Даже судьба говорит с тобой матом, Рик Санчез

Жизнь без Рика оказалась не то чтобы невозможной. Она просто стала другой. Тупее, скучнее, предсказуемее — как будто кто-то вырезал из неё самый опасный, самый живой кусок и оставил всё остальное работать по инструкции. Морти поступил в университет на астрофизику. Никто особенно не верил, что он сдаст экзамены. Учителя в школе переглядывались, одноклассники пожимали плечами, Саммер скептически фыркала. Даже Джерри пару раз осторожно спрашивал, не хочет ли Морти «чего-нибудь попроще». Верила, пожалуй, только Бет — тихо, про себя. Она надеялась, что сын унаследует хотя бы каплю риковского таланта, но без его разрушительного безумия. Без алкоголя, порталов и бегства от ответственности. Морти сдал. И поступил. Учёба оказалась адской. Уравнения, модели, расчёты, ночи без сна. Профессора с застывшими лицами часами вещали про красные смещения, гравитационные линзы и термодинамику чёрных дыр так, будто читали инструкцию к микроволновке. Но для Морти это не было занудством. Он ловил кайф. Каждый раз, когда формулы сходились и хаос вдруг превращался в порядок, он чувствовал короткий, почти физический укол радости. И каждый раз первая мысль была одна и та же: Вот бы показать это Рику. А когда он застревал — когда цифры не складывались, когда решение ускользало, — в голове всплывал знакомый голос, злой и насмешливый: «Да ёбаный ты в рот, пиздюк, думай шире. Вселенная не обязана быть логичной». И Морти находил выход. Он скучал по Рику. Сильно. Но это была странная, деятельная тоска. Не та, от которой лежат лицом в подушку и не встают. А та, что толкает вперёд. Он учился, впитывал знания, тренировался — как будто всё это было подготовкой. Как будто где-то в будущем его ждали, и он не имел права прийти неподготовленным. По вечерам Морти часто сидел у окна в общаге и смотрел на звёзды. За спиной кто-то бухал, спорил, смеялся, обсуждал свои фразы, соулмейтов, «знаки судьбы» и «момент, когда я понял, что это она». Морти слушал вполуха, иногда даже улыбался. «Да пошли вы», — думал он. Он-то знал: его история давно пошла не по учебнику. И какой бы больной, кривой и неправильной она ни была — она была его. На втором курсе у него появилась девушка. Ничего серьёзного. Просто кто-то тёплый, живой, кто помогал не застревать в голове. Она смеялась, когда он увлечённо нёс бред про экзотическую материю, и тянула его за рукав, когда он уходил в себя слишком глубоко. Они целовались, смотрели сериалы, делили ночи и утро с кофе. Но даже с ней Морти чувствовал: это временно. Не фальшиво — просто не навсегда. Не то. Не Рик. Годы шли. Морти взрослел — незаметно для себя. Менялся голос, вытягивалась фигура, взгляд становился спокойнее. Но внутри что-то упрямо не отпускало. Каждый раз, приезжая к маме, он украдкой смотрел на гараж. Пусто. Каждое Рождество задерживался у окна на пару секунд дольше. Тишина. Каждый день рождения прислушивался — не загудела ли где-то рядом портальная пушка, не дрогнул ли воздух. Рика всё не было. И в какой-то момент Морти перестал понимать, что это: реальное исчезновение или очередная, самая жестокая проверка на прочность. Но где-то глубоко внутри — там, где не жили ни страх, ни логика — он всё ещё знал: если Рик жив, он вернётся. К третьему курсу у Морти всё пошло по жопе. Не резко, не с одного удара — а медленно, с противным треском, как старая конструкция, которую слишком долго держали на честном слове. Сначала девушка. Ну, как «девушка» — она была для него одновременно якорем, костылём и слабой попыткой убедить себя, что у него всё нормально. Что он живёт «как все». Что прошлое осталось в прошлом. А потом — ссора. Громкая, выматывающая, с криками, паузами и тишиной, которая режет сильнее слов. Она сказала, что устала. Устала от того, что он рядом только физически. Что разговаривает с ней, но смотрит куда-то сквозь. Что всё время будто ждёт кого-то другого. — Ты не