Поглотитель

Орбитальная станция «Тенистый путь» висела в черноте космоса тусклым ржавым узлом. К её нижнему док-узлу пристыковался корабль Серафина. Воздух в шлюзе пах озоном, металлом и едким, сладковатым запахом дешёвого дезинфектанта, смешанным с человеческим потом. Комендант станции, бета с одутловатым лицом и нервным подергиванием века, встретил Серафина у входа в административный блок. Мятая униформа говорила о небрежности. — Господин Солярис. Для вас подготовили партию в карантинном блоке С. Как и требовалось. Омеги. — Покажите их, — приказал Серафин, не замедляя шага. Коридоры станции оставались узкими и плохо освещенными. Из-за решетчатых стен грузовых отсеков доносились приглушенные звуки, похожие на стоны. Комендант вел к заблокированному сектору. Двое охранников Серафина следовали за ним в полной боевой готовности, их взгляды скользили по каждому затемненному углу. Карантинный блок С представлял собой пять смежных камер с прозрачными стенами из замутненного пластика. Внутри каждой стояла лишь одна фигура. Серафин остановился перед первой. На корточках сидела девушка, возможно, лет шестнадцати. Ее светлые волосы были спутаны, руки обнимали колени, а плечи вздрагивали от тихого плача. Запах страха и безысходности, типичный для напуганного омеги, слабо просачивался даже через систему фильтрации. Обычный омега. Скорее всего, вторичный. Во второй камере стоял у стены мужчина постарше, лет двадцати пяти. Темные глаза с ненавистью смотрели сквозь пластик. На теле виднелись свежие синяки. От него исходил более резкий, горьковатый запах омеги в стрессе, смешанный с агрессией. Возможно, пытался сопротивляться. Но тоже обычный. Третья и четвертая камеры содержали двух других омег. Один, подросток, прижимался лбом к прозрачной стене, его дыхание оставляло мутное пятно. Другой, женщина постарше, лежала на полу, свернувшись калачиком, и смотрела в никуда. Их запахи сливались в общий тяжелый аккорд подавленности и усталой покорности. Простая партия живого товара, выловленная на каком-то полузабытом торговом маршруте. Внутри, за холодной оценкой, шевельнулось что-то острое и постороннее, легкий укол беспричинного сочувствия, но внешне ничего не изменилось. К пятой камере Серафин подошёл последним. Она сначала не вызвала никакого интереса. Фигура внутри сидела на полу, прислонившись к стене. Строение тела указывало на мужчину, но хрупкое, почти бесплотное. Поза сохранялась неестественно прямой даже в таком положении. Белые, словно снег на экранах Некрополиса, волосы спадали на плечи, скрывая часть лица. Такая же серая роба, как и на других, сидела иначе, будто на манекене.. От него не исходило ничего. Ни малейшего намёка на феромоны. Ни страха, ни покорности, ни вызова. Воздух вокруг камеры оставался стерильным, как в лучших лабораториях Альтер. — Вот этот, — сказал комендант, кивнув на третью камеру. — Его документы утеряны. Но первичный осмотр на транспорте зафиксировал омега-маркеры. Слабые, но были. Сейчас... ничего. Возможно, сбой или бракованный просто. Молчание Серафина повисло в воздухе. Пристальное внимание сосредоточилось на сидящей фигуре. Затем последовал жест охраннику. — Откройте камеру. Пластиковая дверь с шипением отъехала в сторону. Внутрь шагнул только Серафин. Охранники остались снаружи, держа руки на оружии. Близость не изменила ничего. Никакого запаха. Никакой реакции. Голова омеги не поднялась. Взгляд оставался прикованным к полу. Ресницы, такие же белые как волосы, отбрасывали легкие тени на бледные, почти фарфоровые скулы. — Встань, — прозвучала команда. Фигура подчинилась. Движения оказались плавными, лишёнными энергии, но точными. Беззвучный подъём обнаружил рост лишь слегка ниже Серафина, хотя многие альфы даже не могли дотянуться до него в размере. И тогда медленно поднялось лицо. Взгляд Серафина встретил его глаза. Всё остальное сразу перестало иметь значение: отсутствие феромонов, доклад разведки, теория Идриса. Их цвет был фиолетовым. Светлый, холодный и прозрачный фиолет, напоминающий редкий эйдос-кристалл с больших глубин. В них не читалось ни мысли, ни эмоции, ни страха. Только пустота. И совершенная, леденящая красота, подобная