семьдесят девять двадцать пять
«жаль, в алкоголе нету правды,
есть лишь утешение,
утешение в тёмном,
утешение в существовании.»
Вино жгло горло, но не грело. Оно не приносило обещанного забвения, только тупую, тяжёлую вату в голове, в которой тонули острые края воспоминаний. Алёна вспомнила день неделю назад: Женя в своей любимой красной толстовке на замке, такая маленькая и хрупкая, отстранилась от её прикосновения, её взгляд был полон паники и жалости. "Я не могу, Алён. Я не чувствую того же. Прости".«эта фигура была почти обычной,
свободна, но потом после выселения
правда не стало в числах-гранях.»
Она чувствовала себя выселенной. Выселенной из Жениной жизни, из её улыбок, из её будущего. Всё, что раньше было таким ясным - совместные планы, смех, нечаянные касания - рассыпалось на осколки без смысла, без логики, без чисел, которые можно было бы сложить обратно в целое.«семьдесят девять двадцать пять,
а на часах пять ноль-ноль,
на ботинках в прихожей грязь,
просто ночью гулял и думал, но о другом.»
Часы на телефоне показывали пять утра. Алёна смотрела на свои грязные ботинки, брошенные у порога после вчерашнего бесцельного блуждания по спящему городу. Она хотела думать о чём-то другом - о работе, о завтрашнем дне. Но в голове был только красный цвет волос и растерянные глаза, которые сказали «нет».«про неё строчек в телефонной книге нет,
и ей, мне кажется, не посвящали песен,
не посвящали, ладно.»
Она листала контакты. Имя Жени было там, но оно было просто именем. Никаких сердечек, никаких ласковых прозвищ. Просто «Женя». Никто не писал песен про таких, как она, про её тревожную доброту, про её ласковость, которая теперь была недоступна. Про эту боль, которую она не хотела причинять, но причинила.«на лавке утром даже может быть теплее,
теплее, чем в квартире,
и не смотря на снег,
и краткий ртутный путь по градуснику цельсию.»
Утро заставило её выйти из дома. На улице был снег, но на скамейке в парке, куда она опустилась, действительно казалось теплее, чем в её ледяной квартире. Холод был снаружи, а не внутри. Внутри уже вымерло всё.«а у меня, наверное, внутри всё вымерло,
спасает лишь открытие пивных,
продегустируй, друг, своих мотивов песни,
и пусть на лужах лёд не треснет,
даже, если встанешь.»
Она ждала, когда откроется магазин. Алкоголь был единственным спасением, единственным мотивом. Она осторожно ступала по заледеневшим лужам, боясь не упасть, а того, что лёд выдержит, и ей придётся идти дальше по этому твёрдому, холодному миру.«с утра и кофе пьётся по-другому,
и из окна на вид всё сонное,
не слышно криков птиц, не слышно боя в гонг,
и после войн с самим собой по пробуждению, восторг.»
Кофе на следующее утро был горькой бурдой. Мир за окном был бесцветным и беззвучным. Не было птиц, не было жизни. Ежеутренняя война - заставить себя встать, сделать глоток, открыть глаза - заканчивалась не победой, а истощением. Никакого восторга.«фигура помнит лишь её,
пускай нарочно подбивает остальных,
не вспоминайте,
зима пришла и на три месяца останется.»
Всё вокруг напоминало о Жене. Оттенок красного на рекламном щите, смех девушки в метро, запах её духов в толпе. Алёна нарочно щипала себя, пытаясь думать о чём-то злом, о недостатках Жени, чтобы подбить себя на равнодушие. Не вспоминай. Но зима - эта эмоциональная, леденящая зима - только начиналась. Ещё три месяца. Или три года. Или навсегда.«прохладный ветер по утрам,
мороз в стакане с чаем,
не перемешивая тонну недовольств, и с сахаром.»
