Самый сладкий грех

Уилл стал тем единственным, кто выдержал его взгляд, а потом Майк ещё и разглядел в его глазах любопытный блеск, что переключило его с одной экстремальной программы на другую. Тихий шелест ткани, падающей на пол, был самым громким звуком в церкви. Сутана лежала у его ног черным скомканным пятном, и Майк стоял перед ним только в черных, простых брюках. Он видел, как Уилл смотрит на него – широко раскрытыми, оливковыми в полумгле глазами, полными изумления. Взгляд скользил по худощавому торсу, по угловатым плечам, острым ключицам и шее. Он не был крепок, но имел стройное, жилистое тело с правильными пропорциями. «Майк». Он попросил называть его по имени, и тот сделал это. — Твои брюки и белье, — сказал преподобный, и его голос звучал непривычно ласково для его собственных ушей. Он боялся спугнуть парня. — Белье? — Да. Уилл помедлил, но не стал спорить. Он сделал это сам. С испугом в глазах. Но покорно. Майк помог ему, когда ткань застряла на лодыжках, его пальцы коснулись голой, горячей кожи, и Уилл вздрогнул. Он снова уселся на холодный стол, обнаженный снизу, в одной белой льняной рубашке, которая была ему длинноватой и прикрывала бедра. Это делало его невероятно соблазнительным. Его стройные, бледные ноги, мясистые бедра, острые колени – все теперь было в открытом доступе. Они содрогались от холода и волнения. Майк видел, как мурашки бегут по его коже. Он стоял перед ним, все еще в брюках, чувствуя, как его собственное тело отвечает на эту картину возбуждением. Преподобный шустро расстегнул ширинку, освобождая себя от стягивающей ткани. Майк почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Все его циничные рассуждения о Боге, его маска – она треснула и рассыпалась в прах под взглядом этого мальчика. Ему уже не было страшно, что его отлучат или наложат анафему за этот грех. Уилл поднял на него взгляд, и его голос дрогнул: — Вы… ты собираешься грешить? Прямо в церкви? — вопрос прозвучал так наивно. Религия, конечно, принимает благое и пресладкое утешение телесной близостью, но не в самой же церкви. Он шагнул ближе, так что их бедра коснулись, и положил ладонь на холодное дерево стола, замыкая Уилла в клетке из своего тела. Второй рукой он коснулся нежной щеки. Провёл большим пальцем по сочной, розовой губе. Затем, чуть сместив ладонь, он проник двумя пальцами внутрь, раздвигая челюсти. Уилл прикрыл глаза. Длинные пальцы блуждали во рту, ласкаемые скользким языком. Он боялся переборщить, поэтому просунул их не сильно глубоко. Хотя мог. Когда Майк достал пальцы, они были смочены от фаланги до фаланги. Он не спеша опустил руку и коснулся Уилла внизу, увлажняя промежность. Парень выдавил тихий, судорожный стон от неожиданности этого прикосновения. Пальцы нежно смазывали вход. Отчего Уилл закусил нижнюю губу, которой до этого касался Майк. Глядя на этот жест у преподобного закружилась голова. Он пристально наблюдал за тем, как хмурятся брови парня, который пытался сделать максимально серьезное лицо, будто ему не нравится то, как его трогают. Он распределил остатки влаги по своей затвердевшей плоти. Наклонился ещё ближе. — Пусть Бог смотрит, — прошептал Майк, и его губы почти касались губ Уилла. — Пусть видит, как две души находят друг друга не в молитве, а в священном совокуплении. От этих слов у Уилла темнеет в глазах. Майк увидел, как его зрачки закатываются, как тело слабеет, и он уже готов откланяться назад. Но мужчина вовремя удержал его за спину, не давая упасть. — Держись за меня, — мягко попросил он. Слабые руки обвили его шею, вцепившись пальцами в кожу плеч. Майк одним движением подхватил