Убежище

— А где мы вообще? — спросил Баки, тяжело опираясь о подоконник. Яркое солнце резало отвыкшие от света глаза, но взгляд Барнс не отводил. — Швейцарские Альпы. Баки обернулся достаточно быстро, чтобы заметить на лице барона ухмылку. — С душем справишься? — уточнил Земо, складывая на кровать стопку чистых вещей. И, дождавшись слишком поспешного кивка суперсолдата, продолжил. — Тогда, как закончишь — спускайся. Спус… Спускайся?! С душем Барнс действительно справился, исчерпав все возможности бойлера. Люди недостаточно ценят наличие горячей воды в шаговой доступности, подумал Баки, протирая запотевшее зеркало. И уж точно недооценивают то волшебное, почти фантастическое состояние, когда у них ничего не болит. Барнс побрился, а отросшие за время заточения волосы просто собрал резинкой на затылке. Задумчиво потянул край кофты: кроме белья, выданные ему вещи новыми не были. Безукоризненно чистыми, идеально выглаженными, с лёгким запахом кондиционера для белья, но не новыми. А значит всё это время Баки носил одежду Земо. Что ж, пожал он плечами, недавно вон вообще носил одежду с трупа, ему ли выпендриваться. «Спускайся» действительно предполагало лестницу, и Баки одолевал её медленно, цепляясь за перила и внимательно глядя под ноги. На пролёте позволил себе выдохнуть, поднял глаза от ступенек и сразу же шарахнулся к перилам. — Это просто картина! — донёсся снизу голос барона, явно уловившего суть произошедшего. — И зачем тебе такая картина? — спросил Барнс, больше надеясь звуком голоса разогнать жуть, чем на ответ. — Это Харбин, первый барон Земо, — отозвался Гельмут. — Заказал свой портрет, дабы нагонять трепет на врагов. Отошедший от первого впечатления Баки кивнул и продолжил спуск на звук чужого голоса. Преодолев последнюю ступеньку выдохнул и только тогда позволил себе оглядеться. Первый этаж оказался подстать второму — дерево и камень, просто и лаконично. Всего одна комната, условно разделенная барной стойкой и небольшой каменной стеной с настоящим, уже растопленным камином. Ковёр тяжёлый и тёплый даже на вид, на стенах никаких шкур и охотничьих трофеев, зато оружия с избытком, а диван действительно маловат, чтобы на нем ночевать взрослому мужчине. Барнс остановился у барной стойки, разглядывая вторую часть комнаты: там уместился небольшой кухонный гарнитур, старомодная, но вполне рабочая бытовая техника, обеденный стол на четверых, да пара шкафов. Стену напротив занимали огромные панорамные окна и ведущие на веранду раздвижные двери. А за ними… — У тебя есть собственное озеро?! Хозяйничающий у плиты Гельмут обернулся на окна, потом на Баки. — Есть некоторые юридические условности, но технически да. — У тебя. Собственное. Озеро. — Я барон, Джеймс. Мы были дворянами. Несмотря на титул Гельмут услужливо поставил перед Барнсом тарелку с едой и даже пододвинул стул. Несмотря на дрожащие руки Баки с едой справился. После завтрака Барнс выбрался на веранду, устроился в кресле, разглядывая озеро — не очень большое, покрытое непрочным льдом, с темнеющей в центре полыньей. Вокруг же озера были лишь камни, деревья и ни следа ни жилья, ни даже присутствия других людей. Баки не знал, сколько так просидел, когда услышал шелест раздвижных дверей, шаги, скрип соседнего кресла. — Не могу поверить, что у тебя есть собственное озеро, — не поворачиваясь сказал Барнс. — Мне напомнить про баронство? — Как будто ты даёшь о нём забыть. Твои часы стоят как моя квартира. — Это больше упрёк твоей квартире. Прошло несколько секунд, или минут, или часов — окружающая обстановка удивительно скрадывала время — прежде чем Земо нарушил тишину. — Было больно? — тихо спросил он. — Исчезать в камне? Баки был отлично знаком с болью в каждом существующем её проявлении и потому ответил не задумываясь. — Нет. Гельмут молчал, но смотрел, и Барнс продолжил. — Было странно. Сюрреалистично даже по моим меркам, но не больно. Барон кивнул. — А внутри? — Ничего, — пожал Баки плечами. — Как сон: в один момент ты есть, а открываешь глаза и в мире прошли годы. Мне не впервой. Только в этот раз со мной очнулась половина вселенной. Баки ненавидел, как чаще всего в этом веке на него смотрели окружающие: с опаской, жалостью, брезгливостью и откровенным непониманием — и потому старался лишний раз не подавать голос. Но это был Гельмут, и потому Барнс спросил. — Каково это было? Остаться? Как отреагировал мир? — Я был в тюрьме, — напомнил Земо. — Думаешь, смогу рассказать про мир? — Сможешь. Гельмут усмехнулся. — В целом мир пережил пять стадий горя. Сначала никто не мог осмыслить происходящее, надеялись что правительство, или высшая сила, или Мстители всё исправят… Потом начался гнев с его митингами и погромами. Депрессия с её памятниками и минутами молчания. А затем мир начал жить дальше, как всегда после войн и эпидемий. Баки покинул Нью-Йорк в самом начале Второй мировой, когда та была лишь эхом, новостями из-за океана. Сама война была одним затяжным прыжком в бездну, о последствиях же он знал только по учебникам. Но видел ветеранов и сирот Первой мировой, тот же мистер Роджерс... Видел последствия испанки. Рос в период Великой депрессии. Баки знал, что такое не может не оставить следа. — Но ведь не весь мир. Когда катастрофа не просто статья в газете, когда мир рушится на глазах, а твои близкие… уходят… некоторые не живут дальше как будто ничего не случилось. — Некоторые просто не живут дальше. — Именно! Но представляешь, каково после щелчка вернуться и обнаружить, что твои близкие… ушли… пока тебя не было? Ушли из-за тебя. Мы с тобой слишком хорошо знаем, что такое быть выжившими. — Мы с тобой слишком хорошо знаем, что не все ушедшие вернутся через пару лет. Или думаешь и после смерти что-то есть? — А думаешь ничего нет? Мы с тобой вообще в одном мире провели последние годы? Даже без щелчка… Думаешь умершие рады, что их близкие сами поспешили к ним? Ты бы радовался? Никому из умерших не станет легче, если ты пополнишь их ряды. Поэтому мы стараемся, что-то строим, поэтому умираем на войне — чтобы не умирали другие. Будет так эгоистично и нечестно мёртвых подвести… Барнс говорил тихо и эмоционально, не сводя взгляда с озера. Но брови были сведены, а пальцы нервно теребили подлокотники кресла. Гельмуту показалось, что Джеймс сам отчаянно хочет верить в собственные слова. — У тебя интересная философия, Джеймс. Прошло несколько секунд, или минут, или часов, прежде чем Земо снова нарушил тишину. — Не сиди долго, — тихо сказал барон, поднимаясь с кресла. — Я не для того неделю вытаскивал тебя с того света, чтобы ты тут насмерть замёрз. — И прежде чем скрыться в доме, тихо добавил. — Хотя говорят это небольно: замерзать…