Она пила чай, пытаясь согреться. Чашка была холодной, ветер с улицы проникал в щели рам. Она механически клала ложку за ложкой сахара, не перемешивая. Так же, как не перемешивала в себе тонну недовольств - собой, миром, этой болью. Просто заливала сладким, чтобы было не так горько глотать.«превозносить себя и быть повыше слёз,
и быть повыше тонны грусти,
не вспоминать о прошлом,
хотя оно в шагах на лестничных пролётах догоняет,
может даже за руку схватить,
ловить полёты поздних чаек,
и чтобы не сбегать из дома,
и чтоб закрыться хоть на долю.»
Она пыталась держаться. Не плакать. Быть выше. Но прошлое догоняло на каждом лестничном пролёте, ведущем в её пустую квартиру. Ей казалось, что оно вот-вот схватит её за руку. Она смотрела на чаек за окном, замирая в надежде, что это зрелище удержит её дома, не даст сбежать снова в ночь к бутылке. Она хотела просто закрыться. На долю секунды, на век. Запереться.«ты одинокий волк без стаи ложишься спать,
но время слишком очевидно и больше нет дороги вспять,
ты помни утро, кофе и свою квартиру,
и числа семьдесят девять тире двадцать пять.»
Ночь. Алёна, одинокий волк, изгнанная из стаи, ложилась в холодную постель. Время текло слишком очевидно, каждая секунда была тяжела и ощутима. Дороги назад не было. Только вперёд, сквозь это. Она пыталась зацепиться за что-то реальное: утро. Кофе. Квартиру. И за бессмысленные, преследующие её цифры - семьдесят девять двадцать пять - код какого-то старого замка, номер чего-то забытого, ритм собственного несбивающегося сердца в тишине. Это было всё, что у неё оставалось. Алёна поставила пустую чашку в раковину. Дни сливались в одно серое пятно, где единственными ориентирами были бутылка и одинокая кровать. Она перестала смотреть в окно, потому что там была жизнь, а её жизнь осталась там, в прошлом, в шагах Жени, которые больше не звучали в её коридоре. Она пыталась превозносить себя. Говорила себе, что сильнее слёз, что может подняться выше этой тонны грусти, что не будет вспоминать. Но прошлое не отпускало. Оно догоняло на лестничных пролётах, шептало в скрипе дверей, хватало за руку в толпе, когда ей казалось, что она видит знакомый красный цвет волос.«превозносить себя и быть повыше слёз,
и быть повыше тонны грусти,
не вспоминать о прошлом,
хотя оно в шагах на лестничных пролётах догоняет,
может даже за руку схватить,
ловить полёты поздних чаек,
и чтобы не сбегать из дома,
и чтоб закрыться хоть на долю.»
Важно! В конце данной не случайно повторяются два последних четверостишия из песни. Так нужно для атмосферы. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Она научилась ловить полёты поздних чаек за окном, цепляться взглядом за их кривые линии на фоне серого неба. Это удерживало её дома, не давало снова уйти в ночь с её мнимым утешением. Она закрывалась - не насовсем, а на долю. На долю часа, на долю утра. Дробя время на части, которые можно было пережить. Однажды вечером, не включая свет, Алёна села на пол в прихожей, спиной к двери. За окном сгущались сумерки. Грязь с её ботинок, принесённая с прошлой прогулки, давно высохла и осыпалась на пол. Она была одна. Совершенно и окончательно.«ты одинокий волк без стаи ложишься спать,
но время слишком очевидно и больше нет дороги вспять,
ты помни утро, кофе и свою квартиру,
и числа семьдесят девять тире двадцать пять.»
Она готовилась лечь спать, чтобы завтра снова встретить утро. Дороги назад к Жене не было. Это было очевидно, как тиканье часов в тишине. Оставалось только помнить. Помнить утро, даже если оно было сонным. Помнить вкус кофе, даже если он был горьким. Помнить свою квартиру - холодную, пустую, но свою. Она легла спать. Завтра будет новый день.
Пока нет отзывов.