Тени Цветов Юаньлиня

Юаньлинь погрузился в хаос. Леса, окружающие город, пылали багровым пламенем, а небо, когда-то безмятежно голубое, было заволочено серым дымом. Красота города, где жизнь и природа когда-то были в идеальной гармонии, теперь превратилась в театр разрушения. Двое мужчин пробирались по узким переулкам, скрываясь от огня и обрушивающихся зданий. Один из них — высокий, с иссечённым шрамами лицом, — тащил на себе израненного Сыцзина. — Хватит уже сопротивляться! — почти рявкнул он, когда Сыцзин снова попытался вырваться. — Ты разве не понял? Мы проиграли. Нам не остаётся другого выбора, как пойти к нему. Если мы не успеем вовремя, ты умрёшь. Сыцзин поднял глаза на своего спутника. Они были голубыми, чистыми, как небо, но в них застыл холодный блеск осознания. Сил сопротивляться уже не оставалось, но слова рвались с его губ: — Мы... сражались против него. Мы шли против его воли, — прохрипел он, голос был слабым, но в нём звучала твёрдая решимость. — Разве не за него полегли наши товарищи? Разве не из-за него всё это началось? — Хватит говорить ерунду! — Голубые глаза что и так были пустыми и отрожали только отчаянье, сверкнули злостью . — Ты думаешь, что твоя гордость стоит их жизней? Стоит твоей собственной жизни? Но Сыцзин, несмотря на боль, нашёл в себе силы встретить этот взгляд. Его голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать от человека в таком состоянии: — Я лучше умру, чем предам их старания. Их мечты. Тех, кто погиб из-за нашей глупости... Мужчина остановился, тяжело дыша, словно его собственные слова застряли в горле. Он хотел что-то возразить, но взгляд Сыцзина, полный внутренней боли и упрямства, лишил его этого права. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня. ...... Сыцзин моргнул, выныривая из своих мыслей, словно из глубокой воды. Всё это было лишь воспоминанием, которое настигло его, пока он стоял у окна своей комнаты. За стеклом тянулась бесконечная звёздная пустота иллюзии, но его взгляд был направлен внутрь себя, в прошлое, которое он не мог забыть. Его рука, опирающаяся на подоконник, невольно сжалась в кулак. Голубое небо, охваченное дымом, лица товарищей, полный решимости взгляд того мужчины — всё это вернулось к нему с такой яркостью, что на мгновение он почувствовал, будто снова оказался в горящем Юаньлине. — Мы тогда действительно думали, что можем что-то изменить, — тихо пробормотал он, словно говоря сам с собой. Его голос прозвучал глухо в тишине комнаты. Тогда они верили, что смерть ради свободы была оправданной ценой. Но что в итоге осталось? Город, где они подняли восстание, давно превратился в руины, а их мечты пали вместе с тем, кого он потерял в тот день. Сыцзин закрыл глаза, пытаясь прогнать образ человека, что тянул его вперёд, на грани между жизнью и смертью. Он помнил его глаза — яркие, пылающие огнём жизни даже в самый отчаянный момент. — Ты был прав, — прошептал он, едва слышно. — Но даже тогда я не мог согласиться. Он оторвался от окна, с трудом перенося вес воспоминаний, и медленно прошёлся по комнате. Эти образы всегда преследовали его, словно тени, которые невозможно оставить позади. — Надо отвлечься... — пробормотал Сыцзин, проведя рукой по лицу. Это было уже в прошлом. Все, что произошло в Юаньлине, осталось там, в обугленных руинах. Сейчас он находился в незнакомом для него месте — величественном поместье Тяньжэня, Чаншэн. Комната, где он находился, была просторной, с высокими потолками, украшенными тонкими узорами, которые, казалось, пульсировали слабым светом. Всё здесь было слишком роскошным для Сыцзина: мягкие ковры, сверкающие светильники, тишина, нарушаемая лишь редким эхом где-то вдалеке. — Почему я здесь? — выдохнул он, скользнув взглядом по комнате. Каждое украшение, каждая деталь этого места раздражала его своей идеальной красотой. Словно всё это насмехалось над его воспоминаниями. Ему хотелось уйти, сбежать из этой иллюзии благополучия, но его тело всё ещё было слабым после того, как он очнулся. Гул шагов становился всё ближе, эхом