За гранью руин

      Воздух был плотным, вязким, вбирая в себя остатки пепла, ржавой пыли и гари. Это не было обычным дымом, как от пожара — от пожаров тут уже давным-давно всё выгорело. Это был совсем другой запах. Едкий, металлический, словно кто-то точил гигантские ножи о точильные камни. Да с таким рвением, что стружка моментально внедрялась в атмосферу, въедалась в лёгкие, вынуждая чувствовать на языке привкус старой крови и батареек.       ​Рюджин прижала к дыхательным путям тряпичную повязку, вымоченную в чём-то, что Черён, чуть не лишившись жизни, собрала из конденсата в вентиляционной шахте. Эта «жидкость» пахла плесенью и железом. Толку от этого было мало, но она создавала хоть какой-то барьер между её лёгкими и ядовитой мутью снаружи. Дышать приходилось медленно, не слишком глубоко, а порой даже через раз — запас влаги в тряпке всё же был не бесконечен.       ​Под ногами что-то хрустело. И нет, не стекло. Бетон, прошитый «Ржавкой», терял свою монолитность, и больше походил на подобие сухого, зернистого песчаника. Асфальт пузырился и трескался, обнажая ржавеющую арматуру, будто рёбра огромного доисторического зверя, похороненного заживо под дорожным полотном. Каждый шаг был авантюрой, похуже предыдущей: провалиться, поскользнуться на слое оранжевой слизи, похожей на нефтяную плёнку, пахнущую кислотой и разложением.       ​Они двигались уже три часа и семь минут. Рюджин вела отсчёт в голове, сама того не ведая. Как на автомате, не преследуя никакой цели. Просто ещё одна метрика в каталоге данных о новом мире. Их путь давно перестал представлять из себя прямой маршрут, перетекая в зигзаг паранойи и импровизированного расчёта. Но было одно условие — каждые двадцать минут остановка и прислушивание к звукам города-призрака. Гул был постоянный: где-то рушилась очередная часть моста с протяжным, скрипучим стоном; где-то взрывался газовый баллон в квартире, немножко приглушённо, будто находился под землёй; а где-то слышался тот самый тонкий, леденящий душу вой, будто кто-то водил напильником по стеклу. Его источника девушки ещё не видели. Да и Рюджин предпочитала пока что не знать.       ​Черён шла позади, цепляясь за плечо Рюджин, пытаясь сохранить тактильный контакт в попытке удержать ту грань между кошмаром, поглотившим город, и шатким островком собственного рассудка. Её лицо под слоем сажи и рыжего налёта было маской аналитического транса. Глаза, обычно такие живые и насмешливые, теперь сканировали окружающую их реальность с беспощадной эффективностью военной техники. Взгляд, выхватывая даже самые мелкие детали, аккуратно раскладывал их по полочкам: «Упавший рекламный щит — край острый, можно использовать как щит или лезвие, но сначала обработать. Крепления довольно ржавые, могут не выдержать. Вероятность — 67%»; «Провал в асфальте диаметром два метра. Глубина неизвестна, но на вид — метра три-четыре. Внизу видна вода буро-красного цвета — источник заражения. Обойдём по радиусу не менее пяти метров. Вероятность наличия агрессивной среды — 89%»; «Каркас легкового автомобиля, облезлый до голого, рыхлого металла. Можем использовать как временное укрытие, для защиты не подойдёт — слишком тонкий. Да и визуально непрочный. Тактическая ценность — низкая». ​       Рюджин не спрашивала её выводов. Она видела, как напряжены пальцы Черён, сжимающие ткань на её собственном плече, чувствовала учащённый ритм чужого дыхания сквозь ткань куртки. Это был не страх слабости. Это был страх сверх концентрации, когда мозг, перегруженный данными и расчётами, начинает видеть опасность даже в тенях. Но даже в этом безумии была своя польза. Черён видела то, что Рюджин могла легко упустить, сфокусировавшись только на общей картине выживания.       ​— Левее, — голос Рюджин прозвучал хрипло, будто пробирался сквозь слой песка в её горле. — Там арка. И там есть проход между зданиями офисов и старым жилым кварталом. Немного узковато, ширина где-то полтора-два метра. Но так нам будет легче контролировать ситуацию. Если что-то случится, то встретим угрозу только в лоб. ​       Черён молча кивнула, сменив направление движения. Её губы беззвучно двигались — она вела внутренний диалог, возможно, рассчитывая углы обзора и время реакции. Рюджин заметила, как та незаметно подрагивает левой рукой — микротремор от перенапряжения. «Нужно будет дать ей отдохнуть первое время в укрытии. Если, конечно, доберёмся до него хотя бы наполовину целыми. Если в принципе доберёмся до него. Она нужна мне целой и невредимой. Её мозги — ценный ресурс». ​       Подходя к арке, Рюджин заметно напряглась. Здесь не было спасения. Вероятно, когда-то здесь был элегантный проход под первым этажом, украшенный плиткой. Теперь он больше напоминал гнойник. Кирпичная кладка местами оплыла, будто её плавили паяльной лампой. Сам проход был завален грудой обломков, покрытых липким, пульсирующим в такт порывам ветра ржавым налётом.       ​Рюджин уже собиралась разворачиваться, мысли сразу же выстроили новое решение: «Найдём обход. Где-то дальше по улице. Нельзя рисковать и контактировать с неизвестной биологической активностью». Но Черён так вцепилась ей в руку, что даже сквозь толстую ткань перчаток Рюджин почувствовала силу её хватки.       — Сзади, — выдохнула Черён, и это было не слово, а звук выходящего из лёгких последнего запаса воздуха. В её голосе, всегда таком расчётливом, прорвалась трещина, сквозь которую хлынул чистый, неконтролируемый ужас. Не перед смертью. Перед неестественностью.        ​Рюджин обернулась. Медленно, чтобы не спровоцировать резким движением. Её пальцы, немного подрагивая, уже искали на поясе тяжёлый разводной ключ — так себе вариант, жалкое оружие, но уж лучше так, чем ничего.       ​Они вышли из тени соседнего здания. Не люди. Даже отдалённо ничего общего не было с людьми. Их было трое. Низкорослые, сутулые, с неестественно длинными руками, свисающими ниже колен, почти волочась по земле, оставляя за собой борозды в рыхлом асфальте. Их кожа была мертвенно-бледной, как у трупа, пролежавшего в воде, покрытая язвами, струпьями и наплывами цвета запёкшейся крови и окислившегося металла. Казалось, их не просто облили кислотой — они прорастали ржавчиной изнутри.       ​Но самое ужасное были лица. Точнее, их отсутствие. Там, где должны были быть глаза, нос, рот — была лишь гладкая, слегка вогнутая область с горизонтальной щелью посередине. Щель при движении приоткрывалась, обнажая два ряда тёмных, острых зубов. Они не издавали звуков. Только влажное, чавкающее дыхание, похожее на работу насоса. Они не двигались бегом или шагом. Они скользили быстрой, семенящей рысцой, и от этой неестественной плавности по спине пробегали ледяные мурашки.       ​Скребки. Название родилось в голове Рюджин мгновенно, без каких-либо раздумий — ёмкое и точное, как команда в уставе. Не «чудища», не «твари». Потому что всё в них скребло — и когти, царапающие асфальт, и противный звук дыхания. Они не просто нападали — они обдирали, цеплялись, сдирали последние крохи жизни с мира, который и так уже был ободран до ржавых костей. Новый класс угроз: низкая индивидуальная опасность, высокая групповая тактика, ярко выраженный инстинкт стаи. Не монстры из сказок, а инструменты среды. И раз уже среда их породила, то уничтожить их — основная цель.        ​Рюджин не дрогнула. Не было мыслей о Черён, не было отвращения. Только лишь абсолютная, кристальная тишина внутри. Сознание, оточенное годами одиночества, сожгло всё лишнее, оставляя лишь неоспоримый и правильный вердикт: ликвидировать угрозу, сохранить обе жизни с минимальными повреждениями, продолжить движение к цели. ​       Её взгляд, острый, как скальпель, метнулся по сторонам, выискивая орудие. И нашёл. В трёх метрах, прислонённая к завалу, лежала металлическая балка — часть какой-то разрушенной конструкции. Один её конец был аккуратно сломан и заточен самой катастрофой в некое подобие копья. Прямо подарок судьбы.       ​— Прижмись плотно к стене за моей спиной, — команда Рюджин прозвучала не как крик, а как щелчок взведённого курка. Чётко, без эмоций, оставляя место только лишь для действия.       ​Черён, задыхаясь, отпрянула к относительно целому участку кирпичной стены, прижимая к груди свой рюкзак с остатками их скудного имущества. Жалкий щит, но он мог принять на себя первый удар когтей.              ​Рюджин сделала первый выпад — резкий, мощный. Два шага, чуть пригнувшись, и пальцы сомкнулись на холодном, шершавом металле балки. Вес оказался идеальным — достаточно тяжёлым для пробивающего удара, достаточно сбалансированным для контроля. Она подняла её, приняв боевую стойку инстинктивно, как будто делала это всю жизнь. Палка легко легла в ладонь, заточенный конец нацелился в пространство между двумя ближайшими тварями.       ​Первый скребок был уже в полутора шагах. Он выстрелил вперёд массивным телом, выбросив когтистую лапу в молниеносном захвате, чтобы зацепить. ​Рюджин не отступила. Отступление вело бы в тупик у арки. Она сделала короткий шаг вперёд, уводя корпус с линии атаки, и, вложив всю массу тела, ударила снизу вверх. Заточенный конец вошёл куда-то в область шеи. Раздался хруст. Сухой, звонкий, как будто ломали связку сухих прутьев. Существо не взвыло. Раздался лишь короткий, булькающий звук, будто лопнул пузырь. Тварь рухнула на землю, дёргаясь в немых, аритмичных судорогах. Из щели брызнула струя тёмной, густой, почти чёрной жидкости с маслянистым отливом.       ​— Ну и гадость, — буркнула Рюджин себе под нос. Но времени на наблюдение больше не было.       ​Двое других уже расходились по флангам, двигаясь с пугающей синхронностью. Рюджин рванула лом на себя, выдернув его уже из мёртвого тела с неприятным, сочным звуком плоти. Она развернулась, описывая балкой широкую дугу, чтобы держать их на расстоянии.       ​Тот, что слева, был чуть проворнее, агрессивнее. Он попытался не ударить, а выдернуть лом, чтобы обезоружить. И Рюджин позволила ему. Она поддалась на рывок, вложившись в него всем телом, и, когда тварь потянула её на к себе, вложила всю силу ног в короткий, акцентированный удар коленом в область брюшной полости. ​       Что-то внутри провалилось с глухим, мягким хлюпаньем, будто лопнул набитый гнилью мешок. Тварь выпустила лом и отшатнулась, теряя координацию. Следующий удар пришёлся по тонким, длинным костям чуть выше «стопы». Снова тот же сухой, звонкий хруст. Существо издало первый осмысленный звук — тихий, булькающий вопль, и рухнуло, схватившись за сломанную конечность. Рюджин не дала ему ни секунду опомниться. Наступив ему на спину, придавив к земле всей тяжестью, она сменила хват и, прицелившись туда, где у обычного человека был бы затылок, всадила остриё лома с коротким, мощным толчком. ​       Дёрнулось раз — и затихло.       ​Рюджин подняла взгляд, выдыхая струю горячего воздуха сквозь тряпичную повязку. Третий скребок стоял в радиусе пяти метров. Он не нападал. Он наблюдал. Его безликая голова была повёрнута не к Рюджин, а к Черён, прижавшейся к стене. Он слегка раскачивался из стороны в сторону, словно изучая её страх, вдыхая его, как самый приятный аромат парфюма.       ​В Рюджин что-то ёкнуло. Это был не страх. Это была холодная ярость. Ярость хищника, чью добычу пытаются тронуть.       ​— Эй, урод! — её голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, презрительной плотностью, что казалось, воздух вокруг застыл.       ​Скребок медленно повернул к ней свою гладкую маску. Рюджин подняла окровавленный лом, жестом, полным вызова, указала на двух разорванных на земле существ. Она не угрожала. Она демонстрировала. «Видишь? Они были, а теперь их нет. Я — причина. Я — бóльшая угроза, чем эта беззащитная у стены. Выбор за тобой».       ​Тварь замерла. Её чавкающее дыхание на секунду стихло. Казалось, в этом примитивном сознании идёт борьба между инстинктом охоты на лёгкую добычу и новым, только что полученным знанием о смертоносном противнике. Прошло три секунды. Четыре. Пять. Существо издало резкий, шипящий выдох, похожий на пар из котла, развернулось с неестественной пластичностью и скользнуло в ближайший переулок, растворившись в полумраке.       ​Тишина, наступившая после, была громче любого крика. Даже городской гул будто притих, уступив место звенящей пустоте. Единственными звуками были свистящее, прерывистое дыхание Черён и тяжёлый, ровный ритм дыхания Рюджин. Она стояла, слегка расставив ноги. Лом наперевес, всё ещё нацеленный на пустоту, где скрылся последний мутант. Только спустя пару минут она позволила себе немного расслабиться.       ​— Ты ранена? — голос Черён был тихим, сдавленным, но паники в нём уже не было. Был шок, отстранённость наблюдателя, констатирующего факт.       ​Рюджин опустила лом и бегло осмотрела себя. Куртка была в брызгах тёмной слизи, штаны испачканы в ржавой пыли и чём-то липком. Но разрезов, ран, свежей крови — не было.       ​—Нет, а ты? — собственный голос прозвучал ровно, словно она спрашивала о погоде. ​       — Я в порядке. Царапина на руке, но через ткань. Там не сильно глубоко.       ​— Покажешь позже, обработаем, — Рюджин подошла к первому убитому существу. Без отвращения, с чисто практическим интересом она наступила ногой на его голову.       ​— Рю, что ты делаешь? ​       — Хочу кое-что проверить, — вновь обратив своё внимание на скребка, она вонзила лом в его голову, мгновенно выдёргивая.       ​Звук был отвратительным, но на её лице не дрогнул ни один мускул. Она осмотрела остриё. Металл, хоть и покрытый ржавчиной, не был тронут свежей коррозией. Не разъело. «Значит, их биологические жидкости не катализируют «Ржавку» мгновенно. Ну или это сплав более устойчив. Нужно будет запомнить».       ​Рюджин вытерла лезвие о штанину, стирая самые густые пятна. Инструмент надо держать в относительном порядке. Добила второго тем же безжалостным, эффективным ударом в затылок. Без злобы. Без мщения. На всякий случай.       ​Только закончив, она повернулась к Черён. Та смотрела на неё широко открытыми глазами. В них читалась смесь эмоций: и шок, и облегчение, и изумление. Черён всегда знала, что Рюджин сильная, решительная. Но то, что она только что увидела, было похоже на безумие. На работу идеального механизма. В глазах мелькнул страх. Не перед Рюджин, а перед тем, во что она превратилась.       ​— Идём, — сказала Рюджин ровным тоном. — Они могут вернуться. Или на запах сейчас сбегутся другие. Нам нужно укрытие. Прямо сейчас.       ​Она двинулась вперёд, не оглядываясь на место боя. Оно уже не имело значения. Просто точка на карте с пометкой «угроза временно нейтрализована».       ​Черён, сделав глубокий вдох, собираясь с силами, последовала за ней, теперь уже вплотную, почти впритык.Её ум, анализируя произошедшее, лихорадочно работал, раскладывая по полочкам: углы атаки, эффективность ударов, реакция мутанта на проявление силы. Данные для будущих столкновений. Но её волнение всё же выдавала мелкая дрожь в теле.       ​Они выбрались из зоны арки и свернули на более широкую улицу, разглядывая обломки. И вот тогда, в конце длинной прямой, за полуразрушенным забором из гофрированного металла, Рюджин увидела это. ​       Двухэтажное здание из грубого, серого, но ещё цельного бетона. Широкие ворота-роллеты, одна из которых немного заклинила, застряв в полуоткрытом положении. Крыша плоская, с ограждением по периметру — готовая смотровая площадка. По бокам — высокие окна, немного пыльные, но стёкла целые. И главное — вывеска. Большая, почти отвалившаяся, но контуры узнаваемые: схематический гаечный ключ, перекрещённый с чем-то вроде молотка, и полустёртые буквы: «Автос…вис, обс…ивание».       ​Авторемонтная мастерская. «Вольница». Слово в сознании Рюджин возникло как окончательный вердикт, приговор и план, слитые воедино. ​Она остановилась, её дыхание, наконец выровнялось. Но улыбки не было. Она не сжимала кулаки от радости. Она стояла и изучала. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользил по контуру здания, словно рентген, выискивая слабые места, преимущества, возможности.       ​— Видишь? — Спросила она Черён, не отрывая глаз от цели. — Два этажа. Значит, два уровня обороны. Один основной вход — ворота. Его можно опустить, заварить и забаррикадировать изнутри. Эта самая контролируемая точка. Стены из толстого слоя бетона, а значит «Ржавка» будет есть его медленно. Есть плоская крыша, а это полный обзор на 360 градусов. Можно поставить дозорного, можно установить сигнальные устройства. — Рюджин сделала паузу, указывая пальцем. — Есть гаражные ямы, значит есть спуск вниз. Их можно использовать как хранилища, или как укрытие на случай штурма, или как ловушки. И главное… — она наконец повернулась к Черён, и в её глазах, лишённых всякой теплоты, горел стальной, нечеловеческий огонь. — Там должны быть инструменты. Много инструментов. Напильники, ключи, сварочные аппараты, возможно, даже генератор. А значит, у нас есть какое никакое оружие.       ​Рюджин снова посмотрела на здание, и её губы, скрытые повязкой, на мгновение исказились в хитрый оскал.       ​— Это не убежище, Черён. Это не место, чтобы отсиживаться и бояться. Здесь будет наша точка опоры. Отсюда мы и будем действовать. Контролировать территорию, собирать ресурсы, диктовать правила. Это начало нового пути. ​       Рюджин сделала последнюю, решающую паузу, впиваясь взглядом в заклинившие ворота, представляя будущее: расставленные посты, укреплённые позиции, лица тех, кто будет под её командой. ​       — Отсюда мы не просто выживем. Отсюда мы будем править этим клочком ада. Или умрём, пытаясь хоть что-то сделать. Третьего не дано.       ​Не дожидаясь ответа, Рюджин двинулась вперёд. Твёрдым, неспешным шагом. Окровавленный лом, как символ её новой власти, уверенно лежал в руке. Девушка знала, что это место теперь по праву принадлежит только ей.

***

      ​Йеджи бежала.       ​Её ноги, знакомые лишь с паркетом художественных студий и гладким асфальтом парков, теперь спотыкались о щебень, проваливались в рыхлую землю, скользили по странной, маслянистой плёнке, покрывавшей тротуары. Лёгкие горели, выжигаемые ядом, что висел в воздухе. Она потеряла повязку ещё в первые минуты масштабной паники, и теперь каждый вдох обжигал горло металлической горечью и странным привкусом крови.       ​Но она не могла остановиться. В голове стучал один единственный, навязчивый ритм, заглушающий рёв сирен и далёкие крики: Найти. Найти её. Найти Рюджин.       ​Это было неразумно. Даже глупо. Самоубийственно. Улицы Сеула превращались в декорации фильма ужасов, который никто и ни за что в жизни не согласился бы снимать. Витрины магазинов, ещё неделю назад сиявшие неоном, теперь были слепыми глазами, затянутыми паутиной рыжих подтёков. Автомобили стояли, вросшие в асфальт, обрастая коркой окиси и биоплёнки, что пульсировала слабым оранжевым свечением в тени. Воздух дрожал от низкочастотного гула — то ли где-то рушились опоры, то ли это был голос самого умирающего города.       ​Йеджи знала маршрут. Даже после семи лет ноги несли её по знакомым, хоть и искажённым до неузнаваемости, улицам. Вот поворот, где они покупали токпокки. Теперь ларёк представлял из себя груду обожжённых балок. Вот аллея, где они гуляли каждый день. Деревья стояли голые, с них словно содрали кору, обнажив влажную, тёмную древесину.       ​Страх.       ​Он следовал за Йеджи по пятам. Он сжимал её внутренности ледяным комом, заставляя сердце отбивать свой ритм где-то в горле. Но это был фоновый страх. В первую очередь, была навязчивая, почти истерическая потребность убедиться. Увидеть, что Рюджин в порядке. Объяснить… всё. Объяснить семь лет молчания, свою глупую гордость. Эта потребность была сильнее инстинкта самосохранения. Она была единственной нитью, связывающей её с реальность, которая стремительно разваливалась на куски.       ​Она свернула на их улицу. И остановилась.       ​Дома… его не было. ​Вернее, он был, но не тот. Трёхэтажное здание, где на втором этаже была квартира Рюджин, просело. Боковая стена обрушилась внутрь, словно гигантский кулак ударил по ней, обнажив срез комнат, как кукольный домик. Перекошенные балконы, свисающая арматура, груда битого бетона и кирпича на месте первого подъезда. Окно, то самое окно её комнаты, было тёмным провалом.       ​Йеджи стояла, не двигаясь. Ветер донёс запах пыли, гари и чего-то сладковато-гнилостного. В ушах звенела тишина, странная и густая после общего гула. Но внутри было пусто. Мысли никак не формировались. Было только белое, немое пространство, где раньше таилась надежда.       ​«Нет. Нет. Нет, нет. Она не могла… Она же сильная. Она всегда была сильной».       ​Йеджи сделала шаг вперёд. Потом другой и следом третий. Она не побежала к развалинам — это было слишком опасно. Её пальцы в тонких перчатках, уже таких бесполезных, скользнули по шершавой, тёплой поверхности обломка. Она заглянула в пролом.        ​— Рю… Рюджин? — её голос сорвался шёпотом, сиплым и чужим.       ​В ответ что-то зашевелилось в глубине. Не громко. Тихий, скребущий звук. Йеджи замерла, надежда вспыхнула на секунду болезненной, ослепительной вспышкой. Она наклонилась ближе.       ​Из тени выползло… существо. Размером с крупную кошку, но на шести тонких, покрытых хитиновым панцирем лапах. Тело было усыпано мелкими кристалликами ржавчины, а на голове красовался один единственный красный фасеточный глаз. Оно взглянуло на девушку и юркнуло в другую щель.       ​«Насекомое… Просто мутировавшее насекомое.»       ​Йеджи отшатнулась. Но не от твари, а от осознания. Здесь никого нет, ни живых, ни мёртвых. Только руины и новые формы жизни, которые уже освоились на территории.       ​Опустошение сменилось чем-то другим. Острым, режущим, физическим. Настоящей, спазмирующей болью в груди, от которой перехватило дыхание. Йеджи схватилась за обломок, чтобы не упасть, и почувствовала, как шершавый бетон впивается в ладонь сквозь ткань. Боль была почти благодатью. Она возвращала разум в реальность. В ад, который был прямо здесь и сейчас.       ​А затем слух пронзил плач.       Человеческий, детский, полный абсолютного, беспомощного отчаяния. Он доносился со следующей улицы. ​       «Беги. Беги куда угодно. Спасайся». ​       Но ноги не слушались. Они развернулись и понесли её на звук. Не потому что она была храброй. Потому что в этом звуке была хоть капля чего-то знакомого. Человеческого. В нём не было металлического скрежета или чавканья. В нём была боль, которую она могла понять.       ​Йеджи выскочила из-за угла и застыла.       ​Это была небольшая площадка перед разрушенным супермаркетом. Там было трое людей. Двое сидели, прижавшись спинами к металлическим дверям магазина. Один — мужчина лет сорока, с серым от ужаса лицом, сжимал в руках окровавленную, самодельную перевязку на плече. Рядом с ним, заливаясь тем самым плачем, сидела девочка лет восьми. И над ними, на корточках, сидела девушка. ​       Она была молодой, немного младше Йеджи, с бледным, перепачканным сажей лицом, на котором выделялись только большие, тёмные глаза, полные концентрации и… усталости. Несмотря на дрожащие руки, она методично, со странным спокойствием, пыталась наложить жгут из разорванной ткани на ногу мужчины. Кровь была тёмной, почти чёрной.       ​— Держись, — бормотала девушка тихим, но стальным голосом. — Ещё немного. Держись ради неё. — Она кивнула на ребёнка.       ​Йеджи не думала. Ноги сами повели к пострадавшим.       ​— Вам помочь?       ​Все трое вздрогнули, как от выстрела. Мужчина инстинктивно прикрыл собой девочку, и его глаза, полные животного страха, вытаращились на Йеджи. Девушка-медик осмотрела её с ног до головы. В её глазах не было страха. Была лишь мгновенная оценка: угроза или нет? Увидев Йеджи, без оружия, в гражданской одежде, с таким же потерянным и испачканным лицом, она немного расслабилась.       ​— Есть чистая ткань? Вода? Что угодно, — быстро сказала она, возвращаясь к своей работе. —  Жгут плохо держит. Кровотечение артериальное, но слабое. Нужно пережать правильно и продезинфицировать, иначе заражение пойдёт.       ​Йеджи опустилась на колени рядом, скидывая с плеч рюкзак. Руки дрожали, но движимые семью годами самостоятельной жизни, они действовали на автомате. Она достала бутылку с остатками воды, не самой чистой, но лучше, чем ничего, и чистую, сложенную футболку, которую взяла «на смену» в день прилёта. ​       — Вот, держи, — протянула Йеджи. ​Девушка кивнула, благодарности в её взгляде было ровно столько, сколько нужно между двумя людьми, делающими общее дело в аду.       ​— Юна. Меня зовут Юна.       ​— Йеджи, — они представились друг другу, как на деловой встрече, среди воя сирен и плача ребёнка. Абсурд какой-то.       ​Йеджи порвала футболку на длинные полосы, пока Юна промывала рану. Её лицо исказилось от боли мужчины, но руки не дрогнули. Йеджи подавала бинты, придерживала, когда нужно было. Она не знала медицины, но знала, как быть полезной. Как помогать. И это было гораздо проще, чем осознавать, что в двух кварталах от неё лежит груда камней, под которой могла быть… Нет, не сейчас.       ​— Спасибо, — хрипло сказал мужчина, когда Юна затянула окончательный узел. Его лицо было мокрым от пота и слёз. — Мы… мы пытались дойти до метро. Говорят, там люди… убежище…       — Метро? — переспросила Йеджи.       — Да, станция «Йонсан». Там вход в старые технические тоннели. Но они находятся глубоко под землёй. — Юна вытерла окровавленные руки о свои уже испачканные штаны. — Я слышала, как люди кричали об этом, когда всё только начиналось. — Она перевела свой взгляд на мужчину и девочку, а после снова вернула его к Йеджи. В её взгляде читалась тяжёлая, невысказанная мысль. Они не дойдут. Он ослаблен, а ребёнок в шоке. Они погибнут.       И Йеджи прочитала этот взгляд. Она посмотрела на девочку. Та перестала плакать и смотрела на неё огромными, пустыми глазами. В них не было ни страха, ни надежды. Было ничего. И это было страшнее всего.       Инстинкт выживания, наконец, пробился сквозь туман её личной боли. Он говорил чётко и ясно: «Иди одна. Спасай только себя. У тебя нет даже оружия. А они — обуза. Мёртвый груз».       Но тут же поднимался другой голос. Тихий, упрямый, тот самый, что пятнадцать лет назад заставил её протянуть карандаш рычащей на неё девочке в песочнице. Голос, который твердил: «Один мир — это скучно. И быть одной в этом аду — это невыносимо».       — Мы пойдём все вместе, — твёрдо заявила Йеджи. На удивление, собственный голос прозвучал негромко, но с какой-то новой, хрупкой твёрдостью. — Все вместе. Мы поможем вам дойти.       — Я… я не смогу быстро, — мужчина безнадёжно покачал головой.       — Мы не будем быстро, — отрезала Хван. Она встала и бегло оглядела, что их окружало. Взгляд зацепился за длинную, относительно прочную металлическую трубу, валявшуюся рядом. — Вот, опирайтесь. Юна будет идти сбоку, а я спереди. Буду смотреть, куда идти. А ребёнок, — она присела перед девочкой. — Как тебя зовут?       — Соми, — прошептала девочка.       — Соми, ты самая важная. Ты будешь идти рядом с папой и держать его за руку. Ты будешь его глазами с той стороны, хорошо? Ты сможешь?       Девочка, после секундного молчания, кивнула. В её пустых глазах мелькнула искорка — не понимания, а просто реакции на прямое обращение, на наличие задачи. Ну хоть что-то.       Юна смотрела прямо в глаза Йеджи. В её усталом взгляде сменились несколько эмоций: недоверие, оценка, и наконец — глубокая, бездонная усталость, смешанная с облегчением. Ей не пришлось принимать чудовищное решение самостоятельно. Кто-то другой взял на себя ответственность. Кто-то другой стал точкой сборки в этом хаусе.       — Станция в десяти минутах ходьбы, если идти через дворы, — сказала Юна, поднимаясь. — Там меньше открытых пространств. И меньше шансов быть замеченными… кем бы то ни было.       — Веди, — Йеджи кивнула. Она не была тактиком, но идея найти укрытие казалась сейчас наиболее оптимальной.       Их маленькая группа медленно двинулась. Каждый шаг отдавался болью в ногах, а каждый шорох заставлял замирать сердце в немом крике. Йеджи шла впереди, сжимая в руках трубу, выискивая глазами в полумраке наступающих сумерек любые движущиеся тени. Она даже не знала, как сражаться, но сейчас её это мало волновало. Она знала только, что должна быть щитом — первым, кто увидит угрозу. Первым, кто увидит… что? Как кто-то крикнет? Как кто-то бросится на неё с оружием? Мысль была настолько абсурдной, что мозг отказывался додумывать её. ​       Они свернули в узкий, тёмный переулок между глухими стенами складов. Здесь было тихо, даже слишком. Воздух был плотнее, гуще от запаха гнили и химии. Тишину разрезал странный шорох.       