Don't save me

Женя лежал, прижатый спиной к горячей, несокрушимой груди черноволосого, и этот парадокс обжигал сильнее любого огня. Объятия врага. Школьного хулигана. Человека, от прикосновений которого он когда-то лишь злился, а теперь – плавился, горел, пылал. И он ненавидел себя за эту слабость, за эту неспособность устоять, сколько бы ни пытался. Все его защитные механизмы, выстраиваемые годами, рушились под этой странной, невыносимой близостью. — Зачем тебе это всё? — тихо, почти не слышно прошептал блондин, вдыхая знакомый, теперь уже не пугающий, а просто...запах Богдана. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Я всю жизнь так жил, Богдан. Я уже привык. Тишина повисла в воздухе, тяжелая, как предгрозовая туча. Женя ждал. Ждал насмешки, очередного упрека, может быть, даже злости. Но вместо этого, его уха коснулся низкий, хриплый голос, пропитанный такой отчаянной искренностью, что у Жени замерло сердце. — Я люблю тебя, Женя. Мир схлопнулся. Слова Богдана прозвучали как взрыв, как гром среди ясного неба, опрокидывая всю Женю картину мира. Сердце заколотилось с сумасшедшей силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Любит? Он? Это не укладывалось ни в одну из привычных категорий. — Я провоцировал тебя специально, — продолжил Богдан, и его признание било прямо в грудь, обезоруживая, оставляя беззащитным. — Чтобы ты обратил внимание. Чтобы ты хотя бы злился на меня, если не мог иначе. В этот момент Женя понял всё. Все эти драки, эти колкости, эти издевки – всё это было лишь отчаянной, неуклюжей попыткой достучаться до него, выбить его из скорлупы. Горькая усмешка искривила губы Жени. Он резко, почти судорожно развернулся в кольце рук, ища в зеленых глазах Богдана хоть намек на ложь, на игру, на привычное превосходство. Но там не было ничего, кроме бездонной, невыносимой честности. И болезненной нежности, которую Игнатьев больше не пытался скрывать. — Прости, но я не могу отпустить тебя, — прошептал Богдан. В его голосе не было ни угрозы, ни мольбы. Только признание в абсолютной, неизбежной необходимости. Женя бросил взгляд на губы на против. Они были припухшими после поцелуев, а теперь на них медленно расплылась мягкая, почти робкая улыбка. Улыбка, которая обещала нежность. Улыбка, которая просила лишь одного — доверия. Женя, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, подался вперед и аккуратно, невесомо прильнул к ним. Это был поцелуй совсем иного рода. Поцелуй спокойствия. Поцелуй принятия. В нем не было ни ярости, ни страсти, ни борьбы. Только чистейшая, обволакивающая нежность, которая растворяла горечь, залечивала раны, прогоняла страх. Игнатьев коснулся его щеки, той самой, на которой еще виднелся синяк, и большим пальцем бережно погладил кожу. Его прикосновение было легким, как взмах крыла бабочки. — Тогда не отпускай, — прошептал Женя прямо в поцелуй, и эти слова были не просьбой, а утверждением. Приговором самому себе, который он произнес с облегчением. В этот момент он, наконец, сдался. Сдался Богдану. Сдался себе. И, впервые за долгое время, почувствовал, что обретает нечто более ценное, чем свобода — обретает дом в объятиях того, кто поклялся никогда его не отпускать. Поцелуй углубился, становясь медленным, тягучим, пропитанным каждым невысказанным словом, каждой сдерживаемой слезой. Женя почувствовал, как его собственное тело, до этого напряженное и готовое к бегству, вдруг полностью расслабилось. Он словно провалился в мягкую, теплую бездну, где не было ни боли, ни страха, ни необходимости притворяться. Руки, обвивавшие шею Богдана, сжалились сильнее, цепляясь за него, как за единственную точку опоры в этом перевернутом мире. Богдан отвечал на поцелуй с такой нежностью, что у Жени защипало в глазах. Этот поцелуй не был захватом, не был демонстрацией силы. Это было бережное, трепетное прикосновение, словно Богдан боялся спугнуть эту хрупкую, едва зародившуюся близость. Его большой палец продолжал мягко поглаживать щеку Жени, стирая последние следы грима и, казалось, самой боли. Женя почувствовал, как его губы дрожат, и в этот раз это было не от страха, а от переполнявших его эмоций. Когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Женя не отстранился. Его лоб уперся в лоб Богдана, и они дышали в унисон, тяжело, прерывисто. Он открыл глаза и увидел в зеленых глазах Игнатьева отражение самого себя – уставшего, измученного, но теперь уже не одинокого. — Что теперь? — прошептал Женя, и его голос был тонким, едва слышным. Вопрос висел в воздухе, полный страха и надежды одновременно. Богдан посмотрел на него серьезно, и в его глазах вспыхнул тот же решительный огонь, который Женя видел и раньше, но теперь он был направлен не против него, а ради него. — Что теперь? Ты больше не вернешься туда, Женя. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще. Эти слова прозвучали не как приказ, а как нерушимая клятва. Женя вздрогнул. Осознание того, что ему больше не нужно будет возвращаться в тот ад, в ту гнетущую тишину, в ту боль, было почти невыносимым. На глаза снова навернулись слезы, но на этот раз это были слезы не горя, а глубочайшего, всепоглощающего облегчения. — Но... родители... — начал было Женя, но Богдан мягко, но решительно прервал его. — Я всё решу. Я не отдам тебя. Слышишь? Никому. Он снова прижал Женю к себе, крепко, почти до хруста, словно пытаясь защитить его от всего мира. Женя уткнулся лицом в его шею, вдыхая его запах, и позволил себе наконец-то полностью расслабиться. Все эти годы он нес на своих хрупких плечах груз тайн, боли и страха. Теперь, казалось, кто-то другой взял этот груз на себя. И это было одновременно пугающе и невероятно утешительно. Женя чувствовал тепло тела Богдана, биение его сильного сердца. Он представлял себе, как его слова, его страшная правда, сейчас перевариваются в голове Игнатьева, как они меняют его. Но Богдан не оттолкнул. Он лишь держал его крепче, шепча что-то неразборчивое в его волосы. — Я не знаю... — Женя выдохнул, и его голос дрожал. — Я не знаю, как тебе доверять. Но я... — Не нужно слов, — Богдан поцеловал его в макушку. — Просто будь здесь. Просто дай мне быть рядом. Остальное придет. Исаев закрыл глаза, прислушиваясь к каждому шороху в комнате, к каждому биению своего сердца. Он был здесь. В объятиях Богдана. И пусть это было страшно и непривычно, пусть впереди маячили сотни вопросов без ответов – сейчас, в этот момент, Женя чувствовал себя в безопасности. Впервые в жизни он не был одинок в своей тьме. Теперь у него был маяк – этот сложный, яростный, но искренний человек, который обещал держать его и не отпускать. И Женя, свернувшись калачиком в его объятиях, верил. Верил впервые за очень долгое время.