отдаваясь в идеально тихих коридорах Чаншэна. Сыцзин устало повернул голову к двери, и, как он и предполагал, на пороге показался сам Тяньжэнь. Его фигура, в лучах мягкого света, казалась почти неземной. Четыре золотых глаза смотрели на Сыцзина с лёгкой тревогой, но голос, когда он заговорил, был невероятно мягким, почти шёпотом: — Слушай, может, ты голоден? Сыцзин, прищурившись, изучал его лицо, будто ища в нём скрытый смысл. Его губы чуть дрогнули, но слова застряли где-то глубоко внутри. Эта забота, это смирение, с которым говорил Тяньжэнь, всё ещё оставались для него чем-то чужим. — Нет, я... — он замялся, затем добавил, — не голоден. Но сам тон его голоса выдавал усталость и то, что он, возможно, и не помнил, когда в последний раз ел. Тяньжэнь чуть нахмурился, не отрывая от него своих сияющих глаз. Он постоял ещё секунду, затем, словно принимая решение, шагнул в комнату. Тяньжэнь остановился, его выражение лица мгновенно сменилось на нечто более серьёзное, как будто его слова задели глубже, чем он ожидал. Он сделал шаг назад, но не ушёл. Его золотые глаза мерцали с какой-то неясной болью, скрытой за внешним спокойствием. — Ты уверен? — вновь спросил он, но на этот раз его голос был гораздо тише, и в нём ощущалась нежность, которую Сыцзин едва мог вынести. — Я понимаю, что ты всё ещё... не хочешь мне верить. Но мне кажется, ты хочешь чего-то большего, чем просто молчаливое одиночество. Сыцзин вскинул голову, его тело дрожало от напряжения, но он не мог больше сдерживать своего гнева. — На твою память ты не мог бы помнить ничего, если бы не стал бессмертным! — выкрикнул он, и в его голосе звучала отчаянная ярость. — Ты думаешь, я этого не знаю? Ты — бог! Ты никогда не поймешь, что значит терять людей, терять себя... Всё, что ты сделал, было для себя! Ты не был с нами, ты не пережил это! Сыцзин не мог больше контролировать свой поток эмоций, и ярость, наконец, выплеснулась наружу. Его глаза были полны боли, но вместо слёз — только ярость. Тяньжэнь вскрикнул, его голос стал более резким, почти гневным, что потрясло тишину комнаты. Он шагнул ближе, не выдержав этого натиска эмоций, которые, как оказалось, накопились у него за столь долгое время. — Да, я не понимаю! — рявкнул он, его четыре золотых глаза сверкнули, как огонь. — Ведь я дал вам всё! Всё, о чём можно было мечтать! Разве не этого люди хотели?! Я подарил вам бессмертие, я дал вам жизнь! Почему вы отвернулись от этого?! Его слова эхом отразились в пустой комнате, но в его взгляде не было удовлетворения — только раздражение и обида. Он замолчал, тяжело дыша, и несколько секунд смотрел на Сыцзина, пытаясь понять, что же тот чувствует. — Я... пытался помочь! — его голос стал тише, но в нём звучала горечь. — Я думал, что это то, чего вы все хотите. Сыцзин стиснул челюсти, стараясь не смотреть на Тяньжэня, чтобы не поддаться его давлению. Но слова, что разрывали его изнутри, не могли больше оставаться в тени. Тяньжэнь шагнул ещё ближе, его дыхание стало тяжёлым, почти прерывистым. Его глаза, наполненные болью, искали хоть малейшую искру понимания в лице Сыцзина. Он был на грани, готовый вырвать ответ из его молчания, даже если это означало разрушение всего, что оставалось. — Ну же, не молчи! — почти задыхаясь, он произнёс, его голос теперь был хриплым, словно сорвавшимся. — Скажи мне, почему вы отвернулись от меня?! Почему вы, все вы, решили, что я — ваш враг?! Сыцзин почувствовал, как тяжело становится дышать, его собственная злость угасала в той же тираде, и вместо этого нарастала невообразимая усталость. Но он не мог ответить, не мог сказать, что действительно думал. Потому что ответ был слишком болезненным для обоих. Тяньжэнь стоял, не двигаясь, всё так же ожидая, что Сыцзин скажет хоть что-то, что позволит ему понять, что же произошло, почему их пути разошлись. Но в ответ только тишина. Тишина, которая заполнила пространство между ними, наполняя каждую секунду тяжёлым отчаянием. Слова Сыцзина прорезали воздух, как остриё меча, и в них не было ни жалости, ни раздумий. Его голос