Маленький, как жеребёнок

В мире много плохих слов. Гораздо больше, чем тех, которые Леви знает — не только плохих, наверное, а вообще. Не грамотен. Не развит. Так, — понемножку, способен читать даже не вслух, но сам за собой признаёт, что бормотать вслух спокойней. Читает лихо. Пишет коряво. Для листка — сойдёт, подписи знает. Слов — нет. Многих. Сложные, то и всё. Не все простые знает. Не всё знает. Но всё интересно. Плохих слов в мире много. Событий в жизни — тоже много, и, наверное, много даже хороших. Где-то. Не в памяти, а может, и вовсе — просто не у него. Так, немножко. Вкус молока по воскресеньям, аппетитно подгоревший хлеб. Вода после истерики. Нечто мясистое иногда. Неплохо. Не всё хорошо, но и не всё плохо. Плохое слово, дом. И семья. Семья плохая. Леви так не думает — он не думает о семье. Иногда думал о маме. И, как совсем плохой сын, иногда вздрагивал об отце. Но семья, конечно, плохая. Ничего плохого в полуголых, скребущихся стенах — но плохо, когда о них бьются стаканы или бутылки, и то, как мама за стену держится, когда кровь стекает у неё по губе, — это тоже очень, как-то очень уж плохо. Всегда было плохо. Вечера были плохими. По вечерам папа пил. Днём тоже пил иногда — Леви помнит. Пахло неприятно. Не хотелось мыть за ним рюмки, а мама мыла, мыла и ныла. Приходилось тоже мыть. Мыть Леви любил. Когда моешь, тоже страшно, но меньше — занят вроде как, можно немножко не заметить, чуть-чуть отвернуться. По вечерам мыть ничего не любил — по вечерам занята кухня, вечером папа пьёт. Если дома. Дома пил, когда стыдно — а стыдно ему редко было, но было. Он, наверное, от стыда пил. Мама часто кричала, что папе должно быть за себя стыдно. Краснел, правда, Леви. От слёз и от стыда. И оттого стыдно было, что сам краснел, и потому стыдно, что плакал. Плакать плохо было, но так — когда плохо, когда не очень. Когда мама визжала, тогда плохо было, а когда сама булькала и жалела — тогда, вроде бы, хорошо. Тогда Леви ещё сильнее краснел — негоже всё-таки, он же мужчина. И мама так говорила, и отец твердил. Ты, говорит, мужчина. Мужчина или сопля? Леви знал, что мужчина. Соплёй не хотелось быть — нехорошо это, сопли плохие, от них, вроде как, болеешь. Но мама жалела иногда, и приговаривала, что не мужчина, а мальчик. Иногда визжала, что всего лишь мальчик. Странно это, но не особо, а так — вроде и вправду же мальчик, а даже если не мужчина, то зато не сопля. Даром что мозгов нет, — так часто папа говорил, — мама говорила, что мозгов нет у папы, а многое, говорил кто-то большой, по наследству передаётся. Так, наверное, надо? Жить это не мешало. Вроде бы как. Жить клопы мешали, — немного, кусая в лопатки. Или не клопы это были. Папа говорил всегда, что клопов у них нет, что клопы у него тут — только двое, но их Леви так и не нашёл. Не думал. Не думать — может и плохо, а вроде и так. Хотелось бы сейчас этого, не думать. Тело вздрогнуло, как кукла на нитках, но ни единой слезинки Леви не проронил. Вытянутый в струну, прямой, как полено, Леви лежал неподвижно, бездумно засекая местность. Ничего не изменилось — всё то же выбитое прикладом окно, прилаженные в угол осколки, тлетворная занавесь изгрыженным молью полотенцем. Отверстия — смотровые вроде бы, но видно насквозь. Напрягает. Хельга как-то решила вечером, что ничего сверхэдакого в этом нет, а на возражения ударила по столу. Потом вилась, не зная, как извиниться. В жизни не думала, что Леви от того подпрыгнет, как споткнувшийся жеребок, но то вона. До сих пор уши хочется зарыть в плечах. Им обоим, в сущности. Но Хельга полусидит, задремав за тем самым столом, который оказался крепким, но громким. Сейчас уже ночь. Без Даана видеть её до сих пор непривычно. Не думать — это, может, и хорошо. Но мужчины не плачут. И не пьют то, что пахнет так плохо. Лучше молоко. От молока никто никогда не злился.