Don't save me

Тишина в комнате Игнатьева стала почти осязаемой, тяжелой, как мокрое шерстяное одеяло. Женя продолжал сверлить взглядом стену, стараясь превратиться в точку, исчезнуть, раствориться в этих обоях, лишь бы не чувствовать на себе прожигающий, препарирующий взгляд Богдана. Исаев чувствовал себя так, словно с него заживо сдирают кожу, слой за слоем, обнажая всё то уродство, которое он так тщательно прятал под маской «солнечного мальчика». — Да... это была ошибка, — прошептал Женя. Его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, как старая пластинка. Он собрал остатки воли, чтобы вытолкнуть эту ложь, надеясь, что она послужит ему щитом. Богдан усмехнулся — этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Он медленно наклонился вперед, сокращая расстояние до опасного минимума. — Твой выпирающий член так точно не считает, — безжалостно бросил он. Женя задохнулся. Кровь мгновенно прилила к лицу, обжигая щеки и уши. Стыд, густой и липкий, захлестнул его. Он хотел что-то возразить, хотел вскочить и убежать, но Богдан действовал быстрее. Тяжелая ладонь легла на подбородок, заставляя поднять голову. Женя посмотрел в зеленые глаза и увидел в них не насмешку, а какой-то лихорадочный блеск — смесь желания и яростного сочувствия. Он не сопротивлялся, когда Богдан потянул его на себя. Ноги сами собой обхватили крепкий торс Игнатьева, и Исаев оказался в ловушке, в самом центре чужого жара. Новый поцелуй был не просьбой — требованием. Богдан впился в его губы так, словно хотел выпить его досуха, вытеснить из его головы все мысли, все страхи, оставив только это сумасшедшее ощущение близости. Женя сдался. Его руки сами собой взлетели к шее черноволосого, пальцы запутались в коротких жестких волосах. Под одеждой блуждали горячие ладони Богдана, и Исаев плавился под ними, как воск. Из груди вырвался стон, который он больше не в силах был сдерживать. Когда рука Богдана скользнула к ремню джинсов, Женя лишь сильнее прижался к нему. Спустя минуту Женя задохнулся от остроты ощущений. Когда большая, горячая рука Богдана обхватила их обоих, Исаев выгнулся в его руках, издавая протяжный, полный муки и наслаждения стон. Движения Игнатьева были медленными, размеренными, но с каждой секундой он ускорял темп, доводя Женю до исступления. Евгений разорвал поцелуй, не в силах больше дышать. Он уронил голову на плечо Богдана, пряча лицо в изгибе его шеи. Дыхание превратилось в рваные всхлипы, стоны сами собой вырывались наружу — громкие, откровенные, и блондин уже даже не пытался их скрыть. Мир вокруг перестал существовать, сузившись до этой точки соприкосновения, до этой безумной ритмичной ласки. В финале Женя закусил губу до крови, пытаясь сдержать последний, самый откровенный вскрик, но тело предало его. Когда всё закончилось, он остался сидеть в объятиях Богдана, чувствуя себя абсолютно опустошенным. Богдан действовал уверенно и почти заботливо. Он убрал все следы их близости, помог застегнуть джинсы и, вместо того чтобы отстраниться, прижал дрожащего парня еще ближе к себе, окутывая его своим теплом. И в этой тишине, наступившей после бури, Женя вдруг понял, что больше не может молчать. Плотина рухнула. — Я… — Женя едва нашел в себе силы заговорить, когда реальность начала возвращаться. — Шрам… Это от отца, — выдал он на одном выдохе, чувствуя, как мышцы рук Богдана, обнимающие его, мгновенно превратились в сталь. — Он случайно полоснул меня ножом, когда мне было четырнадцать. — Он был пьян? — Голос Богдана прозвучал пугающе низко, почти как рычание. Женя лишь молча кивнул, утыкаясь лбом в его плечо. — Они, блять, бухают почти каждый грёбаный день, сколько себя помню, — голос надломился, и Исаев почувствовал, как закололо в глазах. Он отчаянно пытался сдержать слезы, которые уже подступали к самому краю. В этот момент в дверь коротко постучали, и она приоткрылась. Женя замер, не видя вошедшего, но и не пытаясь отстраниться от Богдана — сейчас это объятие казалось единственным безопасным местом во вселенной. — Вероника, выйди! — грубо рыкнул Игнатьев на сестру, не оборачиваясь. — Что с ним? — послышался тихий, обеспокоенный голос Ники. — Выйди и закрой дверь, я сказал! — повторил Богдан