стал твёрдым, холодным, и в каждом слове ощущалась боль, которая оставалась в его душе уже много лет. — Не делай вид, будто ты не знаешь, — произнёс он, его глаза метали искры гнева, но в глубине них была ещё и пустота. — Ты всё это время знал это, но просто не хотел признавать! Хоть ты и называешь нас людьми, ты не хотел, чтобы мы ими оставались! Ведь с жизнью есть и смерть, и ты, с твоим происхождением, не хотел пускать свою противоположность. Или, может, ты просто хотел воспользоваться нами для победы над смертью? Каждое слово было как удар по Тяньжэню, и он не мог скрыть, как его лицо стало всё более и более искажённым от боли. Но Сыцзин не мог остановиться. — Что ж, тебе это не удалось, — продолжил он, его голос стал ещё тише, но не менее острым. — Ты не понимаешь сути живого существа. Ты не понимаешь, что значит быть человеком, терять, чувствовать, страдать... Ты всегда был просто... вечным. Тяньжэнь словно побледнел, его дыхание стало ещё более тяжелым, а в глазах, обычно таких уверенных и холодных, теперь отразилась невыносимая боль. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле, и вместо этого он только смотрел на Сыцзина, как будто впервые осознав то, что ему всегда было так трудно понять. — Я... — его голос сорвался, и на лице Тяньжэня отразилась внутренняя борьба, попытка найти слова, которые бы оправдали его поступки, но не смогли. — Я... не хотел... Сыцзин повернулся к нему спиной, не желая смотреть в глаза, полные невыносимой тоски. Тишина вновь заполнила комнату, но теперь она стала другой — тяжёлой, невыносимой, как угроза. — Ты не понимаешь, — его слова звучали как приговор. — И, возможно, никогда не поймёшь. Тяньжэнь опустил голову, он не знал что сказать а мысли путались, поэтому единственное что пришло ему на ум было — Если все же захочешь есть спустишься на первый этаж. С этими словами Тяньжэнь поспешно вышел из комнаты, оставляя Сыцзина снова в одиночестве. Как только Тяньжэнь ушел, Сыцзина снова наколотили воспоминания того злополучного дня. В память врезался звук потрескивания деревянного каркаса, как балки падали и давили невинных людей, как их крики сливались с шумом разрушения, а все вокруг тонуло в дыму и пыли. Сыцзин сжал зубы, пытаясь прогнать эти образы, но они возвращались вновь и вновь. Он ощущал, как их тяжесть давит на его сознание, как сцены катастрофы не отпускают, не дают ему ни отдыха, ни покоя. В этих воспоминаниях было что-то особенное, что-то такое, что не давало забыть: мир, который он знал, исчез, разрушенный не стихией, а руками тех, кто должен был защищать. И Тяньжэнь, хоть и бессмертен, не мог понять, как это — терять все, что имел. Он никогда не чувствовал, что значит быть человеком. Сыцзин убивал себя не ради мести, а чтобы сохранить свою человеческую сущность. Его разум оставался слабым, но живым. Он не хотел превращаться в существо, которое забывает, что значит быть живым, чувствовать и страдать. Когда Тяньжэнь говорил о еде, это не имело для него никакого значения. Он не знал боли голода, как не знал боли утрат. Эти простые человеческие вещи были для него чужды, и это мучило Сыцзина сильнее, чем любое оружие. Он стоял посреди комнаты, неподвижно, и знал, что единственный способ выжить в этом мире — это продолжать бороться. Бороться не с Тяньжэнем, а с самим собой, с тем, что оставалось от его человечности. Он подошел к окну, где в темноте ночи скрывалась тишина. Но эта тишина была пуста — как и его собственное существование. — Может, все же стоит дать ему шанс? Все же, поделать с этим всем я уже не могу, но расслабляться не стоит... Я никогда не забуду, что он сделал... — шептал себе Сыцзин, но его слова звучали уже не так уверенно. В голове кипели мысли, противоречивые и не дающие покоя. Он отвернулся от окна, заставляя себя действовать. Оставаться в этом пространстве было мучительно, и ему нужно было хотя бы немного вырваться из этого замкнутого мира. Он вышел из комнаты, чувствуя, как сердце тяжело бьется в груди. Уже давно стоило проверить, что находится за пределами