Призраки своей комнаты.

***

      Библиотека в доме Рождественского всегда была моим убежищем. Пока Кристина возилась со своими приборами в гостиной, а Костя штурмовал очередные спортивные рекорды во дворе, я скрывался здесь, среди запахов старой кожи, ванили и пыли. Это была комната, где «сорок сантиметров тишины» ощущались особенно плотными. Книги на полках стояли так тесно, что казались единым монолитом памяти, подпирающим потолок.       Всё началось в дождливый вторник. Петербург за окном утопала в серой хмари, и свет лампы едва пробивался сквозь сумерки. Я потянулся к полке, чтобы достать старый томик Чехова — мне хотелось перечитать «Палату №6», чтобы немного уравновесить собственное чувство реальности.              Я открыл книгу на середине и замер. Вместо привычного текста о докторе Рагине я увидел описание сегодняшнего утра. Буквы были свежими, чернила еще слегка поблескивали, хотя книга была издана в 1899 году.       «Максим вошел в кухню в 8:12. Он долго смотрел на заварник, забыв, что уже насыпал в него чай. Кошка Сажа терлась о его лодыжку, требуя внимания, но его мысли были заняты странным холодом, исходящим от стен библиотеки…»       Я захлопнул книгу так резко, что пыль взметнулась облачком. Мое сердце колотилось где-то в горле. Это была не шутка Кости и не научный эксперимент Кристины. Это была сама ткань реальности, решившая превратиться в литературу. — Макс? Ты чего такой бледный? — Костя заглянул в библиотеку, — Опять перечитал Кафку на ночь? — Костя, посмотри на это, — я протянул ему Чехова.       Костя взял книгу, нахмурился, пробежал глазами по страницам и пожал плечами. — Обычный Чехов. Про доктора какого-то. Ты чего?       Я выхватил книгу обратно. Текст на глазах менялся. Прямо под пальцами строчки про мой завтрак расплывались, превращаясь в оригинальное: «В один из флигелей больницы...». — Но я видел... я клянусь, там было про меня! — я почувствовал себя тем самым Рагиным из рассказа. — Тебе нужен свежий воздух, Макс. Похоже, ты надышался пылью из этих книг, — Костя похлопал меня по плечу и ушел.       Но я знал, что дело не в воздухе и пыли. Я подошел к дальнему стеллажу, где стояли пустые блокноты Рождественского — те самые, которые он не успел заполнить. Их было около тридцати. Чистые страницы, пахнущие временем и несбывшимися надеждами.       Я вынул один из них. Блокнот был тяжелым. Очень тяжелым для пустых страниц. Я открыл его. На первой странице неровным, торопливым почерком было написано:       «Я не успел. Бомба упала раньше, чем я дошел до метафоры о свете. Допиши за меня. Пожалуйста. Я отдам тебе всё, что помню о запахе лип на Пятой линии».       В этот момент я понял, что забыл. Я попытался вспомнить, как пахнут липы. Я точно знал, что они пахнут сладко, медово, но само ощущение, сам запах стерся из моей памяти, как ластиком. Взамен я почувствовал, как в моей голове вспыхивают слова этого неизвестного автора. — Кристина! — крикнул я, не в силах сдержать ужас.       Кристина вбежала, на ходу вытирая руки полотенцем. Она посмотрела на блокнот, потом на мое лицо. — Макс, положи это. Сейчас же. — Книги... они просят меня, Кристина. Они заполняют пустоту моими воспоминаниями. Я забыл запах лип. Забыл!       Кристина отобрала у меня блокнот и положила его в свинцовый ящик, который она использовала для хранения «фонящих» артефактов. — Это «Библиотека Ненаписанного», — сказала она, и её голос дрожал, — Несколько дней назад, я перечитала один из дневников Рождественского. Он упоминал об этом в своих записях о «ментальной энтропии». Если текст не записан, он остается в доме как электрический заряд. И он ищет проводника. Ищет писателя. — Но он забирает мою жизнь... — я сел на пол, подперев колени к груди. — Он предлагает сделку, — раздался тихий голос Кати. Она стояла в дверях, глядя на книжные полки, — Весь этот дом — одна большая книга. И сейчас в ней закончились страницы. Дом хочет, чтобы мы стали его соавторами. Но за чернила придется платить самым ценным. Тем, что мы помним.       Я посмотрел на полки. Тысячи книг вдруг начали тихо шелестеть страницами. Это был звук, похожий на шепот толпы. Каждая книга ждала своей очереди. Каждая хотела быть законченной.

***

      «Дом заговорил со мной через бумагу. Это самый страшный вид связи, который я могу представить.       Проблема: Книги «перехватывают» мое восприятие. Стоит мне подумать о чем-то, как это появляется на страницах первого попавшегося тома. Вчера я открыл поваренную книгу и прочитал там свои тайные страхи.       Обмен: Я нашел рукопись поэта, погибшего в сорок втором. Он просит закончить его поэму о зиме. Я согласился на одну строчку. Сегодня утром я не смог вспомнить имя своей первой учительницы. Имя просто исчезло. Вместо него в голове крутится: «Лед на Неве как застывший выдох бога».       Наблюдение: Кристина пытается заклеить полки лентой «Опасно», но бумага просачивается сквозь любые преграды. Сажа отказывается заходить в библиотеку. Она видит там не книги, а призраков, сделанных из букв.       План: Я должен найти автора первого блокнота. Того, кто просил дописать про свет. Кажется, это сам Рождественский. И если я не допишу, библиотека просто переварит меня, превратив в еще один том без названия».

***

      Я закрыл дневник и посмотрел на свои руки. На кончиках пальцев проступили чернильные пятна, хотя я не открывал ручку. Чернила сочились прямо из-под кожи. Дом Рождественского хотел, чтобы его история продолжалась. И он выбрал меня в качестве пера.

***