Уилла под бедра, приподнял, подвинул чуть ближе, изменяя угол и почувствовал, как напряглось, а затем расслабилось всё его тело в ожидании. Он вошел в Уилла. Медленно, преодолевая сопротивление, чувствуя, как Уилл на мгновение забывает дышать, а затем выдыхает в его шею горячий, прерывистый стон. Майк плавно начал исследовать пылающее тело внутри, чувствую, как Уилл всё крепче сжимает его плечи. У преподобного ранее были женщины, редко, но были. Он их к себе особо не подпускал, потому что думал, что не умеет любить, и полюбить его самого невозможно. Но ни одна из них не была такой же податливой и чуткой. Майк придерживал мягкое тело за лопатки, расправив пальцы. Широкие ладони легли почти на всю поверхность спины. Он двигался осторожно, равномерно, стараясь не причинять дискомфортных ощущений. Из-за своей неуравновешенности он мог перегнуть палку в любой момент. Мог сорваться и не рассчитать силу. Но он изо всех сил старался действовать аккуратно. Самому хотелось снова поверить в Бога и начать молиться от того, как тепло и приятно Уилл обволакивал его внутри себя. Священник чмокнул парня за ухом, награждая за дарованное блаженство, и зарылся носом в непослушные волосы, пахнущие банным мылом и солнцем. В один момент, Майк двинулся глубже, желая услышать, как Уилл попытается что-то выдавить сквозь стон. — М-м… Майк… — выдохнул юноша. Сердце преподобного заколотилось быстрее и на лице заиграла облегченная улыбка. Ему было так радостно слышать собственное имя, произнесенное таким приятным голосом. От этой маленькой победы Майк начал двигаться быстрее. Одной рукой он всё ещё придерживал Уилла за спину, чувствуя, как шевелятся мышцы под тонкой тканью, другой несильно надавил на поясницу, притягивая ближе к себе. Почва прощупана. Темп нарастал. Стоны, ранее тихие, превратились в протяжные мычания. — Тише, тише, милый… — прошептал Майк в ухо Уиллу. Дурацкие правила и законы не позволяли им отдаться чувствам и стонать громче. В соседних домах могли услышать. Спустя несколько быстрых глубоких толчком, Майк почувствовал, как чужие пальцы стягивают его волосы на затылке. Он без слов, лишь по прикосновению понял, что тот хочет видеть его лицо. Преподобный отстранился от его шеи и посмотрел Уиллу в глаза. Взгляд был слегка встревоженным. На долю секунды Майку показалось, что глаза такого яркого зеленого оттенка. Галлюцинации? «Я не хочу быть резким, не хочу быть жестоким… прости, так получается… я стараюсь, клянусь Богом… Нет. Не Богом. Собой клянусь.» — зазвенел у Майка в голове собственный голос. Как же он не привык сдерживаться. Он моргнул, возвращая рассудок, и все стало на свои места, но на него смотрели всё те же глаза, только теперь опьяненные от наслаждения. Ресницы дрогнули, глаза прикрылись, а ноги, обхватывающие спину Майка, сомкнулись ещё плотнее. Парни соприкоснулись лбами, ловя общее дыхание и стоны. Они необыкновенно точно чувствовали направление тел и со временем начинали отчаяннее тянуться навстречу друг другу. В какой-то момент темп стал нереально тяжким. Ладони Уилла скользили по шее, плечам, зарывались в чёрные густые волосы, а тело выгибалось, поддаваясь. Они не целовались в губы. В моменты замедления, Майк находили шею Уилла, место старого укуса, целовал именно его, ласкал языком, чувствуя, как под кожей бьется бешеная пульсация. Он целовал его скулу, когда тот запрокидывал голову, подбородок, мочку уха. А Уилл, в свою очередь, прижимался горячим, вспотевшим лбом к его виску, дышал ему в ключицу, цеплялся пальцами за спину, когда волны удовольствия становились невыносимыми. Для Майка это был не просто