этих стен, взглянуть на мир за окнами и дверями. Он начал осматривать пространство, внимательно изучая каждую деталь. Стены были украшены старинными тканями и произведениями искусства, но взгляд его был устремлен к полумраку коридора. Где-то в глубине он почувствовал, что лестница должна быть рядом. Пошел вдоль стен, внимательно всматриваясь в них, и наконец, заметил небольшой деревянный столбик, который вел вниз. Сыцзин тихо подошел к лестнице и, преодолевая сомнения, медленно спустился. На каждом шаге ему казалось, что его взгляд скользит по темным углам, будто там скрывается нечто неведомое, неразгаданное. Но он шел вперед. Когда Сыцзин спустился до конца лестницы, он обнаружил, что Тяньжэнь уже стоит там, в полумраке. Его фигура была неподвижной, взгляд не обращен на Сыцзина, но всё в его присутствии говорило, что он ждал. Ожидание было тяжёлым, тянущим, как будто и он сам, и этот момент были на грани какого-то важного поворота. Сыцзин остановился на шаг от него, не зная, что сказать. Тяньжэнь не двигался, словно знал, что его молчание может быть единственным ответом на все вопросы. Он чувствовал, как его сердце всё же радуется тому, что Сыцзин решился выйти. Это была маленькая победа для него, даже если сам Сыцзин ещё не осознавал, насколько значительным был этот шаг. Молчание тянулось, но оно не казалось пустым. Оно было пронизано тем, что оба понимали, но не могли выразить словами. В этом молчании была надежда, может быть, даже немного сожаления. Тяньжэнь наконец заговорил, его голос был мягким, но сдержанным: — Ты все же вышел. Это уже что-то. Сыцзин не ответил сразу. Он чувствовал тяжесть этих слов, но не знал, как реагировать. Он знал, что каждое его движение будет следствием этого момента. — Не думай, что я даю тебе шанс на исправление, я никогда не забуду того, что ты сделал, — прозвучал холодный, как сталь, голос Сыцзина. Его слова отрезали все попытки Тяньжэня что-либо изменить или оправдать. Это было не просто предупреждение, а глубокая непримиримость, что скользила в каждом слове. Тяньжэнь нахмурился сильнее, его взгляд стал более сосредоточенным. Он знал, что ничего не может изменить в этом моменте, что слова Сыцзина — это не просто эмоции, а нечто более весомое, нечто, что не может быть оправдано или исцелено даже временем. Но несмотря на это, его присутствие было мягким и спокойным, как если бы он сам принял, что его вину невозможно искупить. — Что ж, раз я не могу искупить свою вину, — начал Тяньжэнь, его голос стал чуть мягче, — тогда что я могу для тебя сделать? Эти слова были не просто вопросом. Это был запрос, не столько к Сыцзину, сколько к самому себе. Он не ожидал прощения, но в глубине души искал способ как-то облегчить эту безысходность. Сыцзин молчал, изучая его взгляд, и через какое-то время его ответ был простым, но наполненным тяжелым смыслом: — Ты уже ничего не можешь для меня сделать. Тяньжэнь вздохнул, и в его глазах промелькнула тень усталости, будто он сам осознавал всю бесполезность своих слов. Но несмотря на это, он все равно попытался: — Может, тогда ты останешься у меня не надолго, и все же поешь? — тихо попросил он, как будто не надеясь на положительный ответ, но все же надеясь. Сыцзин стоял, его взгляд оставался холодным и решительным, словно он на мгновение поддался этой просьбе, но быстро отогнал эту мысль. Ответить сразу не было сил, но в его душе что-то вздохнуло, как если бы мысль о хотя бы кратком перерыве от всех этих вечных размышлений могла дать какое-то облегчение. Он взял паузу, молча обдумывая предложение Тяньжэня. Ответить было сложно. Оставаться здесь — в этом месте, в этом доме, с этим человеком — было все равно, что соглашаться на участие в игре, правила которой ему не были понятны. — Ты думаешь, что еда изменит что-то? — наконец произнес Сыцзин, его голос стал мягче, но не менее холодным. — Или это просто способ затянуть тишину? Тяньжэнь не ответил сразу. Он знал, что слова Сыцзина не были случаем, но, возможно, даже в этом молчании было что-то важное. Тяньжэнь говорил