Don't save me

Среди гулких декораций актового зала, под развешенными плакатами и смехом одноклассников, словно невесомый призрак, Богдан вывел Женю к своему байку. Женя не сопротивлялся. Вся борьба, весь гнев, весь страх - всё выгорело внутри, оставив лишь пепел усталости. Он просто устал. Устал сражаться, устал притворяться, устал быть жертвой. Богдан молча надел на него шлем, защелкнул ремешок. Его пальцы были сильными, уверенными, и Женя почувствовал, как под этим внешним спокойствием скрывается бушующая стихия. Он забрался на байк, чувствуя под собой холодное, металлическое тело. Богдан притянул его к себе, обвив чужие руки вокруг своего торса. Этот захват не был похож на прежние. В нем не было агрессии, только решимость. Рев мотора прорезал воздух, и они сорвались с места. Улицы проносились мимо, дома сливались в размытые пятна. Ветер хлестал по лицу, несмотря на шлем, но Женя смотрел вперед, на мелькающие огни. Он смотрел, но не видел. Его разум был где-то далеко, освобожденный от груза борьбы. Он просто плыл по течению. Когда байк остановился, они оказались перед знакомым двухэтажным коттеджем. Богдан снял шлем с Жени. В его зеленых глазах читалась какая-то новая, непривычная мягкость. Но он не повел Женю в свою комнату. Вместо этого он потянул его на кухню и усадил за стол. - Будешь есть, чтобы я видел, - требовательно, но без прежней жесткости произнес Богдан. Он направился к холодильнику, и его движения были полны решимости, словно он собирался выполнить какую-то очень важную миссию. - Я не хочу есть, - прошептал Женя, чувствуя, как желудок сводит от подступившей тошноты. Но Богдан был неумолим. Он поставил перед Женей тарелку с едой, и его взгляд был настолько пристальным, что Женя почувствовал себя пойманным в ловушку. Он пихал в себя еду через силу, ощущая каждый комок, каждый глоток. Игнатьев не сводил с него глаз, пока последний кусочек не исчез в тарелке. Его взгляд не был обвиняющим, скорее - внимательным, наблюдающим, словно он ждал, когда Женя окончательно сломается. После ужина Богдан повел его в свою комнату, но на этот раз не на кровать. Он усадил Женю на пол, в позу лотоса, напротив себя. Стены этой комнаты, когда-то казавшиеся ему чужими и пугающими, теперь словно стали некой защитной оболочкой. - Поговори со мной, - тихо попросил Богдан. Его голос был мягким, лишенным всякой агрессии. Женя сжал кулаки. - Я ничего тебе не скажу, Игнатьев, - пробормотал он, стараясь не смотреть в его глаза. - Я всё сказал. Богдан прикрыл глаза, делая глубокий вдох. Затем открыл их, и в них читалась вся боль мира. - Они тебя бьют, - это было не вопрос, а констатация. Недопустимая, пугающая своей точностью. Женя вздрогнул, словно от удара. - Это было всего лишь пару раз! - воскликнул он, и гнев, как ядовитый газ, снова начал закипать в его венах. - Ради всего святого, отцепись! Ты не понимаешь! Он ненавидел себя за эту противоречивость. Он отталкивал Богдана изо всех сил, кричал, что ему нужна свобода, а потом, после одного случайного прикосновения, после одного взгляда, он устало падал в его объятия, словно в спасительную гавань. Это раздражало до безумия. - Не отцеплюсь, - твердо произнес Богдан, его взгляд стал прежним, решительным. - Ни за что. - Да что тебе от меня надо?! - Женя снова сорвался на крик, чувствуя, как нарастает отчаяние. - Ты, - спокойно ответил Игнатьев. - И твоя безопасность. Женя замер. Эти слова, простые и такие неожиданные, парализовали его. - Я не буду с тобой спать больше! - снова нахмурился он, пытаясь вернуть себе контроль. - Это была разовая акция! - Я хочу тебе помочь! - голос Богдана стал громче, в нем прозвучала нотка отчаяния. - Себе помоги, блять! - сжал кулаки Евгений, чувствуя, как дрожат пальцы. И тут, словно по сценарию, Богдан протянул руку. Не для удара. Он мягко, но настойчиво потянул Женю за шею на себя. И прежде чем Женя успел осознать, что происходит, его губы были накрыты губами Богдана. Поцелуй был страстным, требовательным, но в нем не было той прежней ярости. Это было скорее признание, попытка заговорить на языке, который, казалось, они оба понимали лучше, чем слова. В этот раз поцелуй был другим. Не битвой, не подтверждением власти. Это был якорь, брошенный в бушующее море эмоций, которым оба парня, казалось, были готовы утонуть. Женя, всё ещё сжатый в комок ярости и отчаяния, не отстранился сразу. Он чувствовал, как под натиском чужих губ его собственное сопротивление тает, как воск, подставляясь под жар. Богдан почувствовал эту податливость. Его руки, которые до этого момента просто обнимали, теперь скользнули ниже, к спине, притягивая Женю ещё ближе. Поцелуй стал глубже, жарче, словно Богдан пытался выжечь из Жени всю боль, всю усталость, всю ту пустоту, которую он видел в его глазах. Женя не помнил, как это началось, но теперь он чувствовал, как его собственные губы приоткрываются, отвечая на призыв. Внутри всё смешалось: горечь от пережитого, страх перед будущим, обида на мир, который казался таким жестоким. И посреди всего этого - Богдан. Ненавистный, непонятный, но почему-то единственный, кто мог сейчас остановить этот внутренний хаос. И Женя, вопреки всякой логике, вопреки своему собственному отторжению, начал отвечать. Не так страстно, не так уверенно, но искренне. Каждый вдох, каждый прикосновение губ - это был диалог без слов, разговор двух израненных душ. Когда Богдан наконец отстранился, их дыхание было сбивчивым, а легкие горели. Женя, приходя в себя, почувствовал, как кровь снова приливает к лицу, но на этот раз не от гнева, а от нахлынувшего стыда и смущения. Он не мог смотреть Богдану в глаза. - Это... это ничего не значит, - прошептал Женя, его голос был хриплым и тихим. - Это была ошибка. Богдан смотрел на него, и в его зеленых глазах не было ни намека на насмешку или злорадство. Только глубокая, почти болезненная печаль. - Ты так думаешь? - спросил он, и в его голосе звучала непривычная мягкость. - Думаешь, это была ошибка? Женя молчал, не находя в себе сил ответить. Он чувствовал, как его мир переворачивается с ног на голову. Этот парень, который раньше был для него олицетворением всего плохого, теперь казался кем-то другим. Кем-то, кто видит его насквозь и не отступает, когда всё остальное рушится.