Курс на Арктику

Красный уголок «Зари» находился в носовой части столовой для команды, отгороженный от общего зала тяжелой, тёмно-бордовой бархатной портьерой. Сегодня портьеру отдернули, и помещение шириной в два иллюминатора стало центром притяжения коллектива. Воздух здесь уже успел пропитаться запахом махорки и старой бумаги, тем самым волнующим запахом знаний и общего дела, который Аня любила с детства. Нет, махорку, конечно, не очень. Но уж слишком многие курили, от нее было никуда не деться. Она, Катя Сушкина и пожилой зоолог Лодва, которая, кстати, смолила немилосердно, все вчетвером с энтузиазмом, достойным великой научной кодификации, разбирали и систематизировали книги, брошюры, журналы. Ящики, привезённые из ленинградских библиотек и издательств, казались настоящей сокровищницей. Здесь были и тома классиков в потёртых переплётах — Толстой, Чехов, Горький; и аккуратные стопки новой советской прозы — Шолохов, Островский, Фадеев; и научно-популярные брошюры про Арктику, устройство мира, агротехнику; и даже немного технической литературы, справочники по радиоделу, корабельные уставы, руководства по метеонаблюдениям. Аня, взяв на себя каталоги, составляла список, её почерк был чёток и быстр. — Катя, «Как закалялась сталь» у нас в трёх экземплярах? — переспросила она, занося книгу в графу «Художественная, советская». — В трёх! И все уже зачитанные до дыр в прошлом рейсе, — весело отозвалась радистка, вытирая пыль с томика Джека Лондона. — Видно, народ требовал. — Это хорошо, — тихо сказала Мария Лодва, расставляя книги по полкам. — Значит, будут читать. Умнее станем все. И они действительно читали. Едва первые книги появились на ещё не до конца собранных стеллажах, как в красный уголок начали заглядывать люди. Сначала робко, из любопытства, потом с конкретными запросами. Спрашивали матросы и кочегары, молодые и не очень, ссутулившиеся от долгой работы в машинном отделении или с прямой, горделивой выправкой вахтенных. — Девчата, а когда книжки выдавать начнёте? — спросил молоденький матрос с загорелым, с грубыми чертами лицом. — Как каталогизацию закончим, — улыбнулась ему Аня. — Не на следующей неделе, надеюсь. За пару дней управимся. — А новые писатели есть? Про колхозы, про стройки? — Есть, обязательно будет список. — А по физике что-нибудь? Про электричество? — это интеллигентно интересовался подошедший моторист. — Попробуем найти, — кивала Катя, записывая запрос. Каждого нового посетителя организаторы встречали с неподдельной радостью. В читателях, как и предсказывал командир их рабочей ячейки доктор Никитин недостатка не было. Это наполняло Аню особым, тёплым чувством. Здесь, среди простых людей, жаждущих знаний, её идеалы обретали плоть. Она видела, как суровые лица смягчались, когда они брали в руки книгу, как загорались глаза. Это была та самая, настоящая общественная работа. Внезапно портьеру отодвинул кто-то крупный. В красный уголок вошёл высокий парень в тельняшке с засученными рукавами, пахнущий махоркой, потом, ветром и солью. Он окинул взглядом стеллажи, и его лицо расплылось в широкой, одобрительной улыбке. — Вот это дело! — громко, на всю комнату, заявил посетитель. — Очень вовремя! Будет с чем полтора, а то и два года скоротать! В уголке на секунду воцарилась тишина. Аня перестала писать. — Почему именно полтора-двагода? — спросила Катя, подняв брови. — А как же? — парень удивлённо посмотрел на неё, будто она спросила, почему вода мокрая. — Ну, если зазимуем… Мало ли что. Время потянется. Слово «зазимуем», произнесённое так легко и буднично, повисло в воздухе тяжёлым, холодным колоколом. На лицах присутствующих матросов, только что улыбавшихся, мгновенно появилась тень. Кто-то нервно кашлянул. — Типун тебе на язык, Витька! — рявкнул кто-то из угла, старый боцман с седыми висками. Голос его был сердитым, но в нём слышалась и тревога. — Тоже ещё прорицатель нашёлся! Каркать рано! — Чего каркать? — заступился парень, но уже не так уверенно, почувствовав всеобщее неодобрение. — Я ж просто… — Просто молчи лучше! — отрезал боцман. — Нам зимовать не придётся. «Заря» — корабль крепкий, льды пройдёт. Нечего дурных мыслей сеять. В уголке стало тихо и неловко. Весёлый шёпот и деловое оживление испарились, словно их и не было. Матрос Витька, сконфуженно почесав затылок, пробормотал: «Ладно, ладно…» — и быстро вышел, не взяв книги. Другие тоже стали расходиться, избегая смотреть друг другу в глаза. Суеверие и глубинный, животный страх перед заточением во льдах оказались сильнее любви к чтению. Это была та самая