тихо, почти сдержанно, но в его словах было что-то неожиданно личное, как если бы он не мог не поделиться этим: — Нет, это ничего не изменяет в мире, — начал он, его голос был твердым, но в нем скрывалась глубокая усталость. — Но все же мы — это единственное, что осталось от Юаньлинь. И то, что осталось друг у друга. Для меня ты — единственное моё творение, что не превратилось в прах. И как ты уже понял, я не собираюсь тебя отпускать, хочешь ты этого или нет. Сыцзин встретился с ним взглядом. В его глазах была пустота, как будто все уже было решено, но слова Тяньжэня задели его глубже, чем он ожидал. Он стоял, не двигаясь, будто пытаясь понять, что именно скрывается за этими словами. Как бы он ни хотел уйти от этого, что-то в них держало его. Он не сказал ничего сразу. В этих словах было что-то, что заставляло его сомневаться, что заставляло сердце биться чуть быстрее. Это было не просто признание, это было признание в том, что они с Тяньжэнем были связанны, несмотря на всё. И, возможно, не только страданиями, но и тем, что осталось от Юаньлинь. Сыцзин все-таки заговорил, его голос был едва слышен, но полон решимости: — Я не твое творение. Я не твоя собственность, Тяньжэнь. В комнате снова повисла тишина. Напряженная, тяжелая, давящая. Она росла, как будто стремилась заполнить пространство между ними. Но Тяньжэнь не позволил ей укрепиться — он заговорил первым, его голос прозвучал уверенно, но в нем скользила тень раздражения: — Ты просто не хочешь это признавать. Я создал всё, что было в Юаньлине. Даже людей. А значит, и вас. Сыцзин невольно сжал кулаки. Эти слова, произнесенные так просто, как данность, снова ожгли его, снова пробудили в нем ту ярость, которую он пытался заглушить. — Ты говоришь так, будто это делает тебя богом, — холодно бросил он. — Но если ты создал нас, то почему же никто из нас не захотел остаться твоим творением? Тяньжэнь нахмурился, но не ответил сразу. В этом вопросе была правда, с которой он не хотел сталкиваться. Он создал их, дал им жизнь, бессмертие… и всё же они отвергли его. Юаньлинь отверг его. — Вы не поняли, что я дал вам, — произнес он спустя мгновение. — Вы испугались. Но страх — это не истина. Сыцзин усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — А ты не понял, что бессмертие, лишенное человечности, — это не дар. Это проклятье. Тяньжэнь не видел смысла продолжать этот спор. Он знал, что Сыцзин не изменит своего мнения, так же как и он сам. Они могли бы говорить об этом бесконечно, но ни один из них не услышал бы другого. Он повернулся и направился в сторону кухни — если это место вообще можно было так назвать. Весь Чаншэн был соткан из иллюзий, созданных его волей, но еда на столе была настоящей. Осязаемой. Единственной реальной вещью в этом доме, помимо них двоих. Тяньжэнь опустил взгляд на тарелки, аккуратно расставленные на столе. Он не помнил, когда в последний раз готовил еду для кого-то. Возможно, с тех самых времен, когда Юаньлинь был ещё цел. — Я не вижу смысла продолжать этот вопрос, — произнес он, не оборачиваясь. — Давай просто передохнем от всего этого. Он сел за стол и взял палочками кусочек еды, не дожидаясь ответа. Он не надеялся, что Сыцзин согласится, но, возможно, сам факт, что он вышел из комнаты, уже был достаточно важным. Сыцзин сначала не хотел никуда идти. Его тянуло исследовать дальше, проверить, что скрывается в глубине поместья, какие тайны оставил для себя Тяньжэнь. Он стоял у лестницы, оглядывая мрачные коридоры, готовый сделать шаг в неизвестность. Но что-то внутри него требовало остаться. Он злился на это чувство, пытался его подавить, но оно не уходило. Оно шептало ему, что пока рано уходить, что его место — там, где сейчас находится Тяньжэнь. Раздражённый собственной слабостью, он сжал кулаки, развернулся и направился в сторону кухни. Когда он вошёл, Тяньжэнь уже сидел за столом, спокойно ел, будто ничего не произошло. Еда была настоящей — не иллюзией, не ложью, а чем-то реальным среди призрачных стен этого дома. Сыцзин замер у порога. Он не доверял Тяньжэ