Пророчество для Моракса

Был пронзительно холодный вечер. Кругом — море чужих, незнакомых лиц, застывших в одной и той же маске тихой печали. Все были одеты в чёрное и каждый сжимал в руках цветы — яркие, живые всплески на фоне всеобщего траура. Прямо перед маленьким Аяксом на холодной земле стояли два гроба.

***

Ему едва исполнилось пять, но этот день отпечатался в сознании навсегда, как киноплёнка, прокручивающаяся в темноте с чёткостью и ясностью, которых не должно быть у детских воспоминаний. Каждый вздох, каждый шёпот, каждый скрип половицы. Тётя Анна казалась единственным островком в этом море чужих людей. Её лицо, обычно такое доброе и мягкое, было бледным и острым. Она молча протянула ему две алые розы, связанные вместе одной чёрной лентой. Стебли были лишены шипов — кто-то позаботился об этом. Мальчик взял их, не понимая, почему на нём этот неудобный чёрный костюмчик и зачем все пришли в это странное, тихое и пахнущее воском и цветами место. — Аякс, малыш, — её голос сорвался, став хриплым шёпотом, полным какой-то чужой, взрослой тяжести. — Сегодня тебе придётся… кое с кем попрощаться. — С кем? — спросил он, его большие, бездонно-голубые глаза, точь-в-точь как у мамы, широко распахнулись от недоумения. — И зачем всё это? Почему все такие грустные? Тётя Анна, старшая сестра его мамы, присела перед ним на корточки, и он увидел, как её губы задрожали. Она крепко прикусила их, словно пытаясь удержать внутри что-то огромное и страшное. Ответа не последовало. Только тихое, сдавленное: — Пойдём. Женщина поднялась и её холодная, чуть дрожащая рука отвела его к скамье в первом ряду. А потом… Потом прозвучали их имена. «…безвременно покинули нас… ушли в мир иной… навсегда останутся в нашей памяти…» Каждое слово било по сознанию тяжёлым, незнакомым молотом. Священник говорил размеренно, печально, и его голос гудел под сводами, как похоронный колокол. Маленькое сердце в груди Аякса начало колотиться с бешеной, животной силой. Страх, холодный и липкий, подполз к горлу. — Тётя… — он дёрнул её за рукав, заставляя наклониться. — Что происходит? Мама и папа… они правда… не вернутся? Он смотрел на неё, умоляя глазами сказать, что это ошибка, страшная игра. Но в её молчании, в том, как она отвела взгляд, снова прикусив губу, уже был ответ. И в том, как на её ресницах повисли тяжёлые, невыплаканные слёзы. Тогда внутри что-то оборвалось. Мир поплыл, расплылся в горячей, солёной мгле. Рыдания вырвались наружу неудержимо, сокрушительно — громкие, детские, полные абсолютного, непонимающего отчаяния. Он плакал, уткнувшись лицом в алые розы, крепко зажатые в руке, и их лепестки, мягкие и бархатистые, впитывали слёзы, становясь тёмно-багровыми, словно запёкшаяся кровь. Тётя Анна лишь крепче обняла его худенькие плечи, и её тело тоже содрогнулось от беззвучных рыданий. Чёрная вуаль на её шляпке скрывала лицо, но по тому, как её пальцы впились в его руку, он всё понимал. Он перестал плакать только тогда, когда всё закончилось в зале и они вышли на сырую, пахнущую прелой листвой землю кладбища. Слёзы словно высохли, оставив после себя пустоту и жгучую боль под веками. Он стоял недвижимо, сжав в руках стебли измятых роз. Его глаза были красными и опухшими, почти такого же оттенка, как истерзанные бутоны. Перед ними зияли две свежие могилы, а рядом грудами лежали комья холодной, темной земли. Дождь начал накрапывать тихо, почти нежно. Взрослые, один за другим, подходили к краю и бросали свои цветы в темные ямы, на глухие крышки гробов. Когда очередь дошла до него, ноги будто стали ватными. Его подвели к краю. Он посмотрел вниз, в сырую, бездонную темноту, и разжал закостеневшие пальцы. Две алые розы, связанные чёрной лентой, тихо полетели вниз. Один лепесток, темный от слёз, оторвался и закружился в воздухе отдельно, прежде чем упасть на мокрую землю у его ног. Аякс стоял и смотрел, загипнотизированный. Смотрел, как первые тяжёлые капли дождя падают на яркий, оторвавшийся лепесток у его ног. И в тот миг, когда крупная капля, скатившись с алого бархата, впиталась в сырую землю, наступила тьма. Это длилось мгновение. Или целую вечность. Когда его сознание вынырнуло обратно, мир сдвинулся. Он ощутимо вырос, его взгляд падал уже не на цветок у ног, а на сумрачный, безрадостный пейзаж, от которого веяло сквозняком вечного холода и тоски. Аякс никогда не был в этом страшном месте, но оно было знакомо Тарталье — знакомо до рези в висках, до леденящего спазма в глубине памяти. Жизнь здесь была самым ярко отпечатавшимся и самым нежеланным воспоминанием Тартальи.

