Курс на Арктику

Июльское ленинградское утро дышало в спину лёгкой прохладой, обещая к полудню щедрое, почти горячее тепло. Анна шла по тихой улочке в районе Васильевского острова быстрым, привычным шагом. Из-за чугунных решёток палисадников тянуло влажной землёй и свежей листвой, а с Невы доносился терпкий запах водорослей и смолёных канатов. Где-то высоко в кронах лип беззаботно перекликались птицы, и их щебет, такой безмятежный и городской, странным образом оттенял мысли Анны, которые уже давно улетели далеко на север. Она думала об Арктике. Не о той, что была в отчётах и на картах, а о той, что жила в ней самой — образной, почти осязаемой. Она представляла не ужас бескрайней стужи, а её величие. Тишину, нарушаемую только треском льда и воем ветра. Долгую, длящуюся месяцы темноту полярной ночи, в которой звёзды горят так ярко, что, кажется, можно дотронуться. А потом — ликующий, слепящий возврат солнца, когда всё вокруг заливается каким-то первозданным, чистым сиянием. В этих мыслях не было страха. Была твёрдая, спокойная уверенность в своих силах и помыслах. Анна знала, что крепкая. Её тело, выносливое с детства, закалённое сибирскими зимами, не подведёт. В школу, бывало, и при —50 градусах ходили. Она не замерзнет, не заболеет, не загрустит, все сделает, как нужно. Её ум, дисциплинированный и точный, обязательно найдёт опору в цифрах и формулах, когда вокруг не будет ничего, кроме хаотической мощи стихии. Анна сжимала рабочую папку с бумагами, и все ускоряла шаг. Ей очень нравилась эта романтика. Не книжная, приукрашенная автором ради художественной выразительности, а суровая и честная. Романтика преодоления. Там, среди льдов, не было места мелким интригам, двусмысленным взглядам, злым и непорядочным людям, тяжёлому грузу прошлого. Там были солнце, слепящий снег, синий лед, ветер, холод, работа и ясность цели. Экспедиция была для неё просто находкой. Анна была очень благодарна Кириллу Владимировичу, что выбрал ее и поверил в нее. Для Ани в том числе это был исход. Бегство от призраков к чистой, почти математической простоте бытия, где человек измеряется не происхождением, а делом, на которое способен. Где её прошлое — девочки Анны Мироновой из дома с белыми колоннами — окончательно замёрзнет и рассыплется в прах под напором настоящего — Анны Ивановой, советского метеоролога. Она свернула на более широкую улицу. Солнце уже полностью вышло из-за крыш, заливая асфальт золотом. Контраст был поразительным: здесь — тепло, пение птиц, запах оладушек из открытых окон; там, куда она держала путь в мыслях, — вечный холод, свист вьюги и гулкое безмолвие. И этот контраст не пугал, а лишь усиливал внутреннюю решимость. Аня шла из одного мира в другой, и второй был ей роднее. Подойдя к знакомому тяжелому подъезду здания Арктического института, она на секунду остановилась, запрокинув голову. Высокие окна отражали безоблачное июльское небо. Совсем иное небо ждало её впереди. Оно будет низким, свинцовым, близким. И оно будет её работой. Аня глубоко вздохнула, вобрав в себя последние глотки ленинградского лета, и решительно потянула на себя массивную дверь. Птичий щебет остался снаружи. Впереди был прохладный полумрак вестибюля, стук пишущих машинок и путь наверх, в кабинет Лисина, где начнётся последний, официальный отсчёт до отплытия. До её Севера. Лисин сидел, откинувшись в кресле, и созерцал карту. Уголки его губ были чуть приподняты. Всё шло как нужно. Экспедиция на «Заре» была не только ещё одним рейсом в амбициозной программе советского государства по освоению Севера. Это был его личный трамплин. Отто Юльевич Шмидт, идеолог и лицо Арктики, часто болел, его романтический запал начинал раздражать в верхах, где ценили в управленцах холодный расчёт, а не подвиг ради подвига. Нужен был новый человек. Прагматик, умеющий работать в системе и при этом имеющий полевой, героический опыт. Вернувшись с успешно завершённой зимовкой и расширенной станцией на острове Седой, Кирилл Владимирович получит не просто повышение. Он получит главную позицию в нарождающейся империи освоения Севера. Новенький