оборотная сторона экспедиционного романтизма, о которой Лисин говорил на собрании, но которую никто не хотел видеть в лицо. Когда толпа рассеялась, в уголок вошёл ещё один человек. Кочегар Киселев, мужчина лет сорока, с умным, усталым лицом и спокойными, внимательными глазами. Он не стал ничего спрашивать, а просто подошёл к столу с разложенными книгами и начал медленно, методично их просматривать. Он брал каждую, смотрел на корешок, на первые страницы, иногда кивал про себя. Процесс занял минут десять. Затем он поднял взгляд на Анну. — Маловато, товарищи, — сказал он просто, без упрёка, как констатируя факт. — Это я почти всё прочёл. Или подобное. Аня, всё ещё под впечатлением от предыдущей сцены, смотрела на него с интересом. — Вы… много читаете? — Когда время есть, в угольной яме не особо почитаешь, — усмехнулся Киселев. — Но в рейсах — да. Классику, науку. А тут в основном популярное да идеологическое. Широкому кругу, значит. А для узкого… — он махнул рукой. — В Мурманске библиотека пополнится, — поспешила утешить его Аня, вспомнив наставления начальства. — Там нам передадут ещё партию. — Обещали? — спросил Киселев с лёгким скепсисом. — Обещали, — твёрдо сказала Аня, хотя сама не была уверена. Киселев кивнул, поблагодарил и вышел. Его фигура, прямая и независимая, заставила Аню задуматься. Вот он, настоящий пролетарий, но с жаждой настоящего, сложного знания! Не просто отбывающий повинность, а мыслящий человек. Это открытие было и радостным, и немного неожиданным. Да что там говорить! У них на заимке, когда Аня была еще пионеркой, жила баба Маша. Та, выучившись читать совсем на склоне лет, на заре жизни так страстно полюбила чтение, что проводила все дни с книжкой в руке. Такая у человека нереализованная тяга к знаниям была. Работа подходила к концу. Солнце за окном клонилось к закату, окрашивая кают-компанию в золотистые тона. Аня отложила перо и потянулась, чувствуя приятную усталость в спине. Она машинально обвела взглядом комнату, и её взгляд непроизвольно упёрся в пустой дверной проём. За весь день Яков так и не заглянул в красный уголок. Не поинтересовался книгами, не подошёл, не спросил, как идёт работа. Ничего. Внезапно на Анну накатила волна необъяснимой, острой грусти. Совсем недавно, вчера, они так легко смеялись вместе, работая плечом к плечу, перебирая лук. А сегодня между ними будто выросла невидимая, но прочная стена. «Может, он занят? У него своя работа с самолётом», — пыталась она убедить себя. Но в глубине души шевелилось другое, обидное чувство: а что, если ей просто показалось? Что если эта ночная близость в твиндеке была просто минутной слабостью с его стороны, а теперь Яков, одумавшись, отдалился? Анна отвернулась к окну, чтобы Катя не увидела её расстроенного лица. За стеклом неслись уже знакомые, но от того не менее величественные воды Балтики. А где-то там, внизу, на нижней палубе, Яков, наверное, возится со своим «утёнком» и даже не вспоминает о ней. ——— Нижняя палуба, в районе кормовых трюмов, была совершенно другим миром. Сюда почти не доносился запах моря и свежей краски. Сегодня здесь властвовали другие ароматы: едкий аммиак, сладковато-прелый запах навоза, терпкий дух животных, смолёной пакли и свежеструганной древесины. Свет сюда пробивался тусклый, из решётчатых люков, и в его пыльных столбах кружились мошки. Именно здесь, в этом полумраке, Яков Штольман строил импровизированный загон. Ему и механику выдали грубые, неструганые доски, молотки, горсть гвоздей и краткие указания от старшего: «Точно по чертежу стайку. Чтобы не разбегались. И чтоб убирать удобно было». Работа была примитивной, грязной и бессмысленно утомительной. Яков прилаживал доску к переборке, придерживал её плечом, зажав гвоздь в зубах, и после бил молотком. Каждый удар отдавался в уже ноющую от неудобной позы спину. Рядом, за временной решёткой, десять поросят похрюкивали и толкались у корыта, а дальше, в полутьме, слышалось размеренное пережёвывание и мычание коров. Физический труд никогда не пугал Якова. Он умел и любил работать руками. Но сегодня каждый удар молотка был ударом по его собственному достоинству. Штольман чувствовал себя не инженером и пилотом, а дворником, подсобным рабочим, которого удалили с глаз долой. И он прекрасно понимал, почему. Потому что Лисин увидел в нём угрозу. Потому что он слишком открыто смотрел на Анну. И потому что он, Яков, не смог скрыть своё возмущение, когда тот коснулся её руки. Ревность, которую он испытывал, была не просто мужским чувством. Это было смесью отвращения, беспомощности