Альманах человеческих изъянов

      Адекватно среагировать на произошедшее было невозможно. Баттер Ролл не дал ответов ни на один вопрос, посеяв внутри каждого ещё больше мучительно прорастающего беспокойства. Двое коллег, которых Ванилла до сих пор не знал, тоже не покинули кабинет со спокойной душой. И дело не в том, что он с ними ни разу нормально не общался, не в том образе загадочных и вызывающих опасения незнакомцев – нахмуренные брови и бегающие с места на место зрачки было трудно не заметить. Руководитель ждал, выбрал для невиновных самое жестокое наказание, он наслаждался, когда видел чужую тревогу. Выговор гораздо приятнее, чем безэмоциональная улыбка и многозначительный стеклянный взгляд, не сулящий ничего хорошего. Что-то в нём было такое, что отличало его от всех живых людей. То ли кукольные бездушные глаза, то ли потёртая ткань халата, обтянувшая мышцы на руках и груди так, словно была его второй кожей.       Но гораздо важнее не то, что от поведения Баттера хотелось взвыть, нет. Проблемой была пустая лаборатория, утратившая свой первоначальный вид в глазах Пьюра, пустая палата, где позавчера сидели пациенты. Как только он шагнул на эту кафельную плитку, всё внимание приковал к себе дверной проём, за которым один день назад они с Милком подрались. Заходить туда совсем не хотелось, поэтому он упал на крутящийся и скрипящий стул, сгорбив спину и уткнувшись носом в своё напряжённое плечо.       – Выше нос, приятель! Нас не линчевали, разве это не должно радовать тебя? – Даже за такой простой фразой слышалось нервозное дрожание голоса. Образ безумного учёного и так был давно разрушен, оставляя после себя лишь хрупкие фарфоровые кусочки на бледном лице. Может по тому, что они неплохо сблизились за последнее время. Может потому, что Милк был на грани.       На грани чего? Обрыва, за которым пустошь и рассыпавшиеся кости, запёкшаяся кровь и запах гнилого мяса вперемешку с хлороформом. Не столько мерзко, сколько страшно – не от неизвестности, а от надвигающегося конца с неточной датой. Когда в дом должны прийти гости, целый день тянется в ожидании, не дающего спокойно усидеть на месте. Совсем скоро придёт старушка Смерть и попросит помочь убрать весь этот мусор, а заодно помочь ей выкопать одну большую яму для всех этих тел.       Как ловко руководитель выкрутился из ситуации с хлороформом, свалив попытку отравить сотрудника на какой-то там опыт. Неужели мешать лекарства с ядом является такой значимой работой? Даже если он и не врёт, отмахиваясь от подозрений, как от назойливой мухи, то спокойнее не становится. Что, чёрт возьми, можно вообще делать с хлороформом в современном мире?       И что нужно делать сегодня? Ванилла смотрит на закрытый на ключ ящик, как жертва на хищника. Нет никаких идей, что можно ещё сделать с соулджемом, чтобы организм не отторгал лекарство и не реагировал на него слишком агрессивно. Оборудования в лаборатории казалось недостаточно, чтобы проводить нужные исследования, а имеющиеся технологии казались допотопными машинами, не способными ни на что. И более того, жажда докопаться до правды всё время приводила к пугающей мысли попросить напарника одолжить для исследований его спинномозговую жидкость. Костный мозг. В нём есть стволовые клетки.       – Милк! – Мужчина вдруг подскакивает, как ужаленный, не сумев сдержать резкий наплыв вдохновения. – А если смешать соулджем с костным мозгом? Ты знаешь же о его пересадке, верно?       Шедоу мрачнеет и не отвечает сразу. Он отходит подальше, сделав вид, что не услышал громкого предположения, отскочившего от стен и потолка помещения. А у Пьюра совсем из памяти выбило то, что напарник что-то говорил по поводу своего спинного мозга и вакцины из его собственной люмбальной жидкости. Новый парфюм Баттер Ролла сменился на какой-то отшибающий память.       – Милк? – Мозг наконец начинает работать сообщено с речевым аппаратом. Это было слишком резко. – Прости… На меня что-то нашло.       Мужчина поворачивается, непринуждённо улыбнувшись и прищурившись. Принимает извинения, но ничего не говорит в ответ. Встревожен тем, что Ваниллу захотели перетянуть в другой отдел? Ай. Пьюр тут же бежит за напарником в тёмный закуток с окном на всю стену.       