пароход «Заря» вез не только оборудование и припасы. Он вез его будущее. Тихий стук в дверь вернул его к действительности. — Войдите. Дверь открылась беззвучно, и в кабинет вошла Анна. Лисин позволил себе несколько секунд просто смотреть на неё, не приглашая садиться. Его взгляд скользнул от аккуратных туфель до собранных в тугой пучок тёмно-русых волос. Кирилл Владимирович осматривал её, как коллекционер — новое, редкое приобретение. Светлое платье, простое, но отлично сидящее по фигуре, подчёркивало тонкую талию и прямые плечи. Лицо было спокойным, чуть усталым после недавней командировки. В её глазах — привычная ему глубина и сосредоточенность. Ценный актив. Очень ценный. — Анна, здравствуйте. Проходите, садитесь, — его голос зазвучал тёпло, почти отечески. — Как самочувствие? Не слишком ли вас утомила поездка в Гидрологический? Работали, наверное, сверхурочно. Кирилл Владимирович произнёс это с лёгкой, заботливой укоризной. Подтекст был ясен: она была ему дорога не только как специалист. Её утомление или нездоровье могли нарушить его планы. Анна должна была быть в форме — бодрая, ясноглазая, радующая его глаз и приносящая пользу делу. — Спасибо, Кирилл Владимирович, всё в порядке, — ответила Аня, занимая стул напротив. — Работа была интересной. Данные прошлых лет по течениям Карского моря оказались даже более ценными, чем мы думали. Я доложу начальнику отдела. — Прекрасно, — кивнул Лисин. — Вижу, вы уже полностью погружены в арктическую тему. Это хорошо. Потому что сегодня мы поговорим о деталях, которые касаются лично вас. Он открыл верхний ящик стола, достал папку. — Во-первых, финансовый вопрос. Всем участникам экспедиции, особенно научному составу, будет выделен дополнительный единовременный оклад. Цель — приобретение всего необходимого: от тёплой одежды и обуви до личных вещей, книг, канцелярии. — Кирилл Владимирович посмотрел на Аню пристально. — Я настоятельно рекомендую вам подойти к этому со всей серьёзностью, Анна. Берите с собой всё, что может пригодиться. Исходите из расчёта на два года. Аня слегка приподняла брови. — Два года? Но план экспедиции рассчитан на год с учётом зимовки. — План — это одно, а реальность Арктики — другое, — мягко, но твёрдо парировал Лисин. — «Заря» — пароход крепкий, но не ледокол. Льды могут задержать. Может потребоваться вторая зимовка уже на самой станции на острове Седой. Мы, советские полярники, должны быть готовы ко всему. Вы же не хотите через год тосковать по отсутствию книг или штопать окончательно прохудившуюся пару носков? — Лисин улыбнулся, давая понять, что шутит, но лишь отчасти. — Отнеситесь к этому как к заботе государства о вас. Вы — наш ценный кадр, и мы хотим, чтобы вы чувствовали себя уверенно в любых условиях. Аня кивнула, мысленно уже составляя список. Два года… Мысль была пугающей и в то же время странно успокаивающей. Такой срок окончательно стирал прошлое. Оно отодвигалось на безопасную, неразличимую дистанцию. — Во-вторых, и это главное, — Лисин отодвинул финансовую справку и положил перед ней другой лист — список, напечатанный на машинке. — Мне нужна ваша помощь как бывшего профорга метеорологического института. Ваш уникальный статус. Аня взяла список. Это были фамилии, имена, отчества, курс, специальность. Студенты и младшие лаборанты. — Практиканты и младший научный персонал для «Зари», — пояснил Лисин. — В основном, как видите, из вашего института. Вы только что выпустились, но ещё свежи в памяти эпизоды студенческой жизни и преподавательской кухни. Более того, я знаю, что на старших курсах вы были активно вовлечены в комсомольскую работу. Вы знаете этих людей. Не по бумажкам, а в лицо. Знаете, кто способен, а кто просто рвётся за романтикой. Знаете, кто надёжен, а кто может подвести в критический момент. Он сложил руки на столе. — Ваша задача: отобрать из этого списка двадцать самых толковых, перспективных и, что немаловажно, психологически устойчивых. Тех, с кем можно будет не просто работать, а жить бок о бок в тесных кубриках год, а может, и два. Опирайтесь на личное знание. Ваше мнение будет