Призраки своей комнаты.

***

      Дом Рождественского пребывал в состоянии, которое Кристина назвала «метаболическим похмельем». После того как мы заклеили Око Архитектора, пространство вокруг нас словно обмякло. Стены больше не пытались казаться серебряными, но и обычными они тоже не стали. В воздухе висела странная взвесь — не то пыль, не то искры затухающей смеси, которые медленно оседали на поверхности, заставляя всё вокруг слегка мерцать.       Я сидел в своем кресле, кутаясь в тот самый пиджак. Несмотря на пятно от чая, он был неестественно теплым. Казалось, он греет не кожу, а саму память о том, что я мог бы быть кем-то другим. — Макс, ты его носишь уже второй день, — Костя зашел в комнату, неся поднос с бутербродами, которые в спешке сделала Катя. Выглядел он устало. Его глаза были красными, а движения — дергаными, — Знаешь, я вчера полчаса пытался побриться, глядя в кастрюлю. Потому что все зеркала заклеены. И знаешь, что я там увидел? — Бассейн? — предположил я. — Нет. Я увидел свое лицо, но оно было... тусклым. Как будто кто-то выкрутил яркость на минимум. Мой «чемпион» из зеркала забрал с собой весь мой блеск. Теперь я чувствую себя черновиком, который забыли переписать на чистовик.       Это было самое опасное последствие зеркальной атаки: дом показал нам вершину, а потом сбросил обратно в подножие. И теперь наша обычная жизнь казалась не просто несовершенной, а какой-то... вылинявшей. — Это депрессия когнитивного резонанса, — Кристина появилась в дверях, щелкая тумблером на своем спектрометре, — Мы увидели «идеальных себя», и наш мозг теперь воспринимает реальность как ошибку. Но пиджак, Макс... Сними его. Я проанализировала структуру волокон. Это не шерсть.       Я вздрогнул. — А что это? — Это кристаллизованное «хочу», — Кристина подошла ближе, — Плотность ткани меняется в зависимости от твоего пульса. Когда ты думаешь о ненаписанной книге, пиджак становится тяжелее. Он буквально пьет твою энергию, чтобы поддерживать свою форму в нашем мире. Если ты будешь носить его долго, ты просто... высохнешь.       Я быстро скинул пиджак. Он упал на пол с глухим звуком, словно был сделан из камня, а не из ткани. Сажа тут же подошла к нему, обнюхала и брезгливо дернула лапой. — Нам нужно очистить дом, — сказала Катя. Она стояла у окна и рисовала пальцем на запотевшем стекле, — Зеркала закрыты, но отражения остались в вещах. В ложках, в окнах, в наших глазах. Дом всё еще пытается сравнивать нас с тем образом. — И как нам «очиститься»? — спросил Костя, уныло кусая бутерброд, — Вымыть всё с хлоркой? — Нет, — Катя обернулась, — Нам нужно сделать что-то абсолютно неправильное. Что-то, чего «идеальные мы» никогда бы не сделали. Нам нужно доказать дому, что хаос — это и есть порядок.

***

      Вечер превратился в странный перформанс. По совету Кати мы начали «нарушать геометрию». Мы переставили мебель в гостиной в самом нелепом порядке: диван развернули к стене, стол поставили вплотную к двери, а все книги в библиотеке Костя расставил по цветам обложек, создав безумную радугу вместо алфавитного порядка. Кристина, ворча о «научном вандализме», выкрасила одну стену в прихожей в ярко-оранжевый цвет — цвет, который Рождественский наверняка бы возненавидел. Но самым сложным было последнее. — Мы должны открыть зеркало в прихожей, — сказала Катя, — Всего на минуту. Но мы должны смотреть в него не в одиночку, а все вместе. И мы должны смеяться. Не над зеркалом, а над собой.       Мы встали перед большим зеркалом в дубовой раме. Костя медленно стянул с него старое пальто. Сначала зеркало попыталось сопротивляться. Смесь пошла рябью, пытаясь собрать из нас «идеальный коллектив». Я увидел нас — четверых величественных Хранителей в расшитых мундирах, стоящих в торжественных позах на фоне золотого заката. Мы выглядели как оживший памятник самим себе. — Боже, — Костя первым не выдержал, — Посмотрите на мои усы в зеркале. Они же как у гусара! Я выгляжу как реклама воска для волос! — А я? — Кристина фыркнула, — В зеркале у меня нет очков, и я стою с какой-то колбой, которая светится синим. Это же клише из плохой фантастики!       Я посмотрел на «идеального Макса». Он был таким серьезным, таким напыщенным, что это стало казаться смешным. Его пиджак был слишком чистым, а выражение лица — таким глубокомысленным, будто он только что открыл смысл жизни и теперь страдает от этого.       Мы начали смеяться. Сначала неуверенно, а потом — в голос. Это был очищающий смех людей, которые поняли, что их слабости, их нелепые привычки и вечно мятые рубашки — это и есть их броня.       Зеркало не выдержал. Идеальные образы начали трескаться, как дешевая штукатурка. Золотой закат побледнел, мундиры осыпались серой пылью. Отражение задрожало и синхронизировалось. В зеркале снова были мы. Обычные. Уставшие. С пятнами оранжевой краски на руках. Смеющиеся и настоящие.       Дом издал длинный, протяжный звук — как будто где-то глубоко в фундаменте встала на место огромная шестеренка. Сквозняк пронесся по коридору, унося остатки искрящейся пыли. Пиджак на полу в моей комнате в этот момент просто рассыпался в горстку обычной шерстяной трухи.

***

      Заметки из дневника Макса:       «Мы победили совершенство.       Вывод: Дом Рождественскго — это зеркало нашей души. Если мы начинаем сомневаться в себе, дом материализует эти сомнения в виде сверкающих ловушек. Но как только мы принимаем свою «неидеальность», дом успокаивается.       Наблюдение: Сегодня утром я брился перед обычным зеркалом. Оно не показывало мне медалей или книг. Оно показало мои мешки под глазами и новую морщинку. И я был этому рад. Это значит, что я взрослею, а значит — я живу во времени, а не в застывшей вечности. Кристина сняла все простыни с зеркал. Теперь они просто отражают свет. Костя вернулся к тренировкам на своем старом велосипеде. Сказал, что ему не нужна золотая медаль от призрака, он хочет заработать свою — пусть даже бронзовую, но из настоящего металла. Катя говорит, что дом теперь пахнет свежим хлебом и немного оранжевой краской. Мы решили оставить ту стену в прихожей оранжевой. Как напоминание о том, что в этом доме правила пишем мы, а не наши тени».

***

      Я закрыл дневник и посмотрел на свои руки. Они были испачканы чернилами. Это была помарка. Моя собственная, живая помарка.

***