Пациенты правда ожидали своих врачей за стеклом. Вместо привычных бледных и худощавых фигур с жидкими тонкими волосами, на всех койках сидели не внушающие никакого сочувствия взрослые мужчины, почти все налысо выбритые и с размазанными наколками на шее и плечах. Были и тощие, были и похожие по телосложению на Баттер Ролла, были и забитые и отстранённые, и озлобленные и заскучавшие. Кто это вообще такие?       – В этот раз партия не из приличных людей. – Милк цокает языком, удивлённый не меньше Пьюра. Набор действительно… кардинально отличался от того, что был в прошлый раз и что мелькал в предыдущих отчётах с погибшими испытуемыми.       – Не говори о людях так, будто они – пушечное мясо. Может, они сейчас тоже при смерти… – Пытается защитить их, хотя сам в голове сложил не очень хорошее представление. Таким, честно говоря, помогать хотелось меньше и сердце за них болело не так сильно.       Хотя, это и вправду к лучшему. Ложное представление и свойственное человеческому мозгу когнитивное искажение. Нет, не выработанная жестокость и безразличие.       – Да ты посмотри на них! С каких пор к нам доставляют уголовников? Делай, как знаешь, а я не хочу их лечить. – Шедоу уходит, всплеснув руками. Он явно раздражён и зол, но спросить об этом язык не поворачивался. Тем более, после такого резкого выражения.       – Не суди о книге…       – Замолчи, а? – Перебивает и язвительно выплёвывает учёный. – Их тебе специально привезли, чтобы тебе сердобольному не было так жалко экспериментировать с рецептурой. Иди и делай своё дело, а не пытайся разглядеть в придурках что-то положительное.       – В тебе же разглядел.       Шедоу останавливается в дверном проёме, повернув голову с покрасневшими от злости щеками на своего напарника. На руке всё ещё болела рана от скальпеля, каждый шов ощущался под кожей. Тот бы ушёл и хлопнул дверью, но что поделать – им приходится работать вместе.       А о спинномозговой жидкости и костном мозге так ничего и не рассказал. Нужно придумать, как лучше будет сформулировать мысль и сказать, что пока что он никуда переходить не собирается. Пока стоит открыть блокнотик, в который Ванилла записывал все посещающие его по поводу лекарства мысли, а затем дождаться обеденного времени, чтобы снова встретиться с Лили.       Лили… С кольцом на безымянном пальце, нарисованная самыми чистыми красками и запачканная сигаретным дымом. Но раз хлороформом Ванилла уже надышался, то и посидеть в курилке ради поблекшего фонаря в затуманенной жизни не будет проблемой. Он ведь не спросил, как её самочувствие, как идут дела на работе, почему она его избегает и кто оказался её избранником. Но ответ на последний вопрос знать не особо хотелось.       Пьюр выходит из закутка, потому что всё равно ничего не может предложить пациентам, сидящим по ту сторону стекла. У них должны собрать все анализы и подключить к нужным аппаратам, а затем проверить, всё ли работает в комнате для отслеживания их состояния. Красный свет всё ещё мигал в голове. Красный, красный, красный…       – А у тебя нет никаких идей?       – Помимо того, чтобы добиться твоего увольнения – никаких. – Милк бездельничает и катается по лаборатории на стуле: так же, как он делал практически всё время для того, чтобы позлить своего напарника.       Но это заявление раздражало гораздо сильнее, чем все эти выходки. То он встаёт на защиту Пьюра, отгораживая его от злостного руководителя, то намекает на то, что только рад выпроводить его из этого отделения. Ванилла хмурит брови, слабо сжимает руки в кулаки и решительно подходит к Шедоу. А коленки здорово тряслись.       – То есть ты будешь только рад, если я приму предложение о переводе? – Он преграждает путь скрипящему стулу, поставив ботинок на одну их его железных ножек. – Милк, пожалуйста, я хочу нормально поговорить с тобой. Мы недавно потеряли целую гору пациентов, успели за эти два дня подраться и помириться.       – Тогда какого хера ты начал заводить шарманку о этом проклятом костном мозге?! Я думал, что мы одна команда. Я думал, что могу на тебя положиться, а не лечь под твой нож. – Шедоу пинает остановивший его ботинок, вцепившись ногтями в обивку стула.       – Я не говорил о твоём костном мозге! – Выплюнутое слишком резко и внезапно беспокойство Шедоу заставляет сердце упасть вниз. Пазл складывается, как два плюс два. Если Дарк Энчантресс действительно собиралась положить его под нож, то предложение перевести Пьюра на другую должность значило то, что учёный потеряет не только своего напарника, но и свою ценность, как научного сотрудника.       Единственный испытуемый, у кого препарат не вызвал осложнений, может послужить ценным сырьём для создания вакцины именно потому, что соулджем достаточно хорошо свыкся со здоровыми клетками. Нужно было больше, гораздо больше. Это требует не только одну встречу с Милком, а целую череду из запланированных прогулок и часов совместного времяпрепровождения. Взаимовыгодное сотрудничество было… близко. Так же близко, как ближайшая к Солнцу звезда.       Утрата не так страшна, как лежащее в поле зрения недоступное счастье. Голова всё ещё была забита Лили, не давая полностью уйти в работу. Лили определённо должна что-то знать… Сердце выло каждый раз, когда он вспоминал девушку. Она работает тут. Она, возможно, именно в том отделе, куда Баттер собирался перевести его. Снова ударяется мизинцем о твёрдый угол моральных принципов. И так приходилось передвигаться по развалинам, а сейчас ещё и тянули две свинцовых цепи в разные сторонжвжы.       С одной – девушка, которая была для него целым миром и уже посвятила себя другому; со второй – напарник, который болтался в промежутке между статусами друга и коллеги, и чьё доверие безумно сильно хотелось заполучить. Нет, так нельзя. Нельзя поддаваться цепи, что тянет его в прошлое.       Пьюр не нужен Лили. Шедоу нужен Пьюр. Им обоим нужно что-то друг от друга, и когда они это заполучат – ни о какой дружбе не будет идти и речи.       – Неужели ты решился на такие жестокие опыты? А кто будет связывать этих амбалов, чтобы всадить длинную и толстую иглу в их бедро? – Пару камешков всё же падает с души, когда Ванилла замечает промелькнувшую ухмылку за бросающим вызов оскалом. Ещё не всё потеряно.       – Солт? Ты же с ним ладишь, попросишь помощи на благо науки.       – О, нет, он не хочет меня видеть… – Шедоу наконец встаёт со стула и разминает спину, потянув лопатки и хрустнув шеей. – Но если на благо науки… Может быть.       – Спасибо. – Пьюр улыбается, опустив глаза в пол. К щекам возвращается цвет, когда удаётся вдохнуть полной грудью, а не рывками нервно глотать необходимый кислород.       Милк отмахивается, не желая продолжать разговор. Он всё ещё подозрителен и не хочет вновь общаться так же обыденно, как они общались вчера. Обидно, потому что Ванилла надеялся на продолжение их вчерашнего разговора. Баттер оборвал эту надежду одним движением руки, вернул двести двадцать вольт на только что заземлённый коллектив. Сволочь. Пьюр не побоится этого выражения. Гадкая сволочь.       – Знаешь, я не собираюсь принимать предложение Баттер Ролла. Я не хочу с ним работать.       Многоточие, оставленное на время для размышления. Учёный уже успел зарыться в свежие отчёты, появившиеся на столе с утра, которые Пьюр успешно проигнорировал. Должно быть, там уже появились страницы с результатами вскрытия всех погибших пациентов. Да… Им есть чем заняться. Им ещё много что предстоит сделать вместе, потому что на самом деле они только-только начали идти нога в ногу. Милк пытался присесть на уши, когда говорил, чсто они в одной лодке, а сейчас это выражение приобретает совершенно другой оттенок. Скорее вкус. Горький, неприятный, как спиртовой раствор солодки, но смешанный с анальгетиком… нет. С кодеином.       Отвратительно и грешно.       Через плечо разглядеть выражение его лица невозможно, поэтому остаётся только предполагать, какие лица Шедоу корчит сложенным на столе бумажкам. Ванилла не раз ловил того на немом передразнивании, но тогда был совсем другой контекст. Попросить отдать половину отчётов? Ну нет, не собирается же напарник устраивать ему бойкот. Пускай вдумчиво всё прочитает, пока Пьюр будет изучать новых зверей в вольере и искать что-то человечное в их едва живых глазах. Он задерживается на сгорбившимся учёным, закрывшим своими волосами свет по обеим сторонам от документов. На халате едва заметные разводы, а на чёрной джинсовой куртке на спине были нарисованы вручную синие змеи.       