решающим. Аня просматривала список. Вот фамилии, лица всплывали в памяти: старательная, но вечно сомневающаяся Екатерина Стрельникова с гидрологии; бойкий, амбициозный и немного хвастливый Сергей Томских, участник олимпиад по радиоделу. Это была реальная, осязаемая задача и важное поручение. Доверие, которое льстило и обязывало одновременно. — Я сделаю это, Кирилл Владимирович, — сказала Анна твёрдо, поднимая на него глаза. — И постараюсь никого не упустить. — Не сомневаюсь, — одобрительно кивнул Лисин. — И это приводит меня к третьему пункту. Вашим новым обязанностям на борту. Он откинулся в кресле, его взгляд стал проникновенным. — Вы, Анна, будете не просто старшим метеорологом. Я хочу возложить на вас ещё одну важнейшую миссию. Воспитательную и партийно-массовую работу среди молодёжи экспедиции. Аня чуть замерла. Это было неожиданно. — Не удивляйтесь, — продолжил Лисин, как бы читая её мысли. — Я давно за вами наблюдаю. У вас есть редкий дар — видеть людей. Понимать, что у них на душе. Вы умеете слушать и, что важнее, вам доверяют. В условиях изоляции, в экстремальной ситуации, молодёжи нужен не просто надзирающий парторг, а старший товарищ, мягкий и нравственный. Человек, который и сам молод, но уже имеет авторитет учёного. Который может и объяснить сложную задачу, и поддержать в минуту тоски, и направить энергию в правильное русло. Вы, Анна, идеально подходите на эту роль. Кирилл Владимирович говорил убедительно, искренне. Для Ани эти слова были бальзамом. Её не воспринимали как девчонку или как начинающего специалиста. Её видели как личность, как профессионала, чьи человеческие качества ценят и в которых нуждаются. Это было признание, которого она жаждала. Знак того, что советская система приняла её, доверяет ей. Анна наивно и не подозревала, что её главная тайна, документы в картонном конверте, уже не лежат на дне ящика, а находятся в сейфе за спиной этого человека, который сейчас с таким теплом на неё смотрит. Анна хотела в экспедицию, чтобы работать, чтобы раствориться в деле. И ей давали такую возможность — с лихвой. — Я… я не знаю, справлюсь ли с такой ответственностью, — сказала она, но в её голосе звучала не неуверенность, а принятие этой ответственности. — Справитесь, — без тени сомнения заключил Лисин. — Я в вас верю. В людях, подобных нам, я не ошибаюсь. Он встал, медленно обходя стол. Подошёл к карте, висевшей на стене. — Подойдите, Анна. Посмотрим на наш путь ещё раз. Остров Седой… вот он. Точка приложения наших сил. Аня встала и подошла к карте, остановившись в полушаге от неё. Лисин жестом пригласил её ближе. Когда она сделала шаг, он сам приблизился, оказавшись чуть сзади и сбоку от неё. Его палец лег на карту, обводя контуры побережья. — Здесь, на северном берегу, уже стоит старая избушка зимовщиков. Наша задача — доставить и собрать два новых дома, расширить станцию, установить более мощное оборудование. Ваша метеоплощадка будет вот здесь… Кирилл Владимирович говорил о ветрах, течениях, льдах. Но его внимание было приковано не к карте. Он следил за её профилем, за длинной линией шеи, открытой собранными волосами, за легким вздрагиванием ресниц, когда она что-то обдумывала. Запах Анны — чистый, простой, без парфюма — щекотал ему ноздри. Плавно, как бы продолжая жест объяснения, он опустил руку со стены и небрежно, почти случайно положил ладонь на спинку стула, на который она села минуту назад. Его пальцы оказались в сантиметрах от её плеча, почти касаясь рукава платья. Аня замерла. Не резко, не со страхом. Она просто перестала двигаться, будто превратилась в статую. Её спина выпрямилась еще больше, плечи отведены назад. В её позе не было испуга — было лёгкое, холодное недоумение и абсолютная, отстранённая собранность, как у зверя, уловившего посторонний звук в лесу. Анна не отпрянула, не обернулась. Она просто остановилась, дав понять своим всем существом, что это вторжение в её личное пространство — отметено, не принято к сведению, отодвинуто барьером. Лисин уловил эту реакцию мгновенно. Внутри него вспыхнула короткая, яростная досада. Неужели она так и