***

Тарталье было четырнадцать, когда он, как обычно, отправился на охоту ранним утром. Потрепав на прощание младшую сестру по волосам, он вышел из дома. В лесу удалось завалить крупного кабана, но этого было мало. Подтащив тушу к дереву с яркой меткой — ориентиром в чаще, — он двинулся дальше, вглубь. Впереди, на опушке, паслись два оленя. Завалит хотя бы одного и можно будет выгодно продать мясо соседям. Осторожным, выверенным движением Аякс снял лук со спины, натянул тетиву, прицелился. Сделал шаг вперёд для лучшего рывка — и почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он потерял равновесие. Стрела, сорвавшись, улетела в кусты. Олени в панике метнулись прочь. А сам он полетел вниз, в чёрную расщелину, о существовании которой даже не подозревал. Падение было стремительным и бесконечно долгим. В ушах стоял свист ветра, а в сознании выл один-единственный, первобытный ужас. Это ущелье! Я разобьюсь! Я умру! Он не успел даже вскрикнуть. Приземление оглушило. Не удар, а всесокрушающий грохот, выгнавший воздух из лёгких и пронзивший всё тело жгучей болью. Лежать было больно. Дышать — невыносимо, ведь каждый вздох был страшной пыткой. В глазах плясали тёмные пятна, сквозь которые он пытался разглядеть окружающий мрак. — Что там? Что там такое? — донёсся из темноты противный, хриплый голос, похожий на скрип ржавых петель. Тарталья с трудом повернул голову. Из полутьмы на него надвигалось нечто. Существо на кривых козлиных ногах, с перекошенной зубастой мордой, с которой стекала вонючая слюна. Его чёрная, свалявшаяся шерсть была покрыта бурыми, запёкшимися пятнами. Испуганный парень рванулся подняться — и тело ответило новой волной мучительной боли, пригвоздив его к месту. — Человечешка! Свежее мясо! Аха-ха-ха-ха! — существо залилось хриплым, булькающим смехом и бросилось вперёд, размахивая когтистыми лапами. Инстинкт сработал быстрее мысли. Едва шевелящейся, онемевшей рукой Тарталья вырвал охотничий кинжал из-за пояса. И в тот миг, когда тварь прыгнула, он, собрав последние силы, ударил наотмашь — вперёд, вниз, в тёмную шею. Клинок вошёл с глухим чавкающим звуком. — Гхррбл… — существо захлебнулось, из раны хлынула чёрная жидкость, забрызгав лицо, руки, одежду тёплой, отвратительной липкостью. Отшатываясь от смрада и ужаса, Тарталья сбросил с себя обмякшее тело и, выдернув окровавленный кинжал, поднялся. Каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Он огляделся. Кругом — тьма, но не абсолютная. Отовсюду лилось слабое, призрачное фиолетовое свечение, едва очерчивающее силуэты ледяных сталактитов и чёрных скал. Он задрал голову. Там, наверху, где должно было быть небо, зияла лишь непроглядная чернота. Страх сковывал сильнее холода, но оставаться здесь означало верную смерть. Нужно было идти. Искать выход. Любой. Следующий монстр, змеевидный и шипящий, попался ему уже через несколько минут. Тарталья выпустил в него стрелу, а потом, когда тварь извивалась на земле, добил кинжалом. Тёмно-синяя, почти чёрная кровь хлынула на ледяную землю. Он смотрел на это, не веря. Никто в деревне, ни в одной из сказок не говорил о таких тварях. Это был сон. Кошмар. Но боль во всём теле и липкая кровь на нем были ужасающе реальны. Потом были ящеры — огромные, покрытые чешуйчатой бронёй, с пастями, полными острых зубов. Один из них рванул когтистой лапой, рассекая кожу и мышцы на левом плече. Тарталья не убил их — у него не хватило сил. Он лишь смог сильно ранить и сбежать, оставив позади хриплые рыки, стихающие в темноте. Они ведь не пойдут за мной? Не восстановятся? — пронеслась в голове безумная надежда, пока он, тяжело дыша, затягивал на ране клочок оторванной с одежды ткани. Потом появилось нечто, похожее на человека. Оно шло прямо, держа в руках два меча. Надежда, дикая и нелепая, вспыхнула в груди — но лишь на миг. Под сорванной в схватке на жизнь маской скрывалось такое же чудовищное лицо, а из ран текла буро-болотная, зловонная жижа. Время в этом месте утратило смысл. Оно тянулось чудовищно медленно, расплываясь в бесконечной череде боя, боли, страха и тьмы. Он не ел. Не пил. Не спал. И — что было страшнее всего — почти не чувствовал в этом потребности. Его гнала вперёд