Профессиональные отношения заканчиваются на том моменте, когда вы видите друг друга без спецодежды и задерживаетесь до вечера за повседневным разговором. Или это излишне романтичная натура начинает напевать знакомую песню под нос и записывать новое имя в скромный список друзей.       Но когда он нехотя вылезает из своей головы и вновь наблюдает то, что творится под носом – хочется убежать обратно и закрыться. Два тощих амбала скалились друг на друга и били с вызовом кулаком в плечи, пока остальные мерзко гоготали и поддерживали нарастающее напряжение. У такого специфического выбора может быть очень много причин, которые лишь доказывают: эта кучка уголовников здесь не просто так. Нет, ну не настолько же Баттер из ума выжил, чтобы бросать двух смазливых хиленьких учёных прямо в кишащий пираньями пруд?       Лицо руководителя порой просилось на сравнения с неживыми механизмами, обтянутыми кожей. Да, нерушимая груда металла тут была бы кстати. Только вот даже несмотря на все эти отягощающие обстоятельства, меньше сочувствовать этим людям он не перестал. Может у них тоже есть семья в открытом мире, они хотят поскорее увидеться со своими жёнами, детьми, матерями и идут на такие огромные риски. А если те, кто тихо сидел в стороне и не лез на рожон, и вовсе были невиновны? Это только бы больше подтолкнуло добровольно сдаваться на эксперименты… Какой кошмар.       – Эй. Нилли. – Милк внезапно наваливается на его плечи со спины, слишком громко выкрикнув странное прозвище прямо в ухо. Нужно несколько секунд потратить на осознание, и только лишь улыбнуться собственному отражению в стекле.       – Не называй меня так… – Мужчина разворачивается, уткнувшись носом в чужую ложбинку между шеей и грудью. Самую малость неловко… Но у Милка хватает мозгов на то, чтобы не смущать и отойти на несколько шагов назад.       А он совсем порозовел и снова улыбался так, будто держит всё под контролем, ловко припрятав козырные карты в своих рукавах. Ну не может человек так радоваться тому, что прочитал в отчётах о вскрытии.       – А как тогда? Как тебя дразнили в школе? – Шедоу держит руки за спиной и слегка качает головой из стороны в сторону. Зрачок метается от Пьюра к окну и обратно.       – У нас не такой контингент, чтобы придумывать кому-то обидные прозвища. Так что я был Пьюр Ванилла от рождения, так и остался. – Он пожимает плечами, невольно копируя позу напарника, и теребит ленту от развязанного пояса халата.       – Тц, я даже не завидую. Тогда какие у тебя будут предложения, чтобы назвать моё творение? – Дистанция в пару метров снова нарушается, и теперь учёный своевольно перекидывает свою руку через оба плеча Ваниллы и показывает тому пустую чашку петри с желатиновым слоем (питательная среда для бактерий). Свет из лаборатории падает так, что на ней совсем ничего не видно.       – А что это? – В нос закрадываются тонкие следы отдушки или парфюма. Что-то терпко-ягодное, малость даже перечное, но не едкое. Нет, не парфюм. Наверное, шампунь или гель для душа.       – Твой портрет, но ему нужно дать пару часиков, чтобы вырасти.       – Как это мило… а кем хоть? – Даже если прищуриться ничего разглядеть не выходит, потому что падающий из-за спины свет преломляется через стёкла очков и мешает обзору.       – Золотистый стафилококк. – Практически шепчет на ухо Милк, еле сдерживающий злорадное хихиканье. Как и ожидалось, Пьюр тут же отталкивает его от себя и срывается бежать обратно в лабораторию, чтобы обработать всё лицо, шею, руки… На что хватит антисептика, то и зальёт. Он кашляет, когда резкий феноловый запах обжигает слизистую носа, пока учёный заливается смехом и убирает своё творение в один из шкафчиков.       Какой кошмар! Дьявол воплоти. Нет, не так – чертёнок, подмастерье Сатаны, не настолько приближённый к властителю, но всё равно изобретательный на всякие гадости и чересчур умелый в прощупывании почвы на чужие слабые места. Ванилла и так в последнее время боится, что таким сильным стрессом снизил свой иммунитет, а тут Милк суёт прямо под нос такую опасную колонию бактерий. Вот значит почему он притих. Никакие отчёты он не изучал, а готовил мстительную гадость.       – Ты убить меня собрался?! Милк, это не смешно ни разу! – Ванилла в панике вытирает вымытое лицо бумажными полотенцами. Учёный держался от него на таком расстоянии, чтобы и рукой не прилетело, и насладиться реакцией получилось. Всё равно Пьюр бы руку на него не поднял… Табу.       – Это ты меня убьёшь, если свалишь под крыло к Баттеру и его хозяевам.       Вдруг после этого предложения в голове появляется такая мысль, до которой бы самостоятельно Ванилла ни за что бы не зашёл, забивший мысли собственными железобетонными принципами. И всё равно это кажется таким ужасным и неправильным, но оставить это неозвученным ни за что не получится.       – Точно! Мы можем использовать в качестве органического носителя бактерий! – На лицо тут же ползёт довольная улыбка, потому что ещё минуту казалось, что они оба находятся в тупике, прижатые с двух сторон руководством, поторапливающим стрелки часов. Шедоу вопросительно изгибает одну уцелевшую бровь и с недоумением мотает головой, ожидая разъяснений.       Ведь если создавать вакцину напрямую из выжившего учёного будет зверством, к которому так отчаянно склоняло руководство, то попробовать вырастить колонию безобидных бактерий, не умирающих от контакта с соулжемом и попробовать ввести её лабораторным животным, риск смертности можно здорово снизить. Только вот на это понадобится время, а пациенты ждали их уже сейчас.       – Я не понимаю, как это должно помочь.       – Ну, мы попробуем выработать у бактерий иммунитет, напитаем их соулджемом и дадим нашим пациентам. Конечно, придётся затянуть с испытанием на крысах, но пока что…       – Не забывай, что соулджем прежде всего обладает замечательным свойством к регенерации, – Милк подхватывает мысль, тоже задумавшись над таким предложением. Кажется, он тоже не против затянуть работу и продлить время беззаботного существования. – Если бактерии переймут эти свойства, то они начнут бесконтрольно размножаться.       – Ох, – Ванилла прикусывает нижнюю губу и подпирает локоть предплечьем, чтобы начать перебирать спадающие на лицо светлые пряди. – Систематическое лечение? Вводить одновременно с бактериофагами? (вирусы, способные убивать бактерии путем введения в них своего генетического материала, который заставит бактерию клонировать бактериофагов внутри себя до тех пор, пока они ее не разорвут)       – Тоже подумал, но тогда есть вероятность того, что бактерия попросту восстановит свою ДНК и не даст фагам размножиться внутри.       Тогда остаётся вариант, который был бы самым надёжным, но вместе с тем очень опасным и совершенно неэтичным. Нарушение микрофлоры и перетягивание огромной площади под себя вызовет сильнейшее воспаление, и даже если вводить при том ещё и антигистаминные, то легче не станет. Перед этим нужно вернуться и взглянуть на то, успели ли у новых пациентов собрать анализы. Если точно знать о их состоянии, то можно и придумать что-нибудь.       Только вот насколько долго им придётся ждать перед тем, как безопасное для исследования на живых людях лекарство появится для первых тестов? Вот чёрт. Лучше бы снова привели больных и отчаявшихся, чтобы все риски можно было обсудить с ними и решить, стоит ли вообще игра свеч.       Идея хорошая, но чем дольше думать о таких значительных аспектах, тем больше увеличивается предполагаемое время на все приготовления. Может получится связаться с Дарк Энчантресс и спросить, можно ли отпустить пациентов из палаты до того, как новая формула будет готова. Но лекарство нужно срочно не только ей… Пьюр хотел закончить побыстрее в первую очередь ради Милка. Он волочился следом обратно к пациентам, от которых пришлось отойти только из-за этой выходки с портретом на питательной среде. Ну, есть и плюс – это привело к такой ценной идее.       А вот отвлекаться так сильно не стоило. За стеклом слышно, как суетятся пациенты и испуганно вскрикивает медсестра – мужчина бросается вперёд, опираясь туловищем об стол, и в ужасе закрывает рот рукой, когда видит, как два здоровых мужика пристают к Беллфлауэр. Шедоу понимает всё без слов и тянет напарника за шиворот, чтобы оттащить и потянуть за собой к выходу к палатам.       – Вот уроды… – Рычит учёный, быстро шагая по тёмному коридору без освещения и чуть ли не с ноги вышибает дверь, отделяющую их от обычного блеклого холла больницы.       – Беллфлауэр! – Обеспокоенно охает Пьюр, когда к нему тут же бросается дрожащая от испуга и отвращения девушка. Она утыкается носом в его грудь, схватив обеими руками, как спасательный круг. Поперёк горла стоит колючий ком. Медсестра шмыгает носом и начинает плакать, прерывисто вздыхая. Паника не давала ей вздохнуть, и всё, что мог делать Ванилла – успокаивающее гладить её по спине и шептать на ухо, что всё в порядке. Всё обошлось.       Сквозь железную запертую дверь слышны злостные тяжёлые удары кулаками, из-за которых всё трясётся так, будто бы сейчас эта дверь выпадет. Всем страшно. Все хотят вмешаться и сделать что-то, чтобы эти ублюдки не остались безнаказанными, но никто не может. Шедоу поднимает опрокинутую железную столешницу и поднимает распакованный одноразовый шприц без иглы.       – Они ничего не успели сделать? – Милк шипит, презрительно выбросив мусор обратно на пол. Ванилла всё ещё не мог вымолвить ни слова кроме тех, которыми он успокаивал сорвавшуюся на рыдания девушку. Такая хрупкая, миниатюрная, что кровь продолжала циркулировать по телу только под накапливающейся под кожей злостью. Чем думало руководство, когда решило поставить её к палате, полной этих мерзкий животных?!       – Н-нет, – её голос дрожит, мешаясь с проглоченными слезами. Вся ткань на груди Пьюра успела промокнуть, вплоть до самого сердца. – Я воткнула одному из них иглу-у…       – Я лично разорву того, кто додумался поставить тебя на дежурство вместо Спайса. – Чтобы утихомирить зверинец, учёный со всей силы бьёт ногой по железной двери, заставляя балаган тут же прекратиться. Беллфлауэр вздрагивает, повернув голову в сторону звука, а Ванилла только крепче обхватывает её спину руками, ближе прижимая к себе.       Это перешло все возможные границы, перешагнуло через них, как через маленькую неглубокую лужу. Пролитая кровь пациентов не кажется такой безумной вещью как то, что только что произошло, и когда Шедоу наступает на пластмассовый шприц, громкий хруст звучит вовсе не из-под его ноги. Внутри Пьюра ломается что-то такое, обо что он опирался весь проработанный здесь месяц. Всё то, за что он держался и не позволял грешным мыслям перелезать за рамки этических вопросов, взяло и сломалось.       Отвратительно и мерзко настолько, что выворачивает наизнанку. Шедоу подходит к ним и проводит рукой по голове девушки, шепчет ей на ухо поддерживающие слова и обещает решить этот вопрос как можно скорее. Нет-нет-нет, нельзя представлять этих людей на месте предыдущих пациентов, нельзя надеяться на то, что они узнают, какие муки перенесли те, кто был здесь за ними… Нет, нельзя. Нельзя опускаться до их уровня и желать им смерти, нельзя желать того, чтобы они понесли самое ужасное наказание и рыдали от боли, нельзя отдаваться этим мыслям, рождённым от импульсивного желания отомстить, нельзя…       Но разве вот так было можно?       Насилие порождает насилие. Судьба и без того наказала их, когда привела в этот кабинет – вместо билета на свободу они получат билет на тот свет. Ванилла не будет смотреть на них с сожалением, у него не будет сжиматься сердце от взгляда на отчёты с ухудшающимися показателями. В этот раз вместо решимости и воодушевления лишь желание провалиться ещё раз, которое, возможно, помешает работе… Или, наоборот, не позволит излишней аккуратности вмешаться в работу и пойти на оправданный риск. Нет, не стоит позволять жажде отомстить мешать работе. в       – Спасибо… Спасибо, – она всхлипывает, отходя на пару шагов от Ваниллы и виновато смотрит на расплывшееся пятно от слёз на его халате. – Пожалуйста, можно я пойду домой?       – Попроси кого-нибудь тебя проводить. – Без колебаний отпускает её Шедоу, после чего подходит к Ванилле и смотрит в его закрытые дрожащими ресницами глаза. Он вздыхает и идёт в сторону лаборатории, пока сорвавшаяся с места медсестра убегает к лифту наверх. Больше оставаться тут нет смысла, а бежать за Беллфлауэр, не желающей сейчас ни с кем находиться, тем более не нужно.       