидела ту частичку себя, которая, освободившись от его влияния, с ужасом и стыдом признавала — в этом насилии была и темная, запретная грань удовольствия, на которую он нажал. И это делало ее соучастницей собственного уничтожения. Она никому не сказала. Ни Джереми, которого и так разрывало на части после всего, что случилось с ним и Еленой. Ни Сальваторам, особенно Деймону, который наверняка устроил бы кровавый, драматичный спектакль, который закончился бы ничем или всеобщей гибелью. Что они могли сделать против первородного? Она была свидетельницей их бессилия перед лицом этой семьи. Рассказать — значило сделать их мишенями, впустить в свою жизнь еще больше вампирского безумия. А главное — признаться вслух в том, что с ней сделали. В своем унижении. Это было невыносимо. Она принимала долгие, обжигающие души, пытаясь смыть с себя его запах, который, как ей казалось, въелся навсегда. Она носила одежду с высоким горлом, пряча синяки. Она ходила на учебу, улыбалась однокурсникам, читала книги, и все это сквозь призму ледяного, абсолютного молчания, опутавшего ее изнутри. Она молилась — не богу, а просто в пустоту — чтобы никогда больше его не видеть. Но глубокой ночью, когда тело изнывало от боли, а разум от стыда, ее предательски посещали обрывки тех ощущений — невыносимая полнота, потеря контроля, животный восторг, смешанный с отчаянием. И она ненавидела себя за это сильнее, чем его. Ровно через неделю, когда часы в гостиной пробили три, а Кайли, укутавшись в плед, пыталась читать при свете настольной лампы (спать она боялась), воздух в комнате сместился. Она не услышала шагов. Не почувствовала сквозняка. Просто в углу, у книжного шкафа, из тени отделилась более плотная тень. И он просто оказался там. Кол Майклсон. Он выглядел так же — безупречный темный костюм, невозмутимое лицо. Но в его глазах горело что-то новое, какое-то глубокое, ненасытное удовлетворение, смешанное с тем же хищным интересом. Кайли замерла. Книга выпала у нее из рук и с глухим стуком упала на пол. Левая рука сжала подол плед так, что кости побелели. Но она не закричала. Она даже не вскочила. Она просто смотрела на него, и вся ее недельная ярость, страх и ненависть сконцентрировались в одном ледяном, безжизненном взгляде. — Уходи, — тихо произнесла она. Голос был ровным, но в нем звенела тончайшая стальная струна. — Или я позову Сальваторов. Они, возможно, и не убьют тебя, но шума наделают достаточно. Он сделал шаг вперед, не обращая внимания на угрозу. Его взгляд скользнул по ее шее, спрятанной под свитером, по ее рукам. — Ты не позовешь никого, — констатировал он. В его голосе не было триумфа, только спокойная уверенность. — Ты слишком горда, чтобы выставлять свою… немощь напоказ. Он угадал. Черт возьми, как он угадал. — Что ты хочешь? — выдавила она. — Разве тебе было мало? Или ты пришел завершить начатое и наконец свернуть мне шею? Он оказался перед ней за мгновение. Не двигаясь в привычном понимании, просто возник. Он не касался ее, но она почувствовала холод, исходящий от его тела, и тот самый запах — дорогого мыла, старинной древесины и чего-то металлического, вампирского. — Мало? — Он повторил ее слово, и на его губах появилось что-то вроде улыбки. — Мне будет мало до конца вечности, малышка Гилберт. Но сейчас я пришел посмотреть. — Посмотреть на что? На последствия твоего изнасилования? — бросила она ему в лицо, и впервые ее голос дал трещину, в ней прозвучала хрипотца. — Полюбуйся. Я еле хожу. Я вижу тебя в кошмарах. Ты доволен? Он наклонил голову, изучая ее лицо, будто интересную картину. —Ты помнишь все, — заметил он, и в его тоне было легкое удивление. Большинство под гипнозом стирают детали. Но не она. Ее упрямый, стервозный ум удержал все. — И ненавидишь меня. Я это чувствую. Это… пикантно. — Убирайся, — прошептала она, отступая на шаг, пока ее лодыжки не уперлись в кресло. Бежать было некуда. — Нет, — просто сказал он. Его взгляд упал на ее губы, потом снова поднялся к глазам. — Я не могу. Ты вошла в мою кровь, Кайли. Глубже, чем любое заклятие. Та ночь… — Он сделал паузу, и в его обычно непроницаемом выражении мелькнула тень чего-то похожего на