Сначала лёгкий, скребущий звук будто несколько пар острых когтей проводят по кирпичу. Потом влажное, чавкающее дыхание. Не спереди и не сзади. Оно доносилось сверху. Йеджи подняла голову. На карнизе двухэтажного здания, очерченные на фоне грязно-багрового неба, сидели три сгорбленные фигуры. Скребки. Они не двигались, просто сидели и смотрели вниз своими слепыми, щелевидными лицами, повернувшись в их сторону.       — Назад… — успела прошептать Йеджи.       Но было уже поздно.       ​Скребки сорвались вниз, как перезрелые плоды. Тихо и стремительно. Но не на Йеджи, и не на Юну. А на самого слабого, самого тяжёлого, пахнущего кровью.       ​Мужчина даже не успел крикнуть. Одна из тварей вцепилась когтями ему в спину, другая разорвала грудь. Раздался короткий, захлёбывающийся хрип и странный хруст. Соми застыла на месте, открывая рот в беззвучном вопле. ​       — Нет! — крикнула Юна, делая инстинктивный шаг вперёд.       ​Йеджи схватила её за куртку и оттащила назад к стене. Её разум, парализованный ужасом от увиденного, заработал с нечеловеческой чёткостью. «Они отвлечены. Они заняты добычей. У нас есть пара секунд, не больше. Нужно бежать прямо сейчас».       ​— Йеджи, ребёнок! — в голосе Юны была не только паника, но и ужасающее понимание происходящего. ​       Девочка стояла в двух шагах от клубка дерущихся тел и своего отца, который лишь слабо дёргался под когтями и зубами тварей. Один из скребков, закончив с мужчиной, поднял свою безликую голову и посмотрел прямо на Соми. ​       Йеджи действовала, не думая. Она швырнула ржавую трубу в решётку водостока на противоположной стороне. Грохот был оглушительным в узком пространстве. Две твари вздрогнули, повернувшись к источнику шума.       ​В этот миг Йеджи рванулась вперёд, схватив оцепеневшую девочку за руку, и потащила её назад к выходу из переулка.       ​— Беги! — крикнула она Юне.       ​Но они успели сделать только полшага.       ​Третий скребок, не отвлёкшийся на шум, сидевший всё это время на карнизе, сорвался вниз. Казалось, он просто растворился в тени и материализовался уже на земле, прямо между ними и выходом. Его длинные, костлявые руки с хрустом вытянулись, блокируя путь. ​Йеджи отшатнулась, прижимая к себе Соми. Девочка вжалась в неё, её тихие всхлипы сменились прерывистым, паническим стоном. Юна замерла чуть позади, не издавая ни звука.       ​Расправившись с добычей, два существа подняли свои окровавленные лица. Тело было уже обездвижено. Теперь их внимание привлекли движение и звук, исходящие со стороны. Их привлёк запах живого, неиспорченного страха, исходящий от ребёнка. ​Они медленно развернулись, уверенные в своём превосходстве. Двинулись вперёд, зажимая кольцо вокруг добычи. ​       — Йеджи… — голос Юны в этой оглушающей тишине прозвучал как хриплый выдох, полный обречённости.       ​Паника, холодная и всепоглощающая, парализовала Хван. Она сжимала в одной руке пустую, бесполезную трубу, найденную наспех, а другой прижимала к себе дрожащее тельце Соми. Мысли смешались в белый шум. «Бежать некуда. Защищаться нечем. Они убьют Соми. Они убьют Юну. Убьют меня». ​       Мутант, преграждавший путь к выходу, сделал последний шаг. Его когтистая лапа метнулась вперёд, прямо к девочке. Не думая, Йеджи рванула Соми назад, подставив себя под удар. Острый, как бритва, коготь, пробил ткань её куртки, оставив длинную, жгучую царапину на плече. Боль пронзила сознание и, вытеснив паралич, побудила действовать.       ​Крик вырвался из её горла. Крик, полный бессильной, отчаянной ярости. Она замахнулась остатком трубы и ударила по вытянутой руке твари. ​Металл глухо стукнул по хитиновому панцирю. Скребок даже не дрогнул. Он просто повернулся к ней, раскрывая щелевидную пасть, издав лишь короткий, шипящий звук. Второй мутант обошёл сбоку, выдавая свои намерения — отсечь Юну, оттесняя её от Йеджи и ребёнка.       ​Соми, зажатая между телом Йеджи и стеной, наконец, увидела, что произошло с её отцом. Точнее, то, что от него осталось. Её сдавленный стон оборвался. А потом она закричала диким воплем. Пронзительным, раздирающим душу, полным недетского ужаса и боли, что даже скребки на секунду замерли.       ​Этот крик стал роковым.       ​Тварь, что пировала на теле, оторвалась от свей трапезы. Тот, что дрался с Йеджи, развернулся. Все три мутанта теперь смотрели на один источник звука, на самый яркий, сочный сигнал паники и уязвимости.       ​Кольцо сомкнулось.       ​Йеджи почувствовала, как кто-то сильный её хватает сзади и отшвыривает в сторону. Это была Юна. Последним усилием волы она толкнула девушку в проход между мусорными контейнерами, подальше от эпицентра. Сама Юна споткнулась и упала на колени.       ​Дальше всё произошло слишком стремительно, чтобы успеть осознать. ​Длинные, серые руки обвили маленькую фигуру в розовой курточке. Вопль оборвался, превратившись в захлёбывающийся звук.       