и ярости. Штольман прокручивал в голове сцену у борта: изящный, уверенный в себе Лисин, склонившийся к Ане, его бархатный голос, полный фальшивой заботы: «Как переносите качку?» И её лицо — доверчивое, почти детское, чуть смущённое. Она не видела в этом игры. Для неё он был начальником, мудрым покровителем. А этот покровитель смотрел на неё, как на редкую, изысканную вещь, которую он уже мысленно поставил на полку в своей коллекции. «Гад, — мысленно выругался Яков, с силой вгоняя очередной гвоздь. — Мерзкий, расчётливый гад. Ей двадцать два. Она верит в дело, в идеалы, а он…» Он представил, как Лисин мог бы использовать свою власть. Как мог бы приглашать её «для отчёта» в свою каюту. Как мог бы давать ей особые задания, приближать к себе, изолируя от других. Как мог бы, в конце концов, надавить, используя её преданность делу или что-то ещё, чего Яков не знал. От этих мыслей его бросало в жар, и он с такой яростью ударил по гвоздю, что доска треснула посередине. Штольман отшвырнул молоток. Звук гулко отразился в металлическом трюме. Поросята встревоженно захрюкали. Что он мог сделать? Ни-че-го. Он был чужим на этом корабле. Временщиком. Его слово ничего не стоило против слова начальника экспедиции, будущего героя-полярника, уважаемого человека. Любой его протест, любое предостережение, обращённое к Ане, было бы истолковано как клевета, зависть иностранца или непрошеное вмешательство. Он только поставил бы её в неловкое положение, заставил бы выбирать между ним и начальством. А она выбрала бы начальство. Её дело, её долг, её вера были для неё важнее. От этой мысли стало невыносимо больно. Больше, чем от гвоздя, вогнанного в ладонь (а он уже умудрился ударить и по пальцам). Яков чувствовал себя в ловушке. Его чувства к ней, такие чистые и сильные, становились опасностью для неё самой. Если Лисин заметит их взаимный интерес, он найдёт способ устранить Якова, дискредитировать, выслать с первой же оказией. Или, что хуже, навредит Ане, чтобы доказать свою власть. Единственный выход, который видел его воспалённый, ревнивый ум, был жестоким по отношению к ним обоим. Дистанцироваться. Отдалиться. Разрушить ту хрупкую связь, что начала возникать. Пусть Анна подумает, что он грубый, неотесанный или просто не заинтересован. Пусть она обидится, разозлится, забудет. Это будет лучше, чем видеть, как она еще быстрее попадает в лапы к Лисину из-за него. И уж точно лучше, чем сойти с ума от бессилия здесь, в этом вонючем загоне. Штольман поднял молоток и с мертвенной, холодной решимостью продолжил работу. --- Вечер застал его на палубе. Яков вымылся ледяной водой из шланга, смывая с себя запах скота и опилок, и теперь стоял, кутаясь в бушлат, несмотря на относительно тёплый вечер. Он смотрел на багровую полосу заката, но не видел её красоты. Яков видел только необходимость закончить то, что начал. И тогда он увидел её. Аня вышла на палубу подышать после дня в библиотеке. Она была одна. Ветер трепал пряди её волос, выбившиеся из «корзиночки». Она выглядела уставшей, но сосредоточенной. Она обвела взглядом палубу, и её глаза нашли его. В тот момент, когда их взгляды встретились, у Якова внутри всё оборвалось. Он увидел в её глазах вопрос, лёгкую надежду, может быть, даже радость от встречи. Анна сделала неуверенный шаг в его сторону, и на её губах дрогнула зарождающаяся улыбка. Именно этого Штольман боялся больше всего. Именно этой надежды. Собрав всю свою волю в кулак, он резко, почти грубо, отвернулся. Сделал это нарочито, демонстративно, чтобы у неё не осталось сомнений. Он не видел, как угасла улыбка Ани, как лицо стало непроницаемым и холодным. Он только слышал, как его собственные шаги, гулкие и быстрые, понесли его прочь, в сторону жилой палубы, подальше от неё. Он не зашёл в каюту сразу. Прислонился к холодной переборке в пустом коридоре, сжав виски пальцами. В ушах стучала кровь. Яков ненавидел себя в эту секунду больше, чем когда-либо. Но он верил, что поступает правильно. Это была самая тяжелая посадка в его жизни — посадка на самое дно собственной души, чтобы не дать разбиться чему-то более ценному. В каюте механик Геннадий уже спал. Яков молча взобрался на свою верхнюю койку и лёг ничком, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла мылом и свежестью. Он лежал неподвижно, но внутри него бушевала буря из боли, горечи и проклятий, которые он обращал к самому себе и к безжалостным обстоятельствам, поставившим стену между ним и единственным человеком, который заставил его сердце биться так, как оно не билось никогда.