***

Колодец заполнялся кровью медленно, но неотвратимо. Баки пытался выбраться — отчаянно, скрывая ногти, сдирая кожу. А кровь лилась и лилась, угрожая захлестнуть с головой. Барнс дернулся ещё один, последний раз… И проснулся от грохота. Пару секунд выравнивал дыхание, чувствуя как по спине стекает холодный липкий пот. Огляделся в тусклом свете прикроватной лампы, не сразу поняв где находится. Дом Земо, он в доме Земо. Ч-чёрт! Баки резко обернулся. Гельмут сидел на полу, вжимаясь спиной в шкаф и напряжённо ловя каждое движение суперсолдата. — Я… — прохрипел Барнс. — Я? — Нет, — покачал головой барон, заметно расслабляясь. — У меня ещё не настолько плохая реакция. Земо поднялся на ноги, потирая шею. — Но выпить себе все-таки налью. Баки проследил взглядом за бароном, дергано поправил сбившееся в ногах одеяло, ссутулился на своей половине кровати. Гельмут вернулся, принеся с собой запах бурбона и стакан воды, который отдал Барнсу. — Мне алкоголь не положен? — неловко спросил Баки, осушив стакан. — Алкоголь на тебя не действует, — пожал плечами Земо, устраиваясь на своей стороне постели, — а после криков хочется пить. — Я переночую на диване, — сказал Барнс, не поднимая глаз от пустого стакана. — Не глупи, — отозвался Гельмут, — зачем испытывать неудобства, если можно не испытывать неудобства. — А что насчет твоего неудобства? — обернулся Баки, но имел честь лицезреть лишь затылок барона. — По сравнению с предыдущим днями, сейчас ты ангел.