здесь, Морти, — сказала она тогда устало, без злости. — Ты вообще нигде. Ты живёшь в ожидании человека, который, может, никогда не вернётся. Морти пытался оправдываться. Путался в словах, говорил про учёбу, стресс, «это временно». Но где-то глубоко внутри уже знал — она права. Всё его внимание, вся энергия, вся внутренняя жизнь были не здесь. Не с ней. А в пустоте, где когда-то был Рик. Разрыв прошёл болезненно и грязно. Неделю Морти почти не выходил из комнаты. Спал днём, не спал ночью. Пил энергетики, мешая их с дешёвой водкой, пока сердце не начинало колотиться так, будто он снова под обстрелом. Телефон лежал экраном вниз — он не хотел видеть ни её сообщений, ни жалких попыток «поговорить нормально». Параллельно жизнь вокруг будто насмехалась. Саммер сияла. Она нашла свою родственную душу — и, конечно, это выглядело именно так, как показывают в рекламе: уверенная улыбка, идеальные фотки, помолвка, а потом и беременность. Всё складывалось гладко, логично, правильно. И сучка-сестра не упускала шанса ткнуть брата носом. — Ну что, Морти, — усмехалась она, поглаживая живот. — Как всегда на обочине? Даже с учёбой у тебя всё через жопу, — добавляла она небрежно. — Слышала, ты заваливаешься. Морти молчал. Сжимал зубы. Иногда просто уходил. Потому что она была права. Учёба действительно летела в тартарары. Астрофизика, которая в его голове когда-то была чем-то вроде «клёвых формул для космических пушек» и расчётов безумных траекторий к чёрным дырам, оказалась совсем другой. Это были бесконечные дифференциальные уравнения. Массивы данных. Статистика. Моделирование. Профессора, у которых загорались глаза не от идей, а от графиков и погрешностей. Морти тонул. Хвосты росли. Лабораторные висели несданными. Долги накапливались, как снежный ком, катящийся с горы. И где-то впереди — уже вполне отчётливо — маячило отчисление Но хуже всего было даже не это. Хуже было чувство, липкое и постоянное: Я здесь не по-настоящему. Я не хочу этого. Я не умею этого. И самое страшное: Я не должен быть здесь один. Иногда, сидя над очередной задачей, Морти почти физически слышал голос Рика — насмешливый, грубый, слишком живой: — Ха! Ты думал, астрофизика — это весёлые приключения, а не тонна уравнений и дрочки с интегралами? Добро пожаловать в реальность, пиздюк. И от этого становилось только хуже. Потому что голос был воображаемый. А настоящего Рика не было уже несколько лет.

***

Утро было серым, как грязная вода в стакане, оставленном на ночь. Морти открыл глаза от визга будильника и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, зачем вообще вставать. В голове — пусто и тяжело, будто туда насыпали песка. Он протянул руку, вырубил будильник и ещё минуту лежал, слушая, как где-то за стеной хлопают двери, смеются, живут. Потом всё-таки поднялся. Джинсы, футболка, худи — движения автоматические, отрепетированные до тошноты. В зеркале на секунду мелькнуло его отражение: впалые щёки, тени под глазами, взгляд, который словно всё время смотрит куда-то мимо. Морти отвернулся первым. Завтрак он пропустил. Кофе тоже. В животе было пусто, но не от голода — от ожидания. Сегодня всё решится. Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, не давая ни выдохнуть, ни собраться. В коридоре его перехватили. — Морти Смит? — голос куратора был сухим, почти официальным. — Вас просят зайти в деканат. Сейчас. Сейчас. Это слово ударило сильнее, чем если бы он сказал «срочно». Морти открыл рот, почти машинально: — А… а можно позже? Куратор даже не смягчил взгляд. — Нет. Коридор до деканата показался бесконечным. Каждый шаг отдавался в ушах глухим стуком, ладони вспотели, сердце билось неровно, будто само не понимало, ускоряться ему или остановиться. Кабинет встретил запахом пыли, старой бумаги и крепкого, пережжённого кофе. За массивным столом сидел декан — мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами и тяжёлым лицом человека, который слишком много