только одна, простая и ясная мысль: Выбраться. Во что бы то ни стало. Собственные, кое-как перевязанные раны, ноющая ломота в костях, словно сросшаяся с ладонью рукоять кинжала — всё это отступило на второй план перед этой маниакальной целью. Сколько он шёл? Неделю? Месяц? Год? Вечность? Когда очередное чудовище, гигантский паукообразный урод, рухнуло под его ударами на ледяной чёрный пол, Тарталья, шатаясь, поднял глаза. Перед ним, в центре небольшой пещеры, стояла странная подставка из тёмного, отполированного до блеска камня. А на ней, пульсируя, лежал ярко-алый самоцвет. Его свет был живым, горячим, он притягивал взгляд, манил, обещал… Силу? Избавление от этой вечной тьмы? Измазанный в крови — чужой и своей, в лохмотьях, с безумием в глазах, Тарталья подошёл, как загипнотизированный. Правая рука по-прежнему мёртвой хваткой сжимала кинжал. Левую, дрожащую, он медленно опустил и коснулся камня. Камень не был холодным. Он горел. В тот же миг алое сияние вспыхнуло ослепительной вспышкой и вплеснулось внутрь — по руке, по жилам, заполняя каждую клетку тёплым, пульсирующим потоком энергии. Это было похоже на то, как, по легендам, элементы текут в телах богов и божественных существ. Боль утихла. Словно тяжёлые оковы спали с тела. Усталость отступила, сменившись странной, неестественной лёгкостью. Тарталья вздохнул полной грудью впервые за бесконечное время. Подставка исчезла, растворившись в воздухе. И из тени на него устремился белый, неясный силуэт. — Человек? — голос Тартальи прозвучал хрипло и настороженно. Он мгновенно вскинул клинок, приняв привычную боевую стойку. Он так давно не видел ничего, что не пыталось бы его убить. — Не бойся, — ответил приятный, мелодичный голос, принадлежавший девушке с длинными, струящимися белоснежными волосами, одетой в тёмно-фиолетовые, изящные одеяния. Она остановилась в нескольких шагах, её лицо было спокойным. — Ты истребил всех чудовищ в Бездне. И она… наградила тебя своим благословением. — Всех? — Тарталья не опускал оружия, его взгляд метался между её лицом и тёмными проходами вокруг. — Как это возможно? И кто ты? Что это за благословение? Вопросы сыпались один за другим, острые, как лезвие его кинжала. Доверять в этом месте было нечему. Даже красоте и мягкому голосу. Особенно — им. — Меня зовут Скирк. Я — Принцесса Бездны. Мне было суждено вечно ждать в этом месте человека, способного очистить Бездну от скверны. — Её слова звучали странно и нелепо. Чтобы один человек истребил всех монстров в этом бесконечном аду? Вечная пленница, дожидающаяся спасителя? Звучало как типичная сказка, в финале которой герою предлагают руку и сердце. Тарталья молчал, и Скирк продолжала, не обращая внимания на его боевую стойку и настороженный взгляд: — Благословение Бездны многократно увеличило твои силу, выносливость и скорость. Хотя, должна признать, опыт от этих бесконечных битв и сам превратил тебя в невероятного воина. А главный её дар… — Она сделала паузу, будто давая словам проникнуть глубже. — …это бесконечное перерождение. — Бесконечное перерождение? — Голос Тартальи был хриплым от недоверия. Что это вообще значит? Вечная жизнь? Бессмертие? Всё, чего он хотел сейчас — не дар этого проклятого места, а возвращение домой. К тёплым стенам, к запаху хлеба, к смеху сестры и брата. — Это сейчас не важно. Как отсюда выбраться? — перебил он её, не дав развить тему. — Истину этого дара ты познаешь, лишь когда впервые умрёшь. А домой… — она мягко улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, — …тебя отправлю я. Она негромко щёлкнула пальцами. Рядом с ней воздух заколебался, сгустился и разорвался, породив вихревой портал тёмно-фиолетового свечения. Он искрился, как разлом в самой реальности, затягивая в свою пульсирующую сердцевину тусклый свет пещеры. — Прошу, герой. Но прежде позволь узнать твоё имя. Он на мгновение заколебался. Имя. Оно казалось последней нитью, связывающей его с тем, настоящим миром, с тем мальчиком, который утром вышел на охоту. — Аякс. Тарталья, — отрывисто бросил он. И, не оглядываясь, шагнул в мерцающую пустоту портала. Позади остались тьма, кровь и голос Принцессы. Впереди его снова встретила всепоглощающая чернота.