так, что спорить было бесполезно. Девчонка послушалась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. — У меня в комнате звукоизоляция, — шепнул Богдан, опаляя горячим дыханием чувствительное ухо блондина. Эти слова стали последней каплей. Слезы градом покатились по щекам Жени, внутри бушевала буря из боли, унижения и нежданного откровения. Он вдруг осознал, что совершил нечто непоправимое — он только что обнажил свою истерзанную душу перед врагом. Женя начал порывисто вырываться, пытаясь выбраться из захвата, сбежать, исчезнуть, лишь бы не видеть сочувствия или, что еще хуже, презрения. Он сломался. Рассказал то, что годами прятал даже от самых близких. — Успокойся, — Богдан перехватил его мягко, но надежно, не давая шанса на побег. — Всё хорошо, слышишь? Тише… Исаев внезапно обмяк, теряя силы для борьбы. Он чувствовал себя раздавленным собственной правдой. — Что они еще тебе сделали? — вкрадчиво спросил Игнатьев, и в его голосе сквозила такая ярость, от которой становилось холодно. — Не они… — с надрывом ответил Женя, и его плечи затряслись в рыданиях. Слезы хлынули с удвоенной силой. Горло сдавило тугим узлом. Он думал, что если расскажет это, Богдан брезгливо оттолкнет его, оставит наедине с этой вечной тьмой, которая следовала за ним по пятам. — Их друзья, — прохрипел блондин, задыхаясь от собственной исповеди. — Меня несколько раз насиловали их друзья… пока родители были в отключке. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется сердце — тяжелое, надрывное. Руки Богдана напряглись так сильно, что Жене показалось, будто они сейчас лопнут. Черноволосый медленно, с какой-то пугающей осторожностью отстранил блондина от себя. Он взял его лицо в свои большие ладони, заставляя поднять взгляд, и заглянул прямо в заплаканные голубые глаза. Лицо Богдана было бледным, на скулах ходили желваки, а в глазах плескалось нечто темное, первобытное. — Я не отпущу тебя больше в тот дом, — произнес он тихим, ровным голосом, в котором слышался смертный приговор любому, кто посмеет к нему приблизиться. — Никогда. Ты слышишь меня, Женя? Больше никто тебя не коснется. Богдан медленно, почти благоговейно, большими пальцами стер соленые дорожки с бледных щек Жени. В этом жесте не осталось и следа от его прежней жестокости или превосходства — только тихая, сокрушительная нежность, которая пугала сильнее любого гнева. Женя смотрел на него сквозь пелену слез, и его мир, который годами состоял из осколков и теней, вдруг начал обретать контуры. Он ждал осуждения, брезгливости, чего угодно — но только не этого взгляда, полного такой яростной преданности, будто Богдан был готов прямо сейчас сжечь весь город дотла, лишь бы согреть его в этом огне. — Ты не вернешься туда, — повторил Богдан тише, и его голос обволакивал, как тяжелый бархат. — Больше ни одна тень не упадет на тебя, Исаев. Клянусь. Женя всхлипнул, издав звук, похожий на тихий стон облегчения. Всё напряжение, которое он копил годами, вся та сталь, что держала его позвоночник прямым в самые страшные ночи, вдруг расплавилась. Он уткнулся лбом в плечо Богдана, позволяя себе самое запретное — просто быть слабым. Просто верить. Богдан крепко обнял его, зарываясь лицом в светлые, пахнущие дождем и страхом волосы. Он баюкал его, как самое хрупкое сокровище, пока дрожь в теле парня не начала утихать. За окном сгустились сумерки, и комната погрузилась в мягкий полумрак, отсекая всё, что осталось за порогом: злых родителей, прошлое, полное боли, и бесконечный холод одиночества. — Почему?.. — едва слышно прошептал Женя в изгиб его шеи. Богдан чуть отстранился, чтобы снова поймать его взгляд — теперь уже ясный и беззащитный. Он коснулся губами его лба, закрепляя невидимый обет. — Потому что я был слеп, Исаев, — выдохнул он. — Но теперь я вижу. И я не дам тебе погаснуть. В эту минуту тишина перестала быть враждебной. Она стала их общим пространством, где больше не нужно было притворяться и бороться. Женя закрыл глаза, впервые за долгие годы чувствуя, как внутри него медленно, по крупицам, начинает затягиваться та самая глубокая рана, которую не мог вылечить ни один шрам. Он был дома. Не там, где стены, а там, где его наконец-то решили не ломать, а сберечь.