узору инея на стекле шлюза. Красота чего-то не совсем живого или слишком далекого для понимания. Такая красота не вызывала тепла. Она приковывала взгляд, как вид глубокой пропасти. В ней сквозила странная, тревожная гармония. Первоначальная оценка была отброшена. Брак или сбой не могли дать такой результат. Подобная внешность не была случайной. Взгляд упал на левое запястье омеги. Там, поверх тонкой кожи, синела татуировка — штрих-код и герб Харона. Метка раба. — Как тебя зовут? — прозвучал вопрос. Голос громче запланированного разорвал тишину камеры. Фиолетовые глаза смотрели сквозь него. Губы не дрогнули. Ни единого признака, что вопрос был услышан. — Он не говорит, господин, — послышалось от двери от коменданта, — С самого прибытия. Возможно, немой или психически повреждён. Как я и говорил, брак. Комментарий был проигнорирован. Серафин сделал шаг ближе, сократив дистанцию до минимума. Сознательно ослабился внутренний контроль, позволив крошечной, дозированной щели открыться в феромональных блокаторах. Всего лишь пробный импульс, легкое давление доминантной альфы, достаточное для вызова у любого омеги хотя бы рефлекторной реакции, сужения зрачков, учащения дыхания. Ничего не произошло. Фиолетовые глаза продолжали смотреть в пустоту. Грудь под серой робой едва заметно поднималась и опускалась в ровном ритме. Существо перед ним поглощало любой сигнал, подобно вакууму. Именно это в конечном итоге убедило. Обычный омега, даже в ступоре, не мог так совершенно игнорировать прямое воздействие. Только глубокая, врождённая блокировка или невероятная сила воли давали подобный эффект. Учитывая хрупкость телосложения, первое казалось вероятнее. Феромональный щит снова плотно закрылся. Разум начал работать с удвоенной скоростью. Даже если это доминантный омега, его способность к подавлению выглядела нетипичной. Хотя, данные о таких омегах были почти что легендами, так что Серафин не мог говорить наверняка. Раб должен сам признаться. — Беру всех троих, — заявил Серафин, поворачиваясь к коменданту, — Оформите немедленную передачу. Мой челнок готов к погрузке. Комендант заморгал от удивления. — Но… господин, вы же хотели отбор. Этот явно бракованный… — Решение принято. Все трое отправляются в мои владения. Включая бракованного, — Последний взгляд бросили на молчаливую фигуру с фиолетовыми глазами, — Возможно, его тишина окажется полезной в шахтах. Погрузка прошла быстро и без осложнений. Двух других омег, помещенных в седативных капсулах, уже доставили на борт. Третьего, молчаливого, проводили в отдельный отсек под усиленным наблюдением. Он шёл, куда его вели, не глядя по сторонам, движения оставались механическими. В командной кабине челнока Серафин занял свое кресло. На экране отображались жизненные показатели всех трех новых «единиц». У двоих — стресс, повышенный адреналин. У третьего — ровная, почти плоская линия, характерная для глубокого медикаментозного сна, но седативы ему не вводились. Агат, находившийся на связи с Преториумом, обратился к Серафину. — Господин. Учёный Идрис настаивает на немедленной доставке объекта в сектор G лабораторного комплекса. Им подготовлена изолированная камера. — Посмотрим, — последовал кивок. Пальцы замерли над клавиатурой управления. Внезапно ввели новую команду. — Маршрут изменяется. Сначала доставь двух омег в карантин шахтного комплекса семь-сорок три, как планировалось. Человек с этими… третий полетит со мной в Преториум через приватный туннель. Никто, включая Идриса, не должен видеть его до моего прибытия. Понятно? Вопросов от Агата не последовало. — Понятно, господин. Маршрут изменён. Челнок отстыковался от станции. В иллюминаторе удаляющийся ржавый корпус «Тенистого пути» медленно превращался в тусклую точку. Цель, казалось, была достигнута, но теперь возникала полная неопределенность. Непонятно было, что именно оказалось в руках. Красота или пустота. Сокровище или пустышка. Частный туннель для челноков вел прямо в подземный ангар под Преториумом. Серафин вышел первым. Охранники вывели молчаливого омегу следом. Белые волосы и бледная кожа выглядели призрачными под яркими лампами ангара. Взгляд существа оставался прямым, но фиолетовые глаза, казалось, не воспринимали окружение. Движения направлялись легкими нажатиями на плечо. У внутренней двери ожидал Агат. Его взгляд скользнул по новому рабу, лицо сохранило бесстрастие. — Идрис ждёт в лаборатории. Он выражает беспокойство по поводу задержки. — Его беспокойство не в приоритете, — отрезал Серафин. — Отведи этого в мои личные покои. В комнату рядом с кабинетом. Ты знаешь. В позе Агата уловилось легкое напряжение. Та комната представляла собой подготовленную, но никогда не использовавшуюся спальню для гостей. Она находилась под круглосуточным наблюдением и была полностью изолирована. — Господин, безопасность… — Проверку на скрытое оружие и импланты проведут сейчас, а после размещения в комнате установи полный блок на все коммуникации там, поставь двух человек у двери. Входить и взаимодействовать с ним запрещено. Только наблюдение. Поворот был сделан к охранникам. — Проведите проверку сейчас. Здесь. Процедура оказалась быстрой и безжалостной. Омегу заставили раздеться. Тело обнаружило такую же бледность и худобу, как и лицо, ребра проступали под тонкой кожей. Никаких скрытых устройств найдено не было. Только метка раба на запястье и несколько старых, тонких шрамов на спине, похожих на следы от ударов плетью. Сопротивления или попыток прикрыться не последовало. По окончании проверки робу вернули и молча надели. Агат повёл омегу к лифту. Серафин последовал, но вышел на другом уровне, где располагались личные апартаменты. Направление было взято прямо в кабинет. На большом экране уже отображалась комната рядом. Камера показывала пустое пространство с кроватью, стулом и дверью в небольшую гигиеническую капсулу. Через несколько минут в кадре появились Агат с омегой. Бета показал рукой на кровать, что-то сказал тихим голосом, на что юноша даже не посмотрел на него. Медленное движение приблизило его к стене, где он сел на пол, прислонившись к ней, и принял ту же позу, что и в камере на станции. Глаза снова уставились в одну точку на противоположной стене. Серафин увеличил изображение. Лицо омеги сохраняло абсолютное спокойствие. Ни страха, ни любопытства к новому месту. Только та же глубокая, пугающая отрешённость. В кабинет вошёл Идрис. Учёный выглядел взвинченным. Свежий халат контрастировал с всклокоченными волосами. — Где он? Сканеры показали прибытие челнока, но биосигнал исчез в приватной зоне. Вы должены были доставить его прямо ко мне. — Планы изменились, — прозвучало в ответ, не отрываясь от экрана. — Я решил, что он не даст нужных данных, если мы поместимся его сразу под датчики. Идрис подошёл к экрану. Увидев фигуру на полу, замер. — Это он? От него кажется… нет никакого излучения. Совсем. Биометрия показывает признаки жизни, но феромональный фон нулевой. Такое невозможно. Живой организм не может… — Может, — прервал Серафин, — Он это делает и его сканировали на станции. Первичные маркеры присутствовали. Затем исчезли. Блокировка им осуществляется совершенно. Идрис пристально вглядывался в изображение. — Понятно почему он вас заинтересовал, обычные омеги не умеют так. Никто впрочем не умеет. Наши феромоны ведь не приборы. Если он действительно доминантный омега… эта способность может быть его истинной силой. Не успокоение, а создание пустоты. Вакуума, в котором гаснут любые сигналы, включая его собственные. Наконец Серафин отвернулся от экрана. — Важно практическое значение. — Практическое? — Идрис нервно засмеялся. — Если проецировать эту пустоту вовне, он может стать живым щитом против любого феромонального воздействия. Против альфа-гона, омега-течки, псионического резонанса кристаллов. Но для этого требуется управление, а он выглядит как… разбитая ваза. — Он не разбитый, — тихо прозвучали слова, удивившие даже говорящего. — Он цельный. Просто его целостность другого рода. Мне кажется этот человек просто замкнулся внутри. Я его разговорю. В этот момент на экране произошло движение. Голова омеги медленно поднялась. Фиолетовые глаза, казалось, уставились прямо в объектив скрытой камеры. Долгий, неподвижный взгляд затянулся. Затем губы чуть дрогнули. Улыбки не последовало, лишь микроскопическое движение. Голова