не понимает? Не чувствует его интереса, его покровительства, его планов? Но тут же досаду сменило восхищение. Какая выдержка! Какое достоинство! Не истерика, не кокетливое отведение глаз, а молчаливая, непреодолимая стена. Именно такой Кирилл Владимирович и хотел её видеть. Сильной, чистой, неприступной. Жена, будущая хозяйка его нового, высокого положения, должна быть именно такой — не легкомысленной кокеткой, а приличным, гордым, безупречным во всех отношениях человеком. Такой бриллиант требовал долгой, дорогой и тщательной огранки, но и сиять будет потом ослепительно. Лисин, не меняя интонации, продолжал рассказывать о грузоподъёмности «Зари», о дополнительных запасах угля для ледокола, будто ничего не произошло, и так же естественно отвёл руку от стула, вернув её к карте. — …поэтому расчёт дрейфа, которым вы так блестяще владеете, будет очень полезен, — закончил Лисин. — Ну что, вопросы есть? Аня медленно повернула к нему лицо. Её выражение было абсолютно спокойным, рабочим. — Пока нет, Кирилл Владимирович. Списки я изучу, встречусь с ребятами и предоставлю кандидатуры к концу недели. — Отлично, — он вернулся за свой стол, снова принимая позу начальника. — Тогда не задерживаю. И, Анна… ещё раз. Позаботьтесь о себе основательно. Вы нам очень нужны. — Спасибо, — кивнула она и вышла из кабинета, закрыв дверь беззвучно. Лисин остался один. Он вспомнил ее запах. Уголки его губ снова поползли вверх, но в глазах не было тепла. Была холодная, хищная уверенность. «Ничего, моя чистая, недоступная, одинокая Анна, — думал он. — Сейчас ты отстраняешься. На корабле, в тысячах миль от большой земли, в ледовом плену, где я буду твоим начальником, покровителем и хранителем твоей страшной тайны… там эти барьеры растают. Ты сама потянешься к теплу и защите. И найдёшь их только во мне. Всё ещё впереди». Лисин потянулся к внутреннему телефону. Пора было вызвать следующего подчинённого. Дело, большое и важное, ждать не могло. Партия в него верила. Выйдя от Лисина, Аня сделала глубокий вдох, стараясь сбросить невидимую напряжённость. Она свернула в длинный, слабо освещённый коридор — и тут же столкнулась с чем-то тёплым и мягким, рассыпав по полу несколько листов из высокой пачки накладных. — Ой, простите! — раздался растерянный, добродушный голос. Перед ней, суетливо пытаясь поднять бумаги, стоял Антон Андреевич Коробейников. Лет тридцати пяти, усатый, с округлыми, добрыми чертами лица и умными, но сейчас усталыми глазами. Он был одет в аккуратный, но явно потрёпанный бесконечными разъездами костюм. Увидев Аню, его лицо моментально расплылось в искренней, широкой улыбке. — Анна! Это вы! Какая удача, а я уже думал, все разбежались по складам, и остался я один в этой бумажной пустыне! — Давайте я вам помогу, Антон Андреевич, — Аня быстро наклонилась, собирая листы. — Не стоит, я сам… Эх, — он махнул рукой, смирившись. — Спасибо. С ума сойти можно: список на список, накладная на накладную. От гвоздей до аммонала! Будто весь Ленинград для «Зари» разбираю по винтику. — Аммонал? — удивилась Аня. — взрывать будем? — А то, уважаемая Анна Ивановна, взрывать будем лед, где-то нужно будет к полынье пробраться, где-то пресной воды добыть. Взрывчатка первейшая вещь! Много сил нам сэкономит. Он принял от неё бумаги, с трудом удерживая непослушную кипу. — Вы к Лисину? По поводу экспедиции? — Да, — кивнула Аня. — Получила новые задачи. — Задачи — это хорошо, — Коробейников вздохнул, но в его глазах светилась радость. — У меня тоже задача — семья моя едет со мной. Жена, Софья. Медсестра. И… — он понизил голос, с трудом сдерживая гордость, — у нас будет ребёнок. Через четыре месяца. На острове, видимо, и родим. Аня широко раскрыла глаза. — Антон Андреевич, это же… А это не опасно? — Врачи подумали и разрешили, срок ещё небольшой, пятый месяц, — он быстро закивал, словно убеждая и себя. — В экспедиции хороший доктор. А иначе — разлука на несколько лет. Мы с Софьюшкой… мы к разлуке не готовы. Лучше уж вместе, через все льды. Мы уже все для ребёночка собрали. Одних пеленок сорок штук нашили! В его голосе слышалась трогательная, мужская нежность и та самая тревога, которую он старался скрыть за суетой. Аня почувствовала неожиданный прилив тепла. Это было так просто и по-человечески. — Поздравляю вас, — сказала она мягко. — Я обязательно буду помогать. Где словом, где делом. — Спасибо, — Коробейников просиял ещё больше. — Слушайте, Анна, раз уж наши пути пересеклись… Выручите? Мне на склад №3, нужно принять партию меховых спальников, тёплого обмундирования, текстиля. И заодно ваши ящики с метеооборудованием проверить — они там же. Сделаем дело, а потом пирогом домашним, от Софьи, угощу! Она печёт — за уши не оттащишь! Предложение было таким простым, дружеским и лишённым любого подтекста, что Аня согласилась без раздумий. — Конечно, с удовольствием помогу. С Коробейниковым ей было легко. Он не испепелял взглядом, как Лисин, и не смотрел с томной грустью, как некоторые другие. Антон Андреевич видел в ней коллегу, умного и надежного человека. Его тихая, ни к чему не обязывающая дружеская симпатия была приятна и безопасна. Она чувствовала себя просто Аней — и это было бесценно. Портовый склад №3 был похож на кафедральный собор советской промышленности: высокие своды, пропитанные смолой и пылью, переплетение стальных балок, и стройные колонны ящиков, уходящие в полумрак. Воздух пах старым деревом, морской солью, пылью и вечной прохладой, тянущейся от близкой воды. Полосы солнечного света, пробивавшиеся сквозь запыленные окна под самой крышей, резали темноту, выхватывая из небытия клубящуюся взвесь пылинок и напряжённые фигуры снующих людей. Именно в одну из таких полос света и угодила группа грузчиков, с трудом несущих несколько ящиков, маркированных чёткой латинской вязью и красной надписью «ОСТОРОЖНО! ХРУПКОЕ!». Рядом, в тени, стоял владелец груза. Яков Штольман стоял, скрестив на груди руки, и всё его тело было струной готовой лопнуть от напряжения. Он был одет в простые, но качественные рабочие брюки и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывавшими сильные, жилистые предплечья. Его стать — широкая грудная клетка, прямая спина, уверенная посадка головы — выдавала в нём человека действия, привыкшего к физическому труду и открытым пространствам. Но сейчас каждое его движение было сжатой пружиной. Его лицо, с резкими, необычно красивыми чертами — высокими скулами, решительным подбородком, прямым носом — было напряженным и сердитым. Глаза, серо-голубого цвета, неотрывно следили за каждым шагом грузчиков. Когда один из ящиков качнулся, он не выдержал: — Easy! Careful, for God's sake! — вырвалось у него по-английски, голос резкий, отточенный. Затем он перешёл на русский, и его речь обрела неожиданную, певучую теплоту, окрашенную мягким, но заметным акцентом: — Осторожнее, товарищи грузчики! Это же ценное! Чуть левее поддерживайте дно! Штольман был на взводе. Эти ящики были его детищем, плодом долгих месяцев борьбы, переговоров, надежд. В них лежала не просто техника, а его честное слово, данное в ледяной пустыне, и его мост обратно к самолету. — Эй, эй, постойте! — раздался позади него озабоченный, но твёрдый голос Коробейникова. Завхоз, пыхтя, поспевал вперёд, размахивая папкой. — Товарищ Штольман, ну что же вы один, меня не дождались? Я ж с этими хлопцами управляться умею! Нельзя грузить без завхоза! Яков обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение. — Время, Антон Андреевич. Вы на полтора часа опоздали! Именно в этот момент из-за спины завхоза осторожно вышла Аня. Она ещё не разглядела мужчину в тени, её внимание привлекла суета. Но затем взгляд скользнул по фигуре, замершей в напряжённой позе. Она увидела широкие плечи, отчётливый силуэт в луче света, резкий, волевой профиль с тенью длинных ресниц на щеке. В её сознании мелькнула простая, девичья мысль: он очень красив. Красив этой странной, европейской, одухотворённой внутренней энергией и красотой. Это был мимолётный, чисто эстетический интерес, клочок нормальности в её закованном в броню мире. Коробейников, уладив наконец с грузчиками, обернулся к ней, запыхавшийся, но довольный. — Анна, позвольте представить коллегу. Яков Штольман, наш американский специалист, инженер-пилот. Товарищ Штольман, это Иванова Анна, наш метеоролог, нужный и важный член экспедиции. Яков, облегчённо выдохнув, повернулся, чтобы просто кивнуть незнакомке. И все вокруг взорвалось тишиной. Замерло. Их взгляды встретились. Для Якова мир сузился до лица девушки. Высокий, чистый лоб. Широко расставленные глаза цвета зимнего неба над Аляской — те самые! — в которых сейчас читалось лёгкое любопытство и привычная сдержанность. Прямой нос, мягкая, но упрямая линия губ. Это была она. Та самая девушка с площади, призрак, преследовавший его сны. Шок, восторг, неверие смешались в нём в единый удар по сердцу. Штольман замер, не в силах вымолвить слово. Аня же почувствовала лишь странное смутное узнавание. Где-то она уже видела это лицо, этот пронзительный, открытый взгляд. Но память, забитая заботами прошлого года, не выдавала ответа. Встреча у Зимнего длилась недолго и была для неё лишь частью забот того дня. Пристальный, почти исследующий взгляд Якова Штольмана заставил её собраться, внутренне выпрямиться. Но странным образом он не вызвал привычной настороженности. В его глазах не было расчета Лисина. Было что-то иное — мужское потрясение, чистое, почти благоговейное. Яков, наконец, опомнился. Он сделал шаг вперёд, и кажется, весь склад осветился его внезапной, ошеломляющей американской улыбкой. — Простите за нервность, — сказал он, и его русский зазвучал ещё теплее, обращаясь уже конкретно к ней. — Вы… очень вовремя. Спасибо. Моё сердце, честное слово, осталось бы в этих ящиках. Он протянул руку. Аня, после секундной паузы, приняла рукопожатие. Его ладонь была тёплой, сильной, с шершавыми мозолями. Рукопожатие затянулось на лишнюю долю секунды — неловко, но не навязчиво. — Оборудование важно для всех, товарищ Штольман — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал сухо и по-деловому, отводя глаза. — Антон Андреевич все сделает как надо. Ведь груз надо не только поднять, его нужно тщательно закрепить. — А вот это очень важно! — закивал Коробейников. Волна может быть нешуточная. — Вы очень хорошо говорите по-русски, — заметила Аня, пристально вглядываясь в лицо Якова. — А у Якова Платоновича мама русская, жила в Польше. Представляешь, Аня?! — просиял Коробейников. Штольман кивнул. Но затем Анне нужно было проверить свои ящики. Она подняла взгляд, чтобы дать указание грузчикам, и снова поймала взгляд нового знакомого. Он смотрел не на работу, не на ящики. Яков Штольман смотрел на неё. С таким открытым, живым интересом и теплотой, что у неё внутри всё перевернулось. Это был взгляд не начальника, не поклонника. Это был взгляд равного, который в странной, незнакомой стране вдруг увидел родственную душу. Взгляд, в котором читалось: «И ты здесь. И ты такая же». От этого незнакомого признания у неё перехватило дыхание. Аня резко, первой, отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается предательское тепло. Работа закипела. Коробейников суетился со списками, а Яков, будто притянутый невидимой нитью, оказался рядом с Аней, которая вскрывала ящик с аккуратными деревянными футлярами. — Позвольте помочь, — предложил Штольман, и без лишних слов взял тяжёлый футляр, бережно поставив его на верстак. — Спасибо, товарищ Штольман, — кивнула Аня, снимая крышку. Внутри на бархатном ложе лежал сложный латунный прибор с циферблатами и отвесом. — Красота, — не удержался Яков, по-американски свистнув. — Это… теодолит? — Астролябия-теодолит системы Гюйгенса, — поправила Аня, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, профессиональная гордость. — Для точной геодезической привязки метеоплощадки и вычисления координат дрейфа льдин. Ваш самолёт, наверное, тоже будет помогать нам с аэрофотосъёмкой для карт? — Именно так, — оживился Яков. — Только не мой. Мой застрял во льдах и ему требуется, ремонт. На пароходе у нас еще один маленький самолет, советского производства. У меня в ящиках как раз фотоаппаратура для съёмки ледовой обстановки. Но ваш прибор… он же требует звёзд? В полярную ночь? А если сильный снегопад? — И