Тени боятся света

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

Её ладони — его терновый венок. Она опускает руку, едва дотрагиваясь до волос ангела. Вторая рука застывает над склонённой головой Авеля. Каин косится в сторону брата: закрыв глаза, он, со смиренным выражением лица, точно мученик, внимает сбивчивой речи Лэйн так, как если бы каждое её слово было неопровержимой истиной. Будто бы сам добровольно согласился на весь этот фарс.              — Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога, — её тонкий голосок практически не срывается, по сравнению с тем, что было в начале. Кончики покрасневших от холода пальцев подрагивают; Каин ощущает этот крошечный сгусток пространства, что колеблется в сантиметрах между ними. — Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Любовь божья к нам открылась в том, что Бог послал в мир сыновей своих, чтобы мы получили жизнь через них. — он чувствует вибрацию её связок, слышит, как с трудом расширяются её легкие под тяжёлой парчой. — В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал ангелов в умилостивление за грехи наши. Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит? Каин обязательно закатил бы глаза — своего-то брата он желал собственноручно прикончить, и, что особенно забавно — того самого, «сына божьего», на глазах у этой убогой девчонки, обязательно, с особым удовольствием бы это сделал, если бы за каждым его движением не следили десятки глаз уверовавших. Жаждущих чуда, как бродячие псы жаждут объедков. И ещё пара особо цепких гляделок, принадлежавшая хитрой суке Донован. Вот бы поквитаться с ней за все унижения, что ему доводится терпеть, да только великая «мессия», которой он, на пару с кретином-братцем, обязались служить — не оценит вкуса мести. Её-то головушка забита совсем другим — во всех прямых и переносных смыслах: Донован мгновенно отключит железку, что сама же вшила в черепушку девчонки, а вместе с Лэйн (вполне возможно, что совсем неиронично) на тот свет попадут и Каин с идиотом-братом следом. Воздух внутри скелетоподобной церкви густой, невзирая на безжалостный мороз за пределами, пропитанный застарелым запахом ладана, парафина и немытого человеческого отчаяния. Потолочные балки, изъеденные грибком, нависают над головами подобно рёбрам мёртвого левиафана, что вот-вот обрушится казнью за святотатство.       — Та будет так! — объявляет Лэйн, наконец отрывая взгляд от исписанных проповедями бумажек. Громкий хлопок многострадальной книги Апокалипсиса знаменует конец проповеди. Донован, наблюдающая за всем этим спектаклем за спинами прихожан, резким жестом показывает девушке улыбнуться. И та подчиняется, напряжённо, с усилием рисуя улыбку на бледном лице. Каин злорадно усмехается — так-то, и на его мучительницу-спасительницу давят. Впрочем, Донован поступала бы куда хуже, дай ей волю влиять без посредников на бессмертных — наверняка уже стянула бы кожу, а крылья сама бы таскала — как сувенир и показательное превосходство, но Каин на это внимания не обращает — его ненависть концентрируется в большей степени на жалкой, едва не погибшей девчонке, что теперь, по счастливому (для неё, конечно же) стечению обстоятельств (с подачи глубоко презираемого Каином брата) может одним словом влиять на действия двух ангелов. Ах да-а, теперь черёд персональных просьб о прощении. Людишки, как по команде, сбиваются в стайку, и подходят юной «мессии», держатся за её руки, что-то бормоча, особо смелые бывает тянут ручонки к ангелам. Каин считает, что смысла в этом фарсе нет. Донован же смысл не особо нужен — ей нужна власть. А потому Лэйн изображает добродетель и кротость, к слову, не особо удачно, а чокнутая тётка (однако довольно сообразительная и удивительно находчивая, стоит это признать) — получает будущих смертников для одной ей понятной войны. Лэйн