снова опустилась, фигура замерла. Идрис ахнул. — Он знает, что за ним наблюдают. — Возможно, — согласился Серафин и слегка усмехнулся. Первый признак осознанности и намёк на личность за пустотой. — Требуется разработка протокола для безопасного взаимодействия. Держать его просто в комнате долго нельзя, но передавать в твою лабораторию тоже. — Согласен, но надо начать с неинвазивных тестов! Энцефалограмма, спектральный анализ клеток кожи, реакция на раздражители. И для всего этого необходимо перемещение, если вы сможете найти контакт.. Взгляд снова вернулся к фигуре на экране. Ледяная красота заключала в себе странную силу. Силу абсолютной тишины. — Я найду контакт, и на первых тестах поприсутствую лично. Идрис открыл рот для возражения, но затем кивнул. Понимание было достигнуто. Этот омега не являлся простым образцом. Он превращался в ставку в большой игре. И Серафин не собирался выпускать его из своего поля зрения. — Подготовлю лабораторию в вашем крыле. Максимальную изоляцию обеспечу, может через пару часов начнём. После ухода ученого в кабинете осталось лишь тихое гудение приборов. Звук в комнате омеги отключили, оставив только изображение. Неподвижная фигура на полу продолжала сидеть у стены. Перед монитором сидел человек. Измученный, травмированный, возможно, сломленный. Но человек, а не вещь. В этой человечности, спрятанной за ледяной стеной, таилась загадка, требующая разгадки. Не как хозяином раба, а как доминантным альфой, ощущавшим странное, тихое притяжение к абсолютной тишине. Притяжение, лишенное биологической основы. Только холодное любопытство и растущее понимание переплетения судеб. Два часа прошли в работе. Совещание с управляющим шахт и подписание документов лишь частично занимали внимание. Взгляд постоянно возвращался к окну на столе с трансляцией из соседней комнаты. Фигура на полу не пошевелилась ни разу. Распоряжение кухне отдали незадолго до конца этого срока. Через двадцать минут в кабинет принесли поднос. На нем располагалась простая пища: концентрированный бульон с высокой энергетической ценностью, мягкие хлебные шарики, кусок пресного белого сыра. Ничего острого, ничего сложного для пищеварения. Поднос был взят в руки и выход из кабинета привел в коридор. Охранники у двери выпрямились. — Открыть. Оставаться здесь. Никого не впускать. Тихий щелчок разблокировал дверь. Серафин вошёл. Воздух в комнате сохранял стерильную свежесть, характерную для всего Преториума, но здесь он казался гуще, тяжелее от всепоглощающей тишины. Поза омеги у стены не изменилась. Голова не поднялась при входе. Серафин поставил поднос на небольшой стол рядом с кроватью. Реакции не последовало. Даже бровь не дрогнула. Приближение произошло плавно. Опускание на одно колено позволило оказаться на одном уровне с сидящей фигурой. Подобное нарушало все неписаные правила дистанции между патрицием и рабом. Легкое напряжение в мышцах спины охранников за дверью, наблюдающих через монитор, ощущалось почти физически. — Тебе нужно поесть, — сказал Серафин. В маленькой комнате голос прозвучал громче ожидаемого. Фиолетовые глаза медленно поднялись. Встреча взглядов состоялась. Вблизи цвет оказался еще более необычным. Пустоты, видимой камерами, здесь не было. Присутствовала глубина, намеренно лишенная всякого содержания, подобная чистейшему озеру, скованному льдом. Взгляд длился три секунды, затем глаза снова опустились. Странное чувство возникло в груди. Исходившее от омеги безмолвие, немое и совершенное, не было обычной тишиной. Под его давлением начал стихать вечный внутренний гул. Вместо феромонов пришло иное ощущение. Крамольное чувство почти узнавания. Будто эта холодная пустота была зеркалом, отражавшим его собственную скрытую глубину, которую давно перестали замечать. Серафин наклонился и взял чашку с бульоном, а затем настойчиво поднёс к губам омеги. — Пей. Рот не открылся. Взгляд оставался прикованным к полу. Следующее действие стало неожиданным даже для самого Серафина. Чашка была поставлена обратно. Рука приблизилась к лицу омеги. Целью не был удар. Кончики пальцев просто провели по его подбородку, заставляя поднять голову. Кожа под пальцами оказалась