Принцесса в сердце художника

Наконец настала ночь. Джейн отослала служанок, сказав, что хочет помолиться в одиночестве перед таким важным днем. Те ушли, оставив ее под бдительным оком двух стражников у двери. Но они охраняли дверь, а не окно. Ровно в полночь, погасив все свечи, кроме одной, которую поставила на подоконник как сигнальный маячок, Джейн подошла к окну. Решетки, которые обещал поставить отец, к счастью еще не были установлены к этому времени. Она высунулась, вглядываясь в густую тень у стены башни. Патруль с факелами только что прошел, его свет растворялся вдали. И тогда Оди увидела движение. Темная, почти невидимая фигура отделилась от стены и быстро, бесшумно пересекла полосу лунного света. Майк. Он был здесь. Сердце забилось так, что стало трудно дышать. Оди быстро, но без суеты, развернула заранее связанные из трех прочных простыней «веревку», перебросила ее через каменный парапет, убедилась, что узел, привязанный к массивной ножке ее кровати, держится намертво, и спустила белое полотно вниз. Оно повисло, колышась на ночном ветру, бледным призраком на фоне темного камня. Фигура внизу подошла, потянула на себя, проверяя прочность. Потом, ловко ухватившись, начала подъем. Джейн отступила, давая место, прижимая ладони к груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца. Принцесса слышала приглушенные звуки усилий, шорох ткани о камень. И вот над парапетом показалась рука, вцепившаяся в выступ, потом вторая. Потом темная голова, плечи. И, наконец, весь он, Майк Уиллер, перевалился через подоконник и опустился ногами на пол комнаты. Парень присел на корточки, тяжело дыша. В руке он сжимал небольшой сверток — вероятно, с его кистями. Джейн, не в силах сдержаться, бросилась к нему, опустилась на колени и обняла его, прижимаясь щекой к его груди. — Ты пришел… Ты действительно пришел… — прошептала девушка, и в ее голосе прозвучала такая безудержная радость и облегчение, что он, забыв о страхе и усталости, обнял ее в ответ. — Я сказал Луке, что приду, — просто ответил тот, его голос был хриплым от напряжения. Они поднялись. Парень оглядел комнату, и на его лице отразился тот же благоговейный ужас, что был в его хижине, когда она впервые вошла. Золото, бархат, шелк, картины в золоченых рамах — мир, столь чуждый и враждебный ему, и в то же время мир, в котором жила она. Джейн быстро закинула веревку из простыней обратно в комнату, закрыла окно, задвинула тяжелые засовы и наглухо задернула портьеры из плюша, отрезав комнату от внешнего мира. Теперь они были в ловушке вместе. В прекрасной, роскошной ловушке. — Ты напуган, — сказала Оди, видя, как его глаза бегают по комнате. — И, наверное, замерз. Выпей. Она подошла к маленькому столику, где стоял графин с темно-рубиновым, выдержанным вином и два хрустальных бокала. Налила ему полный бокал и протянула. Его пальцы, длинные и тонкие, дрожали, когда он взял хрусталь, заставляя жидкость колыхаться. Он отпил глоток, закашлялся — вино было крепким, насыщенным, непохожим на то кислое пойло, которое он пробовал когда-то. — Сядь, отдышись, — указала Джейн на кресло у холодного камина. Майк послушно опустился в его мягкую глубину, казалось, проваливаясь. Смотрел на нее, не отрываясь, словно боясь, что она исчезнет, если он моргнет. — Завтра помолвка, — сказала девушка без предисловий, наливая вина и себе. Ее голос был ровным, но в нем звенела сталь. — Через неделю свадьба. И меня увезут. В замок Велар. Навсегда. Уиллер не ответил. Просто сжал бокал так, что костяшки пальцев побелели. — Это… наша последняя встреча, Майк. Больше я не смогу. Отец поставит замок на этой двери. Или приставит стражу внутрь комнаты. — Значит… это прощание? — его голос сорвался. — Не только, — она поставила бокал и подошла к большому, придвинутому к стене холсту на мольберте. Рядом на столике лежали дорогие краски в тюбиках, кисти из самого мягкого колонка. Оди все подготовила. — Я хочу, чтобы ты нарисовал меня. Здесь. Сейчас. Майк хмуро взглянул на холст. — У тебя куча моих рисунков, Джейн… — пробормотал