Йеджи, оглушённая ударом о металл, подняла голову как раз в тот момент, когда что-то тёмное и быстрое мелькает в воздухе, а розовая ткань резко дёргается и затем обвисает. Хруст был негромким, приглушённым. А после лишь влажное, деловитой чавканье.       ​Крика больше не было.       ​Йеджи лежала, вжавшись в холодный металл контейнера, не в силах пошевелиться. Она смотрела в то место, где только что лежала девочка. Теперь там была лишь куча тёмной ткани и торчащие из неё неестественно тонкие, бледные детские ножки. Над ними склонились две сгорбленные фигуры.       ​Третий скребок повернулся к Юне, которая пыталась встать на ноги. Но тварь, кажется, уже насытилась первой добычей. Издав недовольное шипение, она развернулась и скрылась в темноте переулка вслед за своими сородичами, унося с собой остатки тел.       ​Йеджи не помнила, как они добрались до метро. Помнила только, как Юна, рыдая и спотыкаясь, тащила её за собой, как они падали в чёрный провал аварийного люка, как над ними с лязгом захлопнулась тяжёлая крышка, отрезая последние лучи угасающего света и запахи.       ​Она лежала на холодном бетоне технического тоннеля, глядя в полную, беспросветную тьму. Царапина на плече пылала огнём, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. А внутри была пустота. Чёрная, бездонная дыра. В неё провалились все надежды, вся её боль за Рюджин, вся её человечность. Она пыталась помочь. Она пыталась спасти. А в итоге стала свидетелем самого чудовищного спектакля. И не просто свидетелем, а соучастником. Она была там, была рядом. И ничего не смогла сделать.       ​Рядом в темноте зашевелилась Юна. Послышался сдавленный всхлип, а затем звук, как кто-то вытирает лицо рукавом. Следом щёлкнула зажигалка, освещая заплаканное лицо. Но эмоций не было, будто кто-то выжег их из неё дотла.  ​Она посмотрела на Йеджи. Но в этом взгляде не было упрёков, только лишь понимание. Понимание того, что они только что переступили через грань, за которой мир уже никогда не будет прежней.       ​— Ты… ты жива? — голос Юны был хриплым, словно чужим.       ​Йеджи попыталась кивнуть. Попытка вышла так себе. Получилось только выдавить из себя воздух, который должен был быть словом.       ​— Я видела…       ​— Да, — отрезала Юна, туша зажигалку. В темноте её голос прозвучал ещё безжалостнее. — Видела. Теперь так и будет. Такой здесь закон. Сильные съедают слабых. Или бросают их на съедение, чтобы самим успеть убежать. — Она сделала паузу, выдыхая. — Мы убежали, потому что они нашли добычу получше.       ​Йеджи сжалась в комок. Её вырвало. Судорожно, болезненно. Ничего, кроме желчи и ужаса. Юна не стала её утешать. Она просто сидела и ждала, пока спазмы пройдут.       ​Когда всё закончилось, Йеджи, вытерев рот рукавом, медленно поднялась. Ноги не слушались, а мир вокруг расплывался. Но внутри той чёрной пустоты родилось нечто новое. Решимость. Холодная, как лёд, отполированная стыдом и отчаянием. ​Она больше не будет просто помогать. Она не будет просто пытаться. Просто пытаться — значит обрекать на смерть в муках. Протянув в темноте руку, она нащупала плечо Юны.       ​— Встань, — голос Йеджи был тихим, но в нём не было ни дрожи, ни истерики. Только тихая ярость, обращённая на себя и на внешний мир. — Мы не можем тут оставаться.       ​Она не чувствовала себя лидером. Она чувствовала себя приговорённой к тому, чтобы выжить. Но не для себя, а для того, что эти смерть и ужас не были напрасны. Чтобы создать место, где хрупкие розовые курточки и окровавленные отцы будут не лёгкой добычей, а тем, что нужно защитить любой ценой. Даже если эта цена — собственная жизнь. Даже если для этого придётся строить стены не только из бетона, но и из собственной боли.       ​— Хорошо, — тихо сказала Йеджи, обращаясь к кромешной тьме. — Но если мы выберемся отсюда, если найдём других, мы будем держаться вместе. Не потому что это правильно, а потому что иначе мы все умрём. И следующей буду я. Или ты. Поняла? ​       Юна медленно кивнула. Ей не нужен был свет, чтобы понять. Она всё поняла ещё у той стены, наблюдая, как умирает надежда.       ​Они вместе двинулись на звук далёкого гула и приглушённых голосов вдоль холодной стены тоннеля. Йеджи шла, спотыкаясь, её плечо ныло, а в ушах стоял тот самый, навсегда врезавшийся в память, детский вопль, обрывающийся на полуслове. Она не спасла свою прошлую жизнь. Она не спасла двух незнакомцев. Но в это темноте, в этом позоре и ужасе, родилась та самая железная необходимость: не просто «сохраним человечность», а «никого больше не отдалим на съедение». Даже если для этого придётся встать стеной. Даже если для этого придётся забыть, что такое быть просто человеком.