холодной и невероятно гладкой, как полированный камень. Прикосновение сработало. Легкий вздрог прошел по телу омеги. Микроскопическое, почти незаметное движение стало первым настоящим физическим проявлением реакции. Фиолетовые глаза снова встретились со взглядом Серафина. На миг в них промелькнуло нечто, что не похоже на страх или гнев. Быстрое, животное удивление от прикосновения, не несущего боли. Подбородок был отпущен. Чашка снова взята в руку. — Пей, — повтор прозвучал с новой интонацией, не использовавшейся годами. Рот медленно открылся. Чашка была поднесена. Маленький глоток повторился ещё раз. Процесс питья выглядел механическим, но взгляд не отрывался от Серафина. Казалось, лицо изучалось с тем же холодным любопытством, с каким изучали его самого. Пустая чашка вернулась на поднос. Затем и хлебный шарик был поднесён к губам. Рот снова открылся для принятия пищи. Жевание происходило медленно, почти невыразительно. Весь процесс занял около десяти минут. Омега съел всё предложенное, но не проявил ни признаков голода, ни намёка на удовольствие. Просто выполнение действия. После опустошения подноса его отодвинули, но положение Серафина на полу напротив омеги сохранилось. Барьер тишины между ними снова сгустился, но теперь в нём появилась новая составляющая. Микроскопическая нить контакта. — Как тебя зовут? — прозвучал вопрос. Молчание. — Имя у тебя есть, это точно. Какое? Фиолетовые глаза смотрели на Серафина и губы только сомкнулись плотнее, а в позе появилось едва уловимое напряжение. Говорить не хотелось. Это было осознанное решение, а не неспособность. Вспомнился отчёт. Планета происхождения неизвестна, уничтожена. Язык… межпланетный. — Меня ты понимаешь. Язык Харона тебе знаком, значит уже слышал. Реакции не последовало. Но зрачки омеги сузились на долю миллиметра. — Меня зовут Серафин. Серафин Солярис. — Полное имя он произнёс медленно и чётко. Он подумал, что возможно тогда омега захочет называться в ответ. Тишина в комнате повисла плотным покрывалом. Затем губы омеги снова дрогнули. Не для улыбки. Они просто приоткрылись. Звук, вышедший из них, оказался тихим, хриплым от долгого молчания, но совершенно четким. — Та'арик. Одно слово. Имя. Странное, холодное чувство триумфа возникло внутри. Это не была победа над врагом. Скорее, находка ключа к сложнейшему шифру. Первый камешек, сорвавшийся с каменной стены. — Таарик, — повторили, тестируя звучание. Имя оказалось нехаронским. — Нет, Та'арик, — вдруг раздражённо повторил юноша. Серафин замер, удивлённый не только поправкой, но и внезапной эмоциональной окраской в голосе. — Та'арик. Хорошо. Разница важна. Он произнёс имя снова, на этот раз сознательно стараясь уловить тот самый щелчок, легкий гортанный взрыв между слогами. Это было сложно для харонского произношения. Его собственный язык не знал таких звуков. Та’арик снова замолк, но взгляд уже не блуждал в пустоте. Он приковался к Серафину. В фиолетовых глазах всё ещё не читались эмоций, которые были всего пару секунд назад. Затем Солярис поднялся с пола. Колени слегка заныли от непривычной позы. — Пока отдыхай, Таарик. Скоро тебя отведут на небольшие тесты, это безболезненно. Затем он повернулся и направился к двери. На спине чувствовался пристальный взгляд. Притяжение ощущалось не физическим. Оно было интеллектуальным. Загадкой, завернутой в ледяную красоту и абсолютную тишину. Загадкой, способной стать ключом ко всему. С холодной ясностью пришло понимание: интерес к этому омеге вышел за рамки научного или политического расчёта. Это стало личным. Такого ещё не случалось. Выйдя из комнаты, Серафин отдал охранникам короткий приказ. — Ничего не предлагать, не разговаривать. Только наблюдать. Серафим вернулся в кабинет. На экране Таарик снова сидел неподвижно, но голова слегка наклонилась, будто прислушиваясь к чему-то неслышному или обдумывая только что произошедший разговор. Он сел за стол. Пальцы сами потянулись к инжектору в потайном ящике, но движение остановилось. Для встречи с Идрисом требовалось оставаться в обычном состоянии, но впервые за долгое время пришло это осознание тяжести химической клетки внутри. Чёрт. Он не хочет так жить.