морщится, обхватывая себя за плечи. Ей явно некомфортно быть среди людей — даже Каину, с его абсолютно незаинтересованной стороны, это заметно. Белая тряпка, струящаяся вниз и облепляющая худое девичье тело, как змеиная кожа, очевидно совсем не греет. Дешёвая имитация жемчуга обхватывает её горло, крупными бусинами наверняка отнимая понемногу дыхание. Больше для пафоса, чтоб впечатлить зевак, что будут пялиться изо всех щелей на неё. Будут таращиться, тянуть свои ручонки, пытаться ухватиться хотя бы за след её присутствия. Ведь она — хренова спасительница, та, что говорит с Небесами. Та, которой прислуживают бессмертные. Это у её ног ангелы: сила, вечность, абсолютное совершенство и она способна изменить кем-то там уготованную участь на всеобщее процветание. Ка-ак же. Много ли глупым смертным нужно для внушения избранности? Всего-то, девчонка в дырявом балахоне и парочка ангелов. Получив довольный кивок от Донован, Лэйн с заметным облегчением выдыхает, делаясь привычно хмурой. Торопливо спускается с деревянного помоста, высоко приподняв подол — мелькают неуместно яркие, дырявые фиолетовые кеды; и спешно устремляется к выходу. Авель поднимается с колен первый, отставая от девчонки всего на пару шагов, будто преданный пёс, что тянется за поводком. Каин медленно следует за ними, между тем пристально оглядывая притихших смертных. Испуганные, недоверчивые, восхищённые, раболепные лица поворачивается вслед за худой фигурой. Этих смертных не так интересуют два крылатых ангела, как та, что приручила их, ведя за собой по пятам, словно кошка котят. Но один из мужчин, видимо от обширного помутнения рассудка, резво бросается в сторону Каина. Его пальцы, желтые от табака и старости, мертвой хваткой цепляются за крыло.       — Помилуй, святой, даруй прощение, — хрипит надрывом, словно вот-вот издохнет, брызгая слюной. Каин ощущает как тошнотворно поднимается омерзение изнутри, но только скептично щурится, глядя прямо в глаза ошалевшему смертному. Лэйн замирает как раз в проходе, одной ногой находясь уже за пределами гнилой церквушки. Солнечный свет извне обрисовывает её силуэт, делая его почти призрачным. Она оборачивается с явной неохотой, взгляд встречается со взглядом Каина, и в нём читается усталая насмешка.       — Он у меня послушный, не кусается, — бросает Лэйн, указывая на Каина кивком. Ангел же мысленно прожигает в ней дыру, сквозную, чтоб и Авелю досталось наверняка. — Но пальцы сломать может. Отпрянув, едва не сбив с ног стоящего рядом мальца (явно родственника, если судить по такому же отсутствию осознанности во взгляде), прихожанин напуганной скотиной склоняется к земле, вытирая ладонями, что касались бессмертного, покрытый грязью пол. И дёргает вниз мальчонку, одаривая удаляющуюся спину ангела никому не нужными поклонами.

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

      — Твои стигматы вновь кровоточат, — ворчит совершенно неожиданно мягким голосом Авель (серьёзно, Каин и не думал, что брат вообще такой тон способен изрыгнуть), присаживаясь на лавку по соседству с Лэйн. Она уже длительное время сидит, ссутулившись, в одиночестве (ещё бы было кому-то до неё дело!), в углу, пропахшем хлоркой, не притрагиваясь ни к еде, ни к давно остывшему напитку. «Странная и нелепая, не удивительно, что с ней не общаются другие смертные».       — Что? — рассеянно переспрашивает она, несколько раз моргнув, и, коснувшись лба, где проступили капли крови, мелькает слабой улыбкой: — А, наверное, ничего страшного. Авель кладёт на стол несколько упаковок бинтов и какие-то мази. Когда, а, главное, зачем своровал?       — Позволь тебе помочь? — он пододвигает инструменты ближе к девушке, и сам делает микроскопические движение, будто правда стремится услужить: — Анна мне рассказала, что нужно делать. Пожалуй, наиболее отвратительное место — столовая на базе, огромное смердящее сборище, где солдаты и лаборанты жадно набивают свои брюха омерзительной на вид пищей, а после, перешучиваясь, с шумом, неохотно расходятся на свои посты. Ни один из бывших дружков Лэйн, в который раз проходя мимо неё, не решается подойти к ней — боятся ли её, а может ангелов, а может им и не было никогда до неё дела — ведь за полгода Каин так и не видел, чтоб они общались с ней более пяти минут. Ну, кроме докторишки, она-то обязана была вроде как следить за состоянием девушки, но делает это, судя по болезненному виду и худобе девчонки, тоже спустя рукава. «Ну, а кому не наплевать, если Лэйн сдохнет?» — спрашивает сам у себя Каин с едкой иронией. Да вот только есть один крылатый идиот, которому не всё равно. И Каин, подпирая спиной колонну, наблюдает издалека за братом, за его раздражающим помешательством как за сценой из отвратительно сыгранного спектакля. Это просто смешно. Авель бегает щенком за ней, преданно льнёт к небрежно протянутой ладони во время однообразных проповедей, верно заглядывает в бледное лицо, в поисках её безразличного взгляда. И она ещё будет утверждать, что не приказывала ему быть таким покладистым? Невозможно. Очевидно, что девчонка ухитрилась навязать свою волю Авелю, иначе чем объяснить преданность в его глазах? Братец ведь всегда был падок на силу. Мать, наставник, даже Каин — ему всегда был нужен тот, кто был бы ведущим. Как овца, что доверчиво плетётся за пастухом на убой — Авель добровольно пошёл бы, пожалуй, и за Лэйн. Но. При условии, что она была бы бессмертной, равной им по силе и статусу. Но чтоб Авель так унижался пред человеком? Никогда по собственной воли не стал бы он этого делать. По крайней мере, не тот Авель, которого помнил Каин. Лэйн ведь слабая. Она утратила свои силы, но частичка крови Баала всё ещё давала ей влияние над бестолковым Авелем и принуждение к этой нелепости Каина. Она не заслуживает. Не заслуживает этой власти. Не заслуживает ни-че-го.       — Выпей хоть немного, тебе нужно тепло, — продолжает суетиться, как тупая наседка, Авель. Судя по всему, девчонка так и не позволяет ему прикоснуться к своей шкуре, и высокомерной дрянью набивает себе цену. Авель всё же обхватывает кружку, в котором плавает безвкусное пойло под видом чая, и, используя силу, нагревает ладонями. Лэйн, тихо поблагодарив (о, для кого только эта демонстрация благодарности?), принимает протянутую кружку, делает глоток — и едва вздрагивает, тут же отстраняясь от металла и поджимая губы; Каин мстительно надеется, что она хорошенько обожглась. Авель в растерянности комично удивляется, сразу проверяя температуру — без сомнений, что постарался он чрезмерно, снова позабыв о том, какие смертные жалкие в своей хрупкости. Каин громко фыркает. Пора прекращать это унижение, а то братец заигрался. Ангел отталкивается от колонны рывком, неторопливо направляясь к ним. Когда Лэйн наконец его замечает (то, что Авель и так чувствовал его присутствие и до этого — Каин не сомневается), ангел находится уже у стола, по другой стороне напротив неё. Парень показательно скользит взглядом: напряжённые плечи, серость под глазами, бледная кожа и заострившиеся черты лица. Каин склоняет голову набок, без стеснения оглядывая её с ног до головы. Больна? Притворяется? Приблизившись до очевидно неуютного для неё, демонстративно останавливает взгляд на её лбу — там точками блестит алая роса, обрамляя голову кровавым нимбом. Почему так происходит, ведь, кажется, в природе человека это совсем ненормально — он даже не желает задумываться, ведь ему же лучше, если она быстрее истечёт кровью, пусть и по капельке, так ведь мучительнее. Как и она его мучит.       — Немного красок тебе к лицу, — он склоняется ещё ниже, заставляя её сжаться, с удовольствием чувствуя как трепещет её дыхание: слабо, холодно. Её губы, на которые Каин бросает быстрый взгляд, потрескавшиеся и дрожащие. — Так намного правдивее, может, дурить людишек получится лучше. Авель хмурится, сверля брата взглядом и сжимая в руках металлическую кружку — ещё чуть-чуть и та погнётся. Её голос, что мгновением назад был бархатистой мглой — становится колючим, резким, точно осколок когда она обращается к Каину:       — Спасибо, что описал свои влажные мечтания. Прищурившись, он усмехается, с жестокостью парируя:       — Не тешь себя. Я лишь мечтаю избавиться от тебя.       — Удачи, глядишь и получится с божьей-то помощью, — скалится девчонка и тут же нарочито невинно хлопает своими тёмными, хитрющими глазками: — Ах да, ваш Бог ведь мёртв, неловко получилось, я тебя не обидела? Сложив руки на груди, он отстраняется, расправляя плечи и высокомерно приподнимая подбородок. Ему нравится смотреть на неё снизу вверх — как раз там, внизу, её место.       — Нисколько.       — Жалко, я хотела, — картинно вздохнув, она на мгновение прикрывает глаза, видимо, посчитав перебранку с Каином ниже своего смертного, никчёмного достоинства, и оборачивается к Авелю со словами: — Я пойду, спасибо за помощь. Торопливо поднимается, забрав поднос с едой, и более не смотрит на братьев, скрываясь из зала измождённой тенью. Каин, несколько мгновений следивший за тем, как на лице брата испаряется непривычная мягкость и проступает обыденная угрюмость, интересуется у него желчно:       — Как ты считаешь, что ты делаешь?       — Слушаю тебя, хоть и не очень охотно, — тускло ухмыляется Авель, переводя взгляд с выхода на рассерженного нарушителя спокойствия.       — Как ты не поймёшь, брат, если она умрёт, то мы будем свободны! — взрывается Каин, повышая голос настолько, что оставшиеся солдаты поблизости, что никак не нажрутся, суетливо начинают работать ложками быстрее: — Зачем, зачем ты добровольно затягиваешь ошейник на наших шеях? Таскаешь ей подачки, — Каин хватает мазь, что сиротливо лежит неиспользованной, вскользь, не задумываясь, крутит в руке, — пытаешься облегчить её состояние. Авель уже тянется забрать лекарство, но ему остаётся только наблюдать, как Каин, по каким-то своим, совершенно лишённым логики, причинам, прячет упаковку в карман штанов. Меланхолично вздохнув, Авель всё же отвечает, с завидной стойкостью игнорируя всплеск чужого недовольства:       — Я не могу позволить ей умереть. Она не заслуживает такой судьбы. Если я могу помочь Лэйн, то я это сделаю.       — Почему ты таскаешься за ней, как цепной пёс? Она тебе всё-таки приказала, да?       — Ты слеп, брат, — качает пустой головой Авель, утомлённо вздыхая и поглаживая одно из своих длинных перьев на белоснежном крыле. — Она бы не стала просить о подобном. Лэйн не такая, — и, хоть Каин в жизни не стал бы интересоваться, какая же она на самом деле, Авель принимается перечислять, точно заглядывая куда-то внутрь себя: — Она нежная, милосердная, пережившая страшную смерть, но всё ещё хранящая веру.       — Во что? — щурится ангел опасливо.       — В нас, — пожимая плечом, непринуждённо делится Авель: — Она верит миру, нам, свету. — он понижает голос, явственно считая, что делится сокровенным (на деле же, невообразимой чушью), а на его губах появляется мечтательная полуулыбка: — Если бы я не знал, что она смертная, решил бы, что Шепфа успел не только проклясть бедную, но и вложить в неё частичку света. Она искупление. «Немыслимо! Мы вообще об одной и той же несуразной, бездарной девице сейчас говорим?» Неверяще распахнув глаза, Каин разглядывает появившееся, совершенно чуждое выражение какой-то дикой нежности на лице брата.       — Больной фанатик, — разворачиваясь, бросает обозлённое Каин.       — Тебе стоит узнать её получше, — тихо, но до скрежета зубов уверенно, смиренно говорит ему в спину Авель: — Поверь, ты будешь удивлён.