лет подписывает чужие провалы. Он долго листал папку. Слишком долго. Морти стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя экспонатом, который вот-вот признают непригодным. — Смит, — наконец произнёс декан, не поднимая глаз. — У вас катастрофическая ситуация. Слово «катастрофическая» повисло в воздухе. Морти пожал плечами — не потому что не понимал, а потому что не знал, что ещё можно сказать. — Хвосты по трём дисциплинам. — Декан говорил ровно, почти без эмоций. — Пропущенные зачёты. Жалобы преподавателей. Они утверждают, что вы не ориентируетесь даже в базовых вопросах курса. — он наконец поднял взгляд. — Вы осознаёте, что формально вас должны были отчислить ещё в прошлом семестре? Горло Морти сжалось. Он кивнул. Медленно. Будто любое резкое движение могло обрушить всё окончательно. Декан откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы. — Но, — продолжил он, и это «но» прозвучало как издёвка, — у вас есть один шанс. Морти поднял глаза. — Сегодня. Итоговая аттестация по курсу. — декан говорил чётко, будто зачитывал приговор. — Сдадите — остаётесь. Не сдадите — мы с вами прощаемся. — он сделал паузу, давая словам впитаться. — Так что, Смит… либо вы сегодня доказываете, что вам есть место в этом университете, либо собираете вещи. Морти снова кивнул. Сказать «понял» не получилось — язык будто приклеился к нёбу. Он вышел из кабинета на ватных ногах. Коридор встретил привычным шумом, голосами, шагами — жизнь продолжалась, словно ничего не происходило. А у Морти в голове гулко стучало одно: Сегодня. Или никогда. Морти вышел из деканата, и мир вокруг будто приглушили, как звук после близкого взрыва. В ушах звенело — тонко, противно, будто это не шум, а остаточное эхо чужого решения, уже вынесенного за него. Он остановился на секунду, моргнул, пытаясь вернуть резкость картинке перед глазами. Коридор был полон людей. Студенты смеялись, спорили, листали телефоны, бежали на пары — обычная, живая масса. И на этом фоне Морти чувствовал себя инородным телом. Словно он шёл не по университету, а по чужой территории, где его присутствие терпят из вежливости. Он давно заметил это изменение. Когда-то, на первом курсе, всё было иначе. Тогда он входил в аудитории с ощущением, что сейчас что-то получится. Глаза горели, мозг кипел от идей. Он мог сутками сидеть над задачами, ругаться, психовать, но в итоге — находить решение. А потом идти на вечеринки, пить дешёвое пиво и рассказывать странные истории про чёрные дыры и альтернативные траектории времени. Над ним посмеивались, но слушали. «Чудной, но умный». «Странный, но перспективный». Теперь эти слова больше к нему не относились. Теперь он был тем, кого тянут за уши. Тем, чьё имя в списках преподаватели произносят с тяжёлым вздохом. Одногруппники проходили мимо, кивая автоматически — не из уважения, а из привычки. Некоторые смотрели с плохо скрытым раздражением, другие — с насмешкой. Он слышал это. Не всегда отчётливо, но достаточно, чтобы каждый раз внутри что-то сжималось. — Смит опять завалит. — Чудик. — Снова про космос что-то выдумает, ему на филфак надо было. Кто-то хмыкал. Кто-то даже не понижал голос. Раньше Морти пытался спорить. Объяснять. Доказывать, что он может. Что просто сейчас тяжёлый период. Что он не идиот. Теперь он даже не поворачивал голову. Внутри уже не было сил на сопротивление. Он сам видел, как всё посыпалось. Как простейшие уравнения перестали складываться в голове. Как на семинарах он смотрел в тетрадь и не понимал, что именно здесь должно быть написано. Как пальцы зависали над ручкой, а в голове — пустота, гулкая и липкая. Чего я вообще жду? — мелькнуло у него в голове. Сдаться было бы проще. Намного проще, чем снова выходить к доске, снова слышать тяжёлое молчание, снова чувствовать, как на тебя смотрят — с ожиданием провала. Проще сказать: «Я не справился». Проще уйти и больше не биться лбом в эту стену. Он остановился у двери аудитории. