Двое в комнате не считая медведя

      Бокал дорогого вина переливался всеми оттенками красного в искусственном свете по истине огромного бункера, а рука, его сжимавшая, будто бы прилагала слишком много усилий для удержания стеклянного сосуда неподвижным.       Статный эльф сидел на своём троне, в своём бункере, пил несомненно лучшее вино из своих запасов и не мог выбросить из головы своего врага, который сейчас мирно посапывал на чужом дорогом диване. И единственное, что принадлежало полукровке, — это чёртов обгоревший и повидавший многое плюшевый медведь, которого несомненно уже давно взрослый мироходец обнимал словно самое дорогое в его жизни сокровище.       Тадмавриэль никому не признается, да и некому на самом деле, что по-настоящему испугался, когда Лололошка, видимо уже окончательно сойдя с ума, будто откатился в развитии до пятилетнего возраста.       И решение вырубить полукровку магией и унести к себе точно было не побегом от незнания, как дальше поступить, а стратегическим решением, ведь в любой момент могли объявиться эти псы из организации и лишить великого Отца Очищения последней более-менее живой игрушки. Хотя сомнения по поводу умственного недуга у спящего возникали за эти часы не раз и не два. Так и не сделав даже одного глотка, Тадмавриэль отставил бокал и решил поискать что-нибудь в своей обширной библиотеке. Всё же когда-то от скуки он приобрёл несколько десятков книг про всякие недуги, коими болели букашки, когда их крошечные мозги не выдерживали всех тягот жизни.       Чтение подобного забавляло, ведь оказалось, что смертные настолько ничтожны, что даже их психика часто действует против них.       Когда эльф проходил мимо злосчастного дивана, он невольно бросил взгляд на спящего парня. Самые страшные раны Тадмавриэль, пересилив себя, всё-таки перевязал, но только чтобы мироходец не откинулся на этом самом диване от кровотечения или какой-нибудь заразы. Тихо цокнув, Отец всё же прошел мимо, и если сделал он это тише, чем обычно, то точно не для того, чтобы не разбудить парня.       Библиотека представляла из себя поистине неописуемое зрелище. Но такой эльф, как Тадмавриэль, и не мог позволить себе меньшего. Полки с теми самыми книгами по психологии будто бы уже успели запылиться, хотя это невозможно, ведь на книгах были наложены несколько заклинаний для их долголетия.       Отец точно помнил, что в психологии очень многое первым упоминал Фрейд, и решил попытать удачу, начав именно с его трудов. Спустя продолжительное время по библиотеке раздался смех. — Серьёзно? Лололошка-Лололошка, не думал, что твой побег от ответственности зайдёт так далёко. Вернуться в детство, которое даже не помнишь... Как же это жалко.       Что ж, Тадмавриэль узнал то, что хотел, а книга, открытая на странице с выделенным словом «Регрессия», была оставлена одиноко лежать на столе в библиотеке. Теперь целью эльфа стало определение степени регрессии, в которой находится его травмированный мироходец, и попытаться использовать это в своих целях.       Правда, было неизвестно, проснётся ли Лололошка всё ещё находясь в эпизоде, в относительно нормальном состоянии или вообще снова впадёт в свой излюбленный своеобразный транс, в котором он находился несколько дней после смерти Вальдхара.       Натянув на лицо максимально дружелюбную улыбку, хотя это больше походило на оскал хищного зверя, Тадмавриэль подошёл и навис над спящим мироходцем. Тот смешно хмурился во сне и, свернувшись калачиком, всё так же обнимал игрушку, которая у эльфа вызывала только отвращение. — Лололошка, пора вставать. Глаза Тадмавриэля победно сверкнули, когда, медленно пробуждаясь, Лололошка сел на диване, не выпуская из рук плюшевого медведя, и кулаком неловко протёр глаза в невинном детском жесте.       Как и предполагал эльф, мироходец всё ещё был в эпизоде, и, судя по жестам, регрессировал он знатно так назад. Что ж, для Отца же лучше, ведь чем младше это состояние полукровки, тем легче будет им манипулировать и развлекать себя, а как только он придёт в себя, будет таким прекрасным зрелищем его болезненное осознание того, что именно он делал и кто видел его в столь плачевном состоянии.       Лололошка наконец-то протёр глаза и посмотрел на того, кто его разбудил. В глазах мелькнули остатки «взрослой» ненависти, но почти сразу они деградировали до примитивного страха и непонимания. Широко раскрытые глаза и поджатые губы и правда делали черты лица полукровки более детскими, хотя, наверное, тут сыграла свою роль и эльфийская часть мироходца, ведь Тадмавриэль помнил, что заподозрил дружка своего сына в нечистоте крови ещё до того, как увидел его в эльфийской академии лично, — ведь, будучи человеком, он не мог выглядеть настолько молодо и при этом уже жить вдали от семьи.       Эльфу доставляло немало удовольствия то, как Лололошка пытается подобрать слова и сказать хоть что-то, но подсознательная неприязнь к Тадмавриэлю превратилась в детский страх перед взрослым, и непонимание первопричины этого страха заставляло самого парня замереть и ожидать того, что с ним будут делать. — Лололошка, не молчи, это невежливо.       Тадмавриэль добавил голосу нотку строгости и некоего разочарования, чтобы с удовольствием наблюдать, как паника расцвела на чужом лице, зрачки задрожали, а руки сильнее сжали плюшевую игрушку. И правда, как ребёнок.       Эльфу осталось только узнать, насколько сильно регрессия повлияла на мироходца, и успеть до конца эпизода сделать максимум усилий, чтобы по пришествии в себя Лололошка хотел удавиться от стыда.       Наконец-то Лололошка тихим голоском осмелился произнести слова, от которых Тадмавриэль невольно расплылся в ехидной улыбочке. — Простите... я не хотел вас расстраивать.       Что ж, теперь настал черед позадавать нужные эльфу вопросы и выяснить наконец-то, насколько далеко его игры могут зайти. Хотя всё же что-то неприятное глубоко внутри вызывал этот покорный вид мироходца.       Возможно, он сейчас слишком сильно напоминал эльфу собственного сына, который тоже, будучи ребенком, извинялся за все подряд после смерти матери, пытаясь не раздражать отца лишний раз. — Скажи мне, Лололошка, ты помнишь, кто ты? Или кто я? И где мы находимся?       Лололошка замер, и взгляд его стал будто стеклянным. Состояние, в котором он находился, заставляло менять и упрощать факты из памяти, а что-то и вовсе блокировать.       Тадмавриэль невольно посмеялся с этого: даже собственная психика мучила мироходца тем, что он так не любил, — потерей воспоминаний. И всё же, пусть и всё с таким же туманным взглядом, полукровка дрожащим голосом начал вспоминать, ну или в его случае пытаться не сойти с ума от настоящих воспоминаний, упрощая их для детского сознания. — Я Лололошка... Вы — отец моего друга Эграссы... Мы в Архее и... и я виноват. Из-за меня ушли все друзья, и из-за меня ушёл Эграссель, и вы злитесь на меня за это, ведь это моя вина, и мне страшно, и... и... и я один, но я не хочу быть один. Ещё в самом начале своего монолога парень начал заикаться, а глаза наполнились слезами. Пока он пытался говорить складно, эльф, стоящий напротив, вовсю ликовал внутри. Что может быть лучше, чем букашка, утонувшая в вине и при этом видящая в Отце единственную фигуру взрослого, на которого ему придётся положиться.       К концу своей исповеди Лололошка натурально ревел, поджав ноги и уткнувшись мокрым лицом в колени, всё так же сильно прижимая к себе мягкую игрушку. Вина за взрослые поступки оказалась непосильной ношей для детского сознания в эпизоде.       Теперь Тадмавриэлю оставалось максимально аккуратно сделать так, чтобы мироходец доверился ему полностью и был послушной букашкой, готовой на всё, лишь бы его только по головке погладили, что будет легко, ведь и в нормальном состоянии у Лололошки словно была зависимость от похвалы и признания, и сейчас, судя по всему, это должно было возвестись в абсолют.       Эльф медленно протягивает руку и ладонью касается чужой макушки. Лололошка вздрагивает и сжимается сильнее, погрязнув в своей вине и самобичевании. Смотреть на чужие слёзы Отцу было, конечно, приятно, но его план заключался в несколько другом. — Тихо, посмотри на меня, Лололошка. Я уже не злюсь на тебя. Ну же, ты же хочешь узнать, как ты можешь искупить вину?       Всхлипывания становятся тише, и мироходец поднимает заплаканные красные глаза, а потом, шмыгнув, кивает. Тадмавриэль второй рукой убирает сбившиеся пряди волос полукровки за чуть заострённое ухо и натянуто улыбается. Слёзы всё еще блестели в чужих распахнутых глазах, и на мгновение эльфу даже захотелось попробовать их на вкус. — После смерти Эграссы мне так одиноко, однако ты можешь скрасить моё одиночество. Ну так что, будешь хорошим мальчиком и слушаться Отца?