Но смотреть через стекло на то, чем занимаются пациенты, совершенно не хочется. Зоопарк превратился в скотобойню, а находящиеся в вольере люди были похожи на самых мерзкий зверей, которые даже не занесены ни в один атлас. Как таких вообще отпустили сюда? Знали, что ещё ни один пациент до сих пор не вышел отсюда здоровым? Все хосписы отказались от сотрудничества с их компанией и пришлось переходить на тюрьмы?       – Ты идёшь? – Мужчина через плечо бросает взгляд на замершего на месте напарника. Пьюр и не заметил, как своими ногтями вычертил лунки на внутренней стороне ладоней от сильного давления. Он впервые ощутил желание кого-то ударить, не такое, когда на эмоциях бил учёного, а такое, что выходит из жажды справедливости и желания стать свидетелем заслуженного наказания.       К чёрту все эти заповеди. Всё, всё к чёрту – эту гадкую контору, это лекарство, испытуемых, Шедоу Милка. Всё, чему его научили в монастыре – приторная доброта и милосердия, которое приходилось распространять даже на самых ужасных людей. Всех грешников должен был наказать Всевышний, а не простые смертные, ведь если они начнут пачкатьс об других руки, то сами переймут чужие пороки на себя. И потом ни за что не сотрут их со своей кожей, потому что люди не должны убивать людей. Наслаждение чужой болью и горестью непозволительно.       Но разве бездействие в конституции не приравнивается к преступлению? Почему он не может вмешаться, доложить, когда на его глазах разворачивается что-то такое? Да потому, что если бы Всевышний правда существовал, то он бы сотню раз нарушил это правило. А если он нарушает что-то такое, что в глазах всего мира является непростительным грехом, то и сам давно отдыхает в аду. Всё равно на это можно закрыть глаза и не вдаваться в подробности, потому что рая не существует, а Ванилла и без того уже весь испачкан в грехах. Бог – сволочь. Слишком резкое выражение, но именно это кричала изнывающая от невыносимого давления душа.       – Да, бактерии не подойдут. – Вдруг начинает он, когда вновь ступает на порог лаборатории. Он не желает тратить ни секунды, чтобы ещё раз взглянуть на то, что происходит в палате. Этим сейчас занимается Шедоу.       – Я и так это знаю. Но попробовать стоит, что уж. Их тебе и так не будет жаль.       Милк мог бы подойти и попробовать утешить напарника, ведь видел, что тот ведёт неравный бой с внутренним ангелом, кричащим совершенно неправильные высказывания. Если тот сам не справится с этой борьбой, то не сделает ни шага дальше, оставаясь горевать на одном и том же месте. Если он не может справиться с собой, то какая речь может идти об изменении мира?       – Нет. Нужно то, что будет действенным. Нам нужен паразит, который вместо токсических веществ будет выделять в организм соулджем, – Ванилла выходит из закутка для наблюдения и присаживается туда, где лежали нетронутые отчёты о вскрытии. – Нам не подойдёт плоский червь, не подойдут круглые. Можно взять кровяных споровиков.       Учёный замирает в проходе, вскинув брови. Это было хорошей мыслью, но Ванилла – последний человек, который мог бы произнести что-то такое зверское, нарушающее абсолютно все этические законы. Умышленно заражать пациентов паразитами не боясь того, что они начнут размножаться внутри организма и наносить огромный вред носителю… Так ещё и кровяные споровики! Их практически нереально вывести из организма полностью. Значит Пьюр понимал, что до конца жизни пациенту придётся уживаться с другим полноценным организмом внутри себя.       – Да. Можно попробовать, на нескольких крысах, а потом перейти к живым людям. Нам нужно поторапливаться. Время не ждёт.       Не ударился ли он головой? Учёный подходит ближе, осторожно, как кот к незнакомому раннее существу, изучая каждое движение внимательным взглядом. Лицо остаётся закрыто затылком, волосами и тенью.       – Милк? Ты не согласен? – Ванилла оборачивается, вопросительно взглянув на своего напарника. Это что-то новое. То, чего он раньше не видел. И это заставляет Шедоу улыбнуться во все зубы и прищуриться, скрывая настоящую причину поднятого настроения за пределами обзора Ваниллы.       – Нет, что ты. Я только за.