изумление. — Это было не так, как в снах. Это было реально. Ты была реальной. И я не могу это отпустить. Он протянул руку, собираясь коснуться ее щеки. Кайли рванулась назад, но споткнулась о кресло и грузно села в него, оказавшись в ловушке. — Не прикасайся ко мне, — выдохнула она, и в ее глазах, наконец, блеснули непрошеные слезы — от ярости и бессилия. — Никогда. Ты использовал меня. Ты сломал меня. Что бы ты ни чувствовал, это твоя проблема. Оставь меня в покое. Но он смотрел на ее слезы не с жалостью, а с каким-то жутким, пожирающим восхищением. Как будто это была высшая форма лести. — Я не могу, — повторил он, опускаясь перед креслом на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Теперь его лицо было совсем близко. — Ты не понимаешь. Я искал это веками. Эту… остроту. Реальность. Теперь, когда я нашел, я не отдам это назад. Ты моя. —Я не твоя! — крикнула она, и это был крик отчаяния, вырвавшийся наружу вопреки всем ее решениям о тишине и контроле. — Ошибаешься, — мягко произнес он. Его рука все же поднялась и, избегая ее отчаянного удара, легла на спинку кресла по обе стороны от ее головы, запирая ее. — Ты принадлежишь той ночи. И всем ночам, что последуют. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бороться. Это только сделает все интереснее. Но ты уже не сможешь просто забыть. И я — нет. Он смотрел на нее, вдыхая воздух, насыщенный ее страхом, ее ненавистью, ее незажившей болью. И для него это был самый сладкий, самый опьяняющий аромат. — Я уйду сейчас, — сказал он, поднимаясь. — Но это не конец, Кайли. Это только начало. И в следующий раз тебе не придется просить. Ты будешь жаждать этого сама. Я сделаю так, что ты забудешь, что такое гипноз. Ты захочешь меня сама, каждым дюймом своего гордого, стервозного, смертного тела. И прежде чем она успела что-то ответить, выплеснуть на него всю свою накопленную ярость, тень снова поглотила его. Он исчез так же бесшумно, как и появился. Осталась только она, дрожащая в кресле, с соленым вкусом слез на губах и с леденящим душу осознанием: ее кошмар не закончился той ночью. Он только что сделал первый шаг в ее реальную, дневную жизнь. И у него, в отличие от нее, была в запасе целая вечность, чтобы добиться своего.

***

Несколько месяцев. Целых, долгих, драгоценных несколько месяцев тишины. Сначала Кайли жила в состоянии постоянной, подспудной готовности — каждый скрип половицы, каждое движение тени за окном заставляло ее сердце биться чаще. Она сменила замки, повесила дополнительные шторы, носила с собой маленький баллончик с перцем (абсурдная, детская защита против тысячелетнего вампира, но это давало хоть какую-то иллюзию контроля). А потом, однажды за завтраком, Елена, разбирая почту, небрежно бросила: — Кажется, у нас снова спокойно. Ребекка позвонила Стефану на днях… они, кажется, все уехали. Из города. Надолго. Опять какие-то свои семейные разборки где-то в Европе. Кайли замерла с куском тоста в руке. Она не подавала вида. Просто кивнула, сделала глоток кофе, который вдруг показался невероятно вкусным. — И… Кол? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал так же небрежно. Елена пожала плечами. — С ними, наверное, тоже. Они редко надолго расстаются. Почему спрашиваешь? — Просто интересно, — Кайли пожала плечами, копируя жест сестры. — Чтобы знать, стоит ли бояться выходить ночью за пиццей. Елена рассмеялась, но в ее смехе была усталость. Они все были уставшими от Майклсонов. И вот тогда, по капле, лед внутри Кайли начал таять. Сначала осторожно, недоверчиво. Потом все сильнее. Он уехал. Он оставил ее в покое. Ее молитвы, казалось, были услышаны. Чудовище убралось в свою пещеру. Она снова начала спать по ночам. Синяки зажили, память, хоть и не стерлась, отодвинулась в дальний угол сознания, запертая на тяжелый, надежный замок. Она погрузилась в учебу, в новые проекты, даже начала встречаться с парнем с факультета политологии — милым, безопасным, нормальным. Она почти поверила, что может вернуться к той жизни, что была до него. Жизни, где вампиры были драматичной проблемой ее сестры и брата, а не ее личным, интимным адом. Ошибка. Сон настиг ее внезапно, в ту самую глухую предрассветную пору, когда границы между мирами самые тонкие. Она не сразу поняла, что спит. Все было слишком… мягко. Она была в своей комнате, но комната была залита теплым, золотистым светом, которого не бывает в Мистик Фоллс. И он был там. Кол. Он стоял у ее окна, но не как захватчик, а как часть пейзажа. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, и смотрел не на нее, а куда-то вдаль. Его профиль на фоне света казался не резким и хищным, а задумчивым, почти уязвимым. Она не почувствовала страха. Во сне это было невозможно. Только странное, тягучее любопытство. — Ты вернулся, — сказала она, и ее голос прозвучал в тишине громко. Он обернулся. И улыбнулся. Не той победной, хищной ухмылкой, а чем-то другим. Мягче. Грустнее. — Я никогда не уезжал, малышка Гилберт. Не по-настоящему. Он подошел к кровати и сел на край, не пытаясь ее коснуться. Просто смотрел на нее. Его глаза были темными, без сверхъестественного блеска, просто… человеческими. — Мне снились твои сны все эти месяцы, — тихо сказал он. — Не те, что были раньше. Другие. О том, как ты смеешься. Как морщишь нос, когда читаешь что-то сложное. Как обнимаешь Джереми, когда думаешь, что никто не видит. Она слушала, и внутри не поднималась знакомая стена ненависти. Было только недоумение. И какое-то щемящее чувство, которого она не могла назвать. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она. —Потому что я понял, что был не прав, — он опустил глаза на свои руки. — Я хотел обладать тобой, сломать тебя. Но сломав, я потерял то, что меня в тебе свело с ума. Твою дерзость. Твой огонь. Он поднял руку и, медленно, давая ей время отпрянуть, коснулся ее щеки. Его пальцы были теплыми. Во сне. — Я хочу не твое подчинение. Я хочу твоего отклика. Настоящего. Без гипноза. Без страха. И затем он поцеловал ее. Это был не поцелуй завоевателя. Это был поцелуй… мольбы. Нежный, исследующий, полный такой тоски, что у нее перехватило дыхание. Его руки скользнули в ее волосы, не сжимая, а просто касаясь. Его тело прижалось к ее телу через тонкую ткань ее ночной рубашки, и это было не тяжестью захвата, а желанной близостью. Во сне она ответила. Ее руки сами поднялись и обвили его шею. Она открыла рот под его губами, и в ее груди вспыхнуло не пламя ярости, а что-то теплое, глубокое, пугающе сладкое. Он ласкал ее, медленно, благоговейно, как будто впервые. Его прикосновения не оставляли синяков, а разжигали под кожей покалывающее, неторопливое пламя. Он шептал что-то — не повелительное, а нежное, на языке, которого она не знала, но смысл был ясен. Это была не ярость, не насилие. Это была соблазнительная, смертельная иллюзия понимания. Искупления. Той самой связи, которой так не хватало ее гордому, одинокому сердцу, всегда бывшему на вторых ролях после драм Елены и Джереми. Она проснулась не от крика, а от тихого всхлипа. Комната была темной и холодной. Она лежала на спине, вся в липком, холодному поту. Простыня под ней была мокрой совсем по другой причине — ее тело, предательское, отзывчивое, откликнулось на сонный мираж с такой силой, что нижнее белье было влажным, а между ног пульсировало смутное, стыдное возбуждение. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить другую — позорную, глубокую. Сердце колотилось как бешеное. — Нет, — прошептала она в темноту, голос срывался. — Нет, нет, нет. Но было уже поздно. Он вернулся. Не в город. Он вернулся в самое защищенное место — в ее сны. И на этот раз он нашел ключ не через силу, а через эту ужасающую, обманчивую нежность. Он показал ей версию себя, которую она, в самых потаенных глубинах, могла бы… захотеть. И самое страшное было не в том, что это был сон. Самое страшное было в том, что часть этого сна — тепло его губ, грусть в его глазах, это щемящее чувство понимания — уже жили в ней, отравляя ее ненависть, делая ее уязвимой. Она свернулась калачиком, прижимая к животу кулаки, пытаясь подавить дрожь. Рассвет был еще далеко, а она уже знала — покой был иллюзией. Он доказал это, даже не появившись на пороге. Просто напомнив, что теперь он владеет не только ее телом в памяти, но и ее подсознанием. И это оружие было в тысячу раз опаснее.