⊱• † ⊹ • ♱ • ⊹ † •⊰

Он идёт по центральному коридору базы «Адам» — безупречно чистому, залитому холодным люминесцентным светом, который выжигает тени, но не способен разогнать мрак в его собственной голове. Донован несомненно гордится этой стерильностью, ведь для неё база является вершиной эволюции, колыбелью нового человечества. Но людишки, что наполняют этот улей, только и делают, что испытывают ангельское терпение. Солдаты, как раз проходящие мимо, оглядываются ему вслед, щерясь едкими насмешками. Минуя блок лабораторий, парень раздражённо вглядывается в зеркальные стены, что отражают его фигуру. Каин чувствует на себе взгляды учёных: анализирующие, неприязненные, самодовольные, совсем без страха глазеющие как на прирученного зверька. Он же ответно мысленно проклинает каждого смертного. Последний этаж. Здесь лоск «Адама» заканчивается: стены обшарпанные, а воздух спёртый. Сектор чердаков ограничивается местом, куда Донован ссылает всё, что не вписывается в идеальный порядок. В том числе, как оказывается, здесь находится место и для её «святой».       — Лэйн! — его голос разрезает густую тишину коридора резкостью: — Открывай! Он бьёт по дереву. Раз. Другой. Ещё разок, и в двери покажется дыра. «Она издевается», — думает Каин возмущённо. — «Слышит меня и молчит. Наслаждается, что я стою здесь, упрашивая». Парень нажимает на витую ручку. К его удивлению, дверь поддаётся, со скрипом открываясь приглашением. Даже не запирается! Такое пренебрежение собственной безопасностью ангел тут же списывает на высшую степень наглости. Он входит, предвкушая увидеть девчонку, испуганную его внезапным вторжением или, что более вероятно, с самодовольной ухмылкой на смазливом личике. Но внутри пусто. В маленькой комнате, тесной даже для того, чтоб полноценно раскрыть крылья, витает запах пыли и сырости. На миниатюрном столе недопитый чай в щербатой кружке с котёнком, а рядом полупустой флакон от таблеток из медотсека. Каин подбирает ярко-оранжевый пластик, встряхивает несколько раз. Обезболивающие? Несколько исписанных листков, где угадываются её сочинения, что она читает на своих проповедях. На узком подоконнике (и как только она помещается туда?), рядом с выцветшим пледом, лежит раскрытая книга, но не печально известная книга Апокалипсиса, будь она проклята, а «Грозовой перевал». Что-то из земной писанины. Каин лениво пролистывает несколько страничек. «Банальщина», — резюмирует он, хотя пальцы задерживаются на строчке о душе, которая не может найти покоя. — «Видать, стащила это барахло из дома каких-то прихожан на вылазке?»       — Маленькая воришка, — коротко ухмыляется догадке, и его голос в пустой комнате звучит неожиданно мягко. Ему нравится эта мысль. Она делает Лэйн грешной, приземлённой, такой же испорченной, как и всё остальное в этом мире. Её вещи. Уже интереснее. Каин чувствует, как по позвоночнику пробегает холодок азарта исследователя. Он поддевает указательным пальцем лёгкую ткань, что аккуратно повисла на спинке стула. То самое платье. Проводит по вышивке на корсете, представляя как шнуровка стягивает выступающие рёбра — кажется, ещё немного надавить и кости треснут. Он подносит к лицу белую тряпку и втягивает запах. Коротко, почти воровато. Смесь дешёвого мыла базы, книжной пыли и тонкий запах её тела, что отпечатался в нитках, спрятался в складках ткани. Не желая анализировать свои действия, он бросает платье обратно. В небольшом деревянном комоде лежат аккуратно рассортированные вещи, сверху на комоде серебряная цепочка, что когда-то ей вручили как члену отряда, а в чашке с водой — уже начинающие увядать цветы. Из открытого окна тянет пронизывающим холодом, и он замечает, что к ручке створки