он, не понимая. — Не так, — сказала девушка, и ее голос стал низким, обволакивающим. Она подошла к дивану, стоявшему напротив мольберта, и повернулась к нему спиной. Ее пальцы потянулись к шелковому поясу ее халата. — Я хочу немного… иной портрет. Пояс развязался и соскользнул на ковер бесшумной змейкой. Потом она взялась за лацканы халата и медленно, очень медленно развела их в стороны. Тонкая ткань соскользнула с ее плеч, прошелестела по рукам и упала к ее ногам, образовав вокруг них бледное шелковое облако. Майк замер. Воздух, казалось, вырвался из его легких разом. Перед ним, освещенная дрожащим светом единственной свечи и холодным лунным светом, пробивавшимся сквозь щель в портьерах, предстала она. Совершенно обнаженная. Ее кожа, бледная, как фарфор, отливала перламутром и серебром. Небольшие, изящно округлые груди с темными, набухшими от холода и возбуждения сосками. Тонкая талия, мягкий изгиб бедер. Длинные, стройные ноги. Оди была статуей, ожившей богиней, воплощением всего, о чем он смел только мечтать в своих самых сокровенных фантазиях. Кровь ударила ему в голову, а потом горячей волной хлынула вниз. Художник почувствовал, как в штанах становится тесно, неудобно, и от этого смущения покраснел еще сильнее. Он не мог отвести взгляда. Его глаза, широко раскрытые, блуждали по ее телу, впитывая каждую деталь, каждую тень, с благоговейным ужасом и непреодолимым влечением. — Ой, как засмущался-то, — тихо произнесла Джейн, и на ее губах играла странная, торжествующая и уязвимая одновременно улыбка. Принцесса прерывисто дышала, ее грудная клетка слегка вздымалась, заставляя тени играть на ребрах. — Джейн… я… — Уиллер попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. — Нарисуй меня, Майк, — прошептала Хоппер. — Такой, какая я есть. Только для тебя. Только на эту одну ночь. Она медленно, с грацией кошки, улеглась на диван, застеленный мехами и шелковыми подушками. Оди приняла позу, одновременно невинную и соблазнительную: одна рука под головой, другая лежала на животе, одна нога вытянута, другая слегка согнута. Ее темные волосы раскинулись вокруг, как драгоценная мантия. Ее глаза, огромные и темные в полумраке, смотрели прямо на него, полные вызова и ожидания. Майк, все еще дрожа, заставил себя пошевелиться. Он подошел к холсту, снял с него защитную ткань и переставил мольберт горизонтально. Его движения были механическими, пока его разум пытался осознать происходящее. — Руку… можешь положить здесь, — тихо сказал парень, указывая жестом. Его голос был хриплым. — И голову… чуть иначе. Джейн послушалась, изменив позу. Новое положение открыло новые линии, сделало изгибы ее тела еще более плавными и загадочными. Майк взял уголь. Его рука дрожала так, что первые линии получились кривыми. Парень сжал пальцы, сделал глубокий вдох, пытаясь собраться. Он был художником. Это была его стихия. Даже если модель сводила его с ума. И постепенно, магия творчества взяла верх над животным ужасом и желанием. Его взгляд стал аналитическим, изучающим. Художник видел игру холодного лунного света на изгибе ее бедра, теплый отблеск свечи на внутренней стороне руки, мягкую тень под грудью. Видел не просто голую женщину, а сложнейшую композицию из света, тени, линий и эмоций. Его рука стала увереннее. Уголь заскользил по холсту, набрасывая основные массы, определяя пропорции. Майк работал молча, полностью погрузившись. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом угля по грунтовке, потрескиванием свечи и их прерывистым дыханием. Джейн лежала неподвижно, наблюдая за ним. Она видела, как меняется его лицо в процессе работы: сосредоточенное, одухотворенное, прекрасное в своей полной самоотдаче. В этом человеке, робком и неуверенном в жизни, в искусстве была тихая, несгибаемая мощь. И она любила его за это. И это чувство было единственной настоящей вещью в ее фальшивой жизни. Прошел почти час. Майк отложил уголь, взял кисть и начал прокладку основных тонов, смешивая краски на палитре с такой концентрацией, что казалось, он