секс. Это было сильнее любой зависимости. В эти минуты он не был ни священником, ни манипулятором. Он должен был быть непоколебимой стеной, которая внушает ужас. От него у людей должна стынуть кровь в жилах и бежать холодок по спине. Но с ним… Майк готов был сам падать перед этим парнишкой на колени, как перед алтарем. Он хотел залезть к нему под кожу, до самых костей, и спрятаться там, подальше от всевидящего Господа. Он был просто человеком, который сходит с ума. Майк притянул одну ногу Уилла к своему плечу, входя еще глубже, под углом, который заставлял парня буквально выгибаться дугой и вновь звать его по имени. Когда финал настиг их, наступила мертвая тишина. Тела были сплетены, грудные клетки вздымались, впуская в лёгкие воздух. Майк отпустил все мысли и прижал Уилла к себе так крепко, как никогда никого не прижимал к своей обнаженной груди. Под ладонями он чувствовал, как ткань рубашки намокла от пота. Он слушал сердце Уилла, бешеное, как у пойманной птицы. Уилл зашевелился, погладив большим пальцем Майка по холке. Слишком тёплый жест для человека, который сначала его боялся. И тогда мужчина медленно, с невероятной нежностью, которую раньше не позволял себе проявлять, высвободился, помог Уиллу ровно сесть. Мальчик не смотрел на него. Его глаза были опущены, ресницы мокрые от пота, стекающего со лба. Он молчал. Стеснялся. Майк обошел стол, в ящиках были тряпки. Привел себя в порядок и помог с этим Уиллу. Поднял с пола скомканную сутану и накинул её, застегивая через пуговицу. Одевался в мертвой тишине, чувствуя, как реальность – холодная, серая реальность Хоукинса – медленно возвращается, заливаемая через окно все тем же безразличным лунным светом. Он подал Уиллу его одежду. Тот одевался заторможенно, будто только проснулся и не соображает, что происходит. Всё это время Майк стоял прямо над его душой, контролируя, если вдруг понадобится помощь. Но тот справился сам. Когда они были готовы, Майк провёл его к парадной. Он уже собирался открывать дверь, прощаться, как Уилл схватил его за руку. Это было такое неожиданное, но уверенное прикосновение. «Я не хочу тебя так быстро отпускать». Признание того, что что-то изменилось навсегда. Каждая напряженная мышца Майка моментально расслабилась. — Я буду ждать тебя завтра. На утренней службе, — сказал преподобный. Уилл заглянул ему в глаза. Кратко кивнул, но руку отпускать не собирался. — Уилл… В его глазах постепенно копились слёзы. Майк приблизился, навис над ним высокой фигурой и коснулся тыльной стороной ладони румяной щеки. — На людях я для тебя преподобный Майкл. Но когда вокруг ни души… — Майк… — голос Уилла растворился в ночной тишине. Священник мягко улыбнулся. В ребрах защемило. Ему не хотелось расставаться с ним. Даже на одну ночь. Даже если завтра утром они увидятся вновь. Майк освободил согретые пальцы. Последний взгляд. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Затем поднял руки и посмотрел на них в лунном свете, пробивающемся через витражные стекла. Те же самые руки, что держали плеть для пыток, только что держали бедра Уилла Байерса. Он чувствовал на коже их жар, слышал в ушах его стоны. Взгляд его упал на темный крест, висевший на стене напротив. Господь Бог. Обычно он ощущал Его присутствие как суд, как надзор. Сейчас он смотрел на Него и не чувствовал ничего. Ни страха, ни вины. Лишь пустота после ухода этого парня. Он потушил одинокие свечи, которые так упорно держались против ночного сквозняка, и остался стоять в темноте, слушая, как в тишине церкви медленно оседает пыль. Было так тихо, что он слышал стук собственного сердца. И эхо их греха.