привязан ещё один небольшой букет луговых цветов. Робкие головки нелепых ромашек выглядят издевательством, открываясь миру так беспечно. Окно распахнуто — очевидно, что постарался Авель, кто же ещё мог так унизиться? С остервенением Каин вдруг срывает букет и отправляет в полёт за пределы соседнего дома, в грязь и сточные канавы. Захлопнув створки, он направляется к выходу, и последний раз оглядывается — комнатушка до жалости мала (если бы ему действительно было жаль, но это ведь не так), а интересного в ней, как и ожидалось, совершенно ничего не находится. За его спиной вдруг открывается дверь, пропуская запоздавшую хозяйку. Каин кожей чувствует её смятение и сильное удивление и поворачивается, не испытывая ни капли стыда — он ведь замок не взламывал, это только её вина, что не запирается.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает девушка, бегло просматривая свои безделушки. Каин закатывает глаза, будто бы ему взаправду что-то понадобилось бы из её хлама. Он не отвечает сразу. Вместо этого он демонстративно окидывает комнату взглядом, словно оценивая степень её никчёмности, прежде чем его глаза встречаются с её — огромными, тёмными, в которых плещется нечто, подозрительно похожее на разочарование.       — Тебя обыскался, — отрезает он, делая шаг назад. Он проходит мимо стола, намеренно задевая пальцем щербатую кружку, заставив ту жалобно звякнуть. — Донован велела явиться. Немедленно. У неё возникли вопросы к твоим последним показателям, и, судя по флакону таблеток на твоём столе, ответы ей не понравятся. Лэйн не отходит. Она продолжает стоять в дверях, преграждая ему путь, хотя он мог бы сбить её с ног простым движением плеча. На её одежде виднеются следы земли, а с собой она приносит запах травы и речки. «Где только бродила эта беда?» — Каин фыркает, поймав себя на мысли, и тут же злится на самого себя. Ему абсолютно точно нет дела до того, где носило его мучительницу. — «Пусть бы там и сгнила, но нет же, явилась!»       — А ты теперь её посыльный? — издевательским тоном подмечает девушка, скрещивая руки на груди и от внимания Каина не скрывается, как она прячет поцарапанные, сбитые ладони: — Мальчик на побегушках? Ну прямо Купидон.       — Следи за языком, — огрызается он, не задумываясь о возможном наказании за дерзость. — Не с дружком разговариваешь. Его крылья в напряжении невольно подрагивают, в попытке раскрыться, возвышаясь над его головой и тенью падая на образ Лэйн, ставшей вдруг такой маленькой. Но остающейся всё такой же язвительной и ненавистной ему.       — Тебе лучше уйти, а то я подумаю, что ты нарочно моей компании ищешь, — усмехается вызывающе ему, а глаза остаются такими же печальными, — не-дружок. И она не приказывает ему уйти. По сути, просит. А это злит больше всего. Смотрит на него этими огромными глазами, в которых он видит собственное отражение — раба, потерявшего хозяина и нашедшего вместо него мучительницу, которая даже не осознает своей власти. Проходя мимо, показательно отряхнув белоснежные крылья, он невольно замечает как серость атмосферы разбивается о её дурацкие фиолетовые кеды. Потёртые носки, местами выцветшая ткань с дырками, пятна грязи на подошве — такая безвкусица способна вызвать лишь рвотные позывы.       — Какая же она никчёмная, — шепчет сам себе ангел, стоит только Лэйн закрыть за ним дверь, наградив перед этим тяжёлым взглядом. — Убогая. Ненавижу. Но чем сильнее он твердит это себе, тем отчётливее перед глазами проявляется этот фиолетовый цвет — как его собственное поражение, которое он всё ещё считает ненавистью. И если Авель находит себе нового кумира вместо мёртвого Бога, то Каин обретает персональное проклятие. А, может, всё же искупление?