в полярную ночь бывают окна ясной погоды, — парировала Аня, проводя пальцем по градусной шкале. — А ещё — лунные и маршрутные съёмки. Главное — знать поправку на рефракцию в морозном воздухе. Ваши аэрофотоснимки дадут нам масштаб, а это — точку отсчёта. — Понимаю. Основа основ, — серьёзно кивнул Яков. Его взгляд скользнул к другому ящику, откуда Аня достала странный предмет, похожий на несколько скреплённых линеек с подвижным угольником. — А это что? Инструмент для черчения карт? — Это снегомер, — улыбнулась Аня, и это преобразило её строгое лицо, сделав его на мгновение совсем юным, наивным и одухотворённым. — Простейшая, но самая надёжная вещь. Вот так втыкается в снег, — она показала движение, — и по делениям считывается толщина покрова, его плотность. От этого зависит всё: и нагрузка на лёд для вашего самолёта, и прогноз паводков на станции весной. — Гениально в своей простоте, — восхищённо сказал Яков. — У нас на Аляске охотники так палкой протыкают. А у вас — точная наука. — Наука и есть, — согласилась Аня, уже менее сдержанно. — Вот, смотрите, психрометр Ассмана. Два термометра, один сухой, один влажный, в защитном кожухе. Крутите вот эту грушу, создаётся поток воздуха… и по разнице температур вычисляется абсолютная и относительная влажность. От неё — и туманы, и иней на ваших карбюраторах. — О! — воскликнул Яков, будто нашёл родственную душу. — Значит, ваши данные могут предсказать мне обледенение? Это бесценно! У меня как раз для этого отдельная система подогрева… Они погрузились в разговор, забыв о складе, о Коробейникове, о времени. Яков рассказывал о проблемах сварных швов на морозе, Аня — о кристаллографии льда и как по форме снежинки можно определить высоту облаков. Это был разговор двух умов — быстрый, точный, взаимно обогащающий. Яков сиял, его жесты стали широкими, глаза смеялись. Аня постепенно оттаивала, её речь теряла сухость, наполняясь лёгкостью и даже самоиронией, когда она призналась, что её первый самодельный флюгер из консервной банки с треском провалил все испытания. Коробейников наблюдал за ними, сверяя списки, и на его усталом лице появилась добрая, немного грустная улыбка. Он всё понимал. Видел, как два одиноких, ярких магнитных поля, наконец, нашли друг друга в этом хаосе дерева и стали. Он не ревновал. Ему было скорее светло от этой картины. Работа была закончена. Склад опустел. Яков, всё ещё пребывая в состоянии восторженного изумления от того, что его «призрак» оказался не только реальным, но и его коллегой по экспедиции, набрался смелости. — Анна, Антон Андреевич, — обратился он, и его голос звучал искренне и горячо. — Не зайдёте ли в столовую рядом? Выпьем чаю, обсудим… детали плавания. Мне ещё столько узнать нужно! Его предложение висело в воздухе, наполненное надеждой. Аня посмотрела на американского пилота, на его открытое, ожидающее лицо. И в этот момент в памяти чётко, как удар колокола, прозвучали слова Лисина о доверии, о списках, о её новом статусе. Вспомнилось её железное правило — дистанция. Её мир был сложен, опасен, в нём не было места спонтанному чаепитию с красивым иностранцем, каким бы родственным он ни казался. Аня мягко, но непреложно покачала головой. — Спасибо, но у меня срочная работа. Нужно отбирать добровольцев. — Она с сожалением увидела, как свет в его глазах чуть померк, как Штольман старался скрыть разочарование лёгким кивком. — До свидания, товарищ Штольман. Удачи с погрузкой. Повернувшись, она пошла к выходу, чувствуя его взгляд у себя на спине. И, уже у двери, не удержалась — обернулась. Яков стоял, смотрел ей вслед, а потом, поймав её взгляд, снова улыбнулся — уже не такой ослепительной, но тёплой, понимающей улыбкой — и с живым энтузиазмом принялся что-то объяснять Коробейникову, энергично жестикулируя. Аня вышла на солнце. Портовый грохот обрушился на неё, но она его не слышала. Щёки её горели. Под строгим воротничком платья бешено колотилось сердце, выстукивая странный, сладкий и пугающий ритм. Риск и предчувствие сплелись внутри в тугой, болезненный узел. Она шла, не видя пути, и в ушах звенела тишина.