забыл, где находится. И наконец, спустя еще долгих и мучительных полчаса, отступил, поставил кисть и палитру. Основное было сделано. На холсте проступала Джейн — чувственная, живая, замершая в мгновении вечной, запретной красоты. Это был лишь подмалевок, но уже было видно будущее — шедевр, который никто и никогда не должен увидеть. Кроме них. Джейн медленно поднялась. Она не стала спешить одеваться. Подошла к нему, все еще обнаженная, и положила руку ему на плечо, вглядываясь в работу. Майк замер, чувствуя прилив крови к лицу. — Потрясающе, — прошептала принцесса, и ее дыхание коснулось его щеки. — Даже так… это уже прекрасно. Майк не мог ответить. Он мог только чувствовать: тепло ее кожи, аромат ее волос — смесь дорогих духов и чего-то своего, чистого, запах краски и вина. Джейн отошла к столику, налила в оба бокала остатки вина. Оди протянула ему один. Ее рука дрожала. — За эту ночь, — сказала она, и ее голос предательски дрогнул. — За этот портрет. За… за все. Они выпили. Вино было крепким, сладким и обжигающим. Джейн поставила бокал, и вдруг ее лицо исказилось гримасой боли. Слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули потоком. Девушка зарыдала, тихо, но безутешно, закрыв лицо руками. — Я не хочу… я не хочу уезжать… я не хочу его… — сквозь рыдания вырывались сломанные слова. — Я хочу остаться здесь… с тобой… пить твой чай и слушать, как ты говоришь о свете и тени… Майк, ошеломленный, отставил бокал. Парень не знал, что делать. Потом инстинктивно протянул руки и притянул ее к себе, обнял, прижимая к своей груди. Она обвила его руками, вцепилась в его рубаху, и ее слезы просачивались сквозь ткань, обжигая кожу. — Ну… Все, давай… Успокойся. — он гладил ее по волосам, по спине, чувствуя под ладонями шелк ее кожи и мелкую дрожь. — Я здесь. Я с тобой. — Только сейчас… только эту ночь… — рыдала девушка. — А завтра… завтра начнется кошмар… Они стояли так, пока ее рыдания не стихли, сменившись тихими всхлипываниями. Оди прижалась к нему, слушая стук его сердца, пытаясь запомнить этот ритм, этот запах — краски, бедности и честности. За окном посветлело. Первые птицы начали перекликаться в саду. Время истекло. Джейн оторвалась от него, вытерла лицо тыльной стороной ладони. Ее глаза были опухшими, но в них появилась та самая стальная решимость. — Тебе пора, — сказала девушка тихо. — До смены караула остались минуты. Художник кивнул, понимая. Они подошли к окну. Джей помогла ему перебросить ногу через парапет, найти опору для ног на связанных простынях. Перед тем как начать спуск, он обернулся и посмотрел на нее. На ее бледную в утреннем свете фигуру, на лицо, искаженное горем и любовью. — Я никогда не перестану любить тебя, Джейн, — прошептал он. — Никогда. — И я тебя, — ответила Оди, и новые слезы покатились по ее щекам. — Прощай, мой художник. Майк начал быстро спускаться. Она смотрела, не дыша, пока его темная фигура не коснулась земли, не оглянулась в последний раз и не растворилась в серых предрассветных сумерках. Джейн втянула простыни, свернула их и спрятала. Потом подошла к холсту. Она дотронулась до еще влажных красок, изображавших ее обнаженное тело. Потом взяла нож для красок и аккуратно срезала холст с подрамника. Оди свернула его в плотную трубку и спрятала в самую глубь своего гардероба, под стопки белья. Это было ее сокровище. Ее тайна. Единственное доказательство того, что она когда-то была жива и свободна. Потом девушка подошла к зеркалу. В отражении смотрела на нее принцесса Джейн Хоппер, с опухшими от слез глазами, но с прямым станом и холодным, непроницаемым взглядом. Маска вернулась на место. Но под ней теперь жила тайна, которая согревала и жгла одновременно. Принцесса оделась в ночную рубашку, легла в постель и уставилась в балдахин. Через несколько часов начнется день ее помолвки. А через неделю конец. Но в ее памяти навсегда останется эта ночь. Ночь, когда к ней в золотую клетку забрался ангел с кистями, увидел ее нагую душу и тело и запечатлел их в красках. Этого у нее уже никто не отнимет.