***

А потом он снова открыл глаза. Резко, с судорожным вздохом, будто вынырнув из ледяной воды. Но это была уже не Бездна. Яркий, ровный свет магических светильников заливал строгие очертания кабинета. Пахло дорогой бумагой, тушью и холодным камнем. Он стоял на коленях, скованный, перед массивным столом, за которым сидела женщина неземной, леденящей красоты. Нефритовый дворец. Третий ярус столицы Ли Юэ. Место, где он должен был встретить свою судьбу, уготованную той, кому поклялся жизнью в вечной преданности. Приказ Царицы. Похитить чертежи оборонительных сооружений. Чёткий план. Точно рассчитанное время проникновения. Почему же всё пошло не так? Почему его схватили так легко, будто ждали? Почему после безрезультатных, формальных допросов — сразу на казнь? Холодный, отточенный голос Нин Гуан, зачитывающей приговор, резал воздух, но Тарталья почти не слышал слов. В его сознании, словно вспышка молнии в ночи, сложилась картина. Ужасная, отвратительная в своей простоте. Подготовка к войне. Миссия в Ли Юэ именно сейчас. Он, Предвестник, которого на самом деле отправили на верную смерть. Его жизнь в её великой игре была не фигурой, не пешкой. Она была разменной монетой. Одноразовым инструментом. Его гибель должна была стать искрой. Формальным поводом. Причиной, которую можно будет яростно кричать всему миру. Нет. Мысль ударила, как обухом по голове, заставив кровь стынуть в жилах. НЕТ! Он выжил в Бездне! Он прошёл сквозь ад, где не оставалось в живых никого. Он убивал тварей, о которых люди не смели даже помыслить. Он принял благословение самой Бездны! Он не может умереть здесь. Не сейчас. Не так жалко и глупо. Не по чьему-то расчёту. Не по её желанию! Паника, острая и животная, вскипела в груди, сдавила горло. Он не мог дышать. Вокруг — враждебные лица стражников, холодный взгляд секретаря, безразличные глаза императора на троне. Никто не поможет. Никто. Ни Снежная, ни Царица — они его подставили. Ни предатели в Ли Юэ — они молчат, им выгодна его смерть. Никто. Весь мир в этот миг стал стеной, желающей его гибели. — НЕТ! — хриплый крик вырвался из его пересохшего горла прежде, чем он сам это осознал. Инстинкт, отточенный в бесконечных боях, сработал быстрее мысли. Он рванулся вперёд, словно дикий зверь в силке. Оковы, напитанные элементальной силой, жгли запястья, но боль только подстегнула ярость. Он отбивался локтями, коленями, головой, выкручивался из захватов, его движения были отчаянными, нечеловечески быстрыми. Но их было слишком много. Руки, десятки рук, хватали его, валили на каменный пол. И тогда из толпы выступила тень. Зелёные волосы, холодные глаза, безмолвный как сама смерть. Копьё с вихрем Анемо-энергии. Тарталья замер, на миг встретившись взглядом с Нефритовым Генералом Сяо. В этих глазах не было ни ненависти, ни злобы. Только холодное исполнение долга. — Мама… — прошептали его губы, но звука не было. Папа. Тоня. Антон. Тевкр. Лица промелькнули перед внутренним взором — тёплые, родные, беззащитные. Обещание вернуться. Правда ли… я смогу переродиться? И если это правда… если этот дар Бездны действительно работает… то в следующий раз… Копьё Сяо пронзило воздух со свистом рассекаемого ветра и вошло в его грудь. Не просто сталь. Взрыв. Вихрь, разрывающий плоть изнутри, дробящий кости, выжигающий лёгкие. Боль была абсолютной, вселенской. Мир погас в огненной вспышке, сменившейся леденящим мраком. Тёмная кровь хлынула ему в горло, заглушая последний, хриплый выдох. Сердце, отчаянно бившееся в грудной клетке, дрогнуло и замерло. Но прежде чем тьма поглотила всё, прежде чем последняя искра сознания угасла, в самой глубине, среди обломков мыслей и угасающих образов, закрепилась одна-единственная, обжигающая ненавистью идея. Не мольба, не сожаление. Клятва, высеченная в душе предсмертной агонией. Царица… Умри. И тьма сомкнулась.

***

А затем он открыл глаза уже наяву. Над ним был знакомый, высокий потолок его покоев в Нефритовом дворце, мягко озарённый предрассветным светом. В тишине слышался только быстрый стук его собственного сердца — того самого сердца, что всего мгновение назад должно было навсегда остановиться разорванное под лезвием копья. Боль от смертельной раны ушла, растворившись, как сон. Но другая боль — леденящее знание, отчаянная ярость и предательство, вбитое в память, как гвоздь, — осталась.