Аид и Персефона

Жениться на колдунье, воспитанной в скиту, в его случае было опасной, почти самоубийственной авантюрой.И Александр на неё пошёл. Скандал с мечом удалось замять. Но, как известно, на каждый роток не науинештюь платок. А Александр разучился уже решать все проблемы одним способом - поглощением неугодных. К тому же человеческий срок короток: тридцать пять лет — самое время обзаводиться потомством. Даже немного поздновато. Александр и так тянул сколько мог. Он предпочёл бы увидеть невесту впервые только в церкви, но просвещённый двадцатый век не давал таких поблажек. И эту милую, наивную — но, откровенно говоря, неглупую — девушку пришлось развлекать. Пришлось приручать. Откровенно говоря, это было не так уж и плохо. Сила ее скользила по коже Александра электрическими разрядами, не причиняя вреда — подчиняясь. И это было приятно. Быть может... Давно стоило завести ручного колдуна. *** Чародейские личины позволяли им достаточно свободно бродить по Омску. Предполагалось, что за ними всегда следовал невидимый императорский див, да и Александр считался сильным колдуном. Александр старался: Софья для него была шкатулкой с тайной, загадкой, а он любил голволомки. Свет фонаре играл в ее волосах мягко отражаясь в её глазах. Он шел рядом, почти не касаясь, но каждое движение её руки отзывалось на его коже тихим, но ощутимым напряжением. Она улыбнулась ребёнку, который проходил мимо, а Александр изучал каждое её движение, каждый жест — как слабый сигнал, который стоит прочитать. Потом тихое кафе. Он сидел, наблюдая за Софьей, получал удовольствие и её живой реакции, смеха, задумчивости. И на эту прелестную светлую головку хотели накинуть монашеское покрывало? Абсурд. Ему нравилось и слегка будоражило охотничьи инстинкты ее увлечение - психология дивов. Прежде он не слышал, чтобы кому-то в голову приходила мысль о том, что у дивов есть психика. Вишни цвели, лёгкий ветер ронял лепестки на дорожки, по которым они шли. Софья держала в руках букет сирени, Александр шел рядом, молча, уверенно, как тень, не требующая признания. Лёгкая улыбка, тихая реплика — и уже создавалось впечатление тепла, которого на самом деле не было. Он останавливался, чтобы разглядеть, как играет ветер ее волосами, потом шел дальше. Ночью он не спал. Писал ее портреты. Один за другим, один за другим. Карандаши, пастель, акварель.... Потом все сжёг. У императора Александра V не имелось никаких талантов, хобби и интересов. Император Владимир предпочитал,чтобы его "наследник" был скучным и унылым занудой со слабым здоровьем. Чтобы когда придет ему срок исчезнуть, никто о нем не жалел. Он подошёл к зеркалу. В его истинном лице было все ещё довольно много японского. Хотя и черты Колчаков тоже прослеживались. Днём он носил другое лицо. И привык его уже считать своим. *** Протокольные встречи, разумеется, тоже были. Они проходили под пристальным взглядом десятков видимых глаз — и какого-то количества невидимых. Александр держался в рамках — узких, как ошейник, стянутый розъяренным колдуном. Он уже не был тем, каким его хотел видеть император Владимир: неловким, чуть заторможенным, сдержанно вежливым, но без обаяния. Человеком, о котором не жалеют, когда он исчезает. Люди меняются с возрастом, и Александр позволил себе измениться. Его боялись. Не любили, боялись — и это ему нравилось. Проще, чем десять раз объяснять очевидное. Иногда он сам не мог понять, что именно напугало людей. Софья на этих встречах сидела прямо, слушала и почти не задавала вопросов. Она быстро поняла правила игры — и то, что за ними нет ничего живого. Всё важное происходило где-то в другом месте. За пределами этих встреч Александр менялся. Не резко. Просто исчезала скованность, как будто с него снимали слишком тяжёлую одежду. Он становился точнее, быстрее. Настоящее внимание возвращалось в глаза. — Вы когда-нибудь были в музее ночью? — спросил он однажды, словно речь шла о погоде. Софья покачала головой. — Тогда стоит начать с этого. Они шли вдвоём по длинным залам, где экспонаты переставали быть витринами и становились следами. Александр не рассказывал — он выбирал. Останавливался у вещей, которые редко привлекали внимание. Не объяснял, что важно. Просто ждал, пока Софья сама это увидит. — Это ведь не про красоту, — сказала она у витрины с потемневшими украшениями. — Нет, — согласился он. — Про выживание. Он не восхищался прошлым. Он с ним разговаривал. В другой раз он повёл её в архив — туда, где хранились черновики, пометки на полях, неудачные варианты. История, не прошедшая отбор. Александр листал документы бережно, без благоговения. — Здесь люди честнее, — заметил он. — Они ещё не знают, что их будут цитировать. Софья улыбнулась. Ей нравилось, что он не пытается произвести впечатление. Он не создавал нового — он перекладывал уже существующее, смотрел под новым углом. Как человек, который не сочиняет музыку, но слышит фальшь. Он видел, что она это заметила, и пошутил: управленцу это полезнее, чем творческая жилка. Были и менее «высокие» вечера: поздний чай в закрытой кондитерской, прогулки по набережной без охраны — или с той охраной, которую не видно. Он шёл рядом, иногда замедляясь, иногда опережая её на шаг, словно проверяя ритм. Софья ловила себя на странном ощущении: рядом с ним не хотелось ни играть роль, ни сопротивляться. Он не тянул — он оставлял пространство. И это пространство притягивало сильнее любого нажима. Оперу выбрала Софья. Александр это отметил. Она не спрашивала разрешения, не приказывала, не капризничала — она предлагала. Разница тонкая, но для него принципиальная. Они пошли под личинами; места были средние — не дешёвые и не дорогие. «Аид и Персефона», новая постановка, современная. Он понял это уже по афише — по Гелиосу, пересекающемуся с небом на мотоцикле. Музыка зазвучала резко, как нож. Аида пару раз называли демоном — не прямо, с поэтическими завитками, но достаточно ясно для тех, кто умел читать между строк. Александр заметил совпадение с собой уже в первом акте. Фраза, которую он сказал когда-то, его привычный жест. Только внутренне отметил: смелые. Персефона в этой версии не была жертвой. Она смотрела на него внимательно, почти профессионально, как на силу, с которой стоит договориться, а не победить. Софья слушала, её пальцы иногда сжимались на подлокотнике — не от страха, а от сосредоточенности. Александр краем глаза видел, как она наклоняется вперёд, будто ловит не музыку, а подтекст. Ликвидировать слух — значит признать опасность. Он это выучил. Запрет превращает аллегорию в обвинение; чем больше общество молчит, тем сильнее догадки. Он мог бы запретить постановку, отправить либреттиста в поломойщики, режиссёра — в дальние края. Именно поэтому он этого не сделает. На сцене Персефона спускалась в подземный мир добровольно. В зале кто-то усмехнулся, кто-то замер. Александр поймал на себе взгляд с дальнего ряда — слишком пристальный. Он выдержал его спокойно, лениво. Император, которому нечего доказывать. — Вам неприятно? — спросила Софья после, когда аплодисменты стали формальностью. — Неприятно, — ответил он честно. — Но полезно. Она кивнула. Не утешая. Не оправдывая. Принимая факт как есть. *** Софья всё чаще ловила себя на том, что возвращается к Александру в мыслях — не как к жениху, не как к человеку, а как к феномену. Она не произносила это вслух, не записывала — привычка анализировать была слишком глубока, чтобы с ней спорить. В нём не было истеричности, нет тревожной зависимости или импульсивности. Он не походил на невротика. Скорее — на человека чрезмерно собранного, как механизм, знающий свои задачи и выполняющий их без лишних движений. Он никогда не повышал голос — и именно это пугало людей. Она видела, как он говорит с людьми. Александр искренне не понимал, что их пугает. Не притворство — слепое пятно, слепота к тому, как его действия переживаются другими. Он двигался уверенно, экономно, без лишних жестов. Избегал прикосновений — не резко, не демонстративно, словно они избыточны. Близость для него была задачей, которую нужно решать осторожно. Власть — естественное состояние, не требующее объяснений. Людей он не презирал, но и не считал равными в ответственности. Рядом с ней он был мягче, но не теплее. Как будто снимал броню, под которой не было ни нежности, ни жестокости — только точный, внимательный разум. И это тревожило. Такие люди плохо стареют, тяжело переживают утраты и либо ломаются, либо становятся опасно эффективными. Она не считала его злым. Она не считала его пустым. Но всё чаще ловила себя на мысли: если он когда-нибудь полюбит — он не будет знать, что с этим делать. Любовь для него была головоломкой, которую он ещё не умеет решать. Софья однажды поймала себя на раздражении — не на него, а на чужие ожидания. «Ты его смягчишь», «Он с тобой станет другим»… Самая старая, живучая глупость, передаваемая из поколения в поколение. Женщина будто получает право и обязанность переделывать. Она усмехнулась — сухо, без веселья. Это не сказка. Он не чудовище. Здесь некого расколдовывать. Психика — не глина. Характер — не временное расстройство. Можно сгладить углы, научить обходить острые края, договориться о правилах. Но изменить — нет. И она не хотела бы менять его. Не из романтического великодушия, а из трезвости. Он был слишком цельным, слишком выстроенным. Люди вроде него не ломаются. Самое опасное — выйти замуж за сложного мужчину, считая, что сложности временные, что будет «после». Никакого «после» не будет. Будет только он — и её решение жить рядом с этим человеком, а не с фантазией о нём. И где-то в глубине души шевельнулось предчувствие: рядом с этим человеком не будет тепла привычного, мягкости обыденного. Но будет правда. Строгая, точная, как лунный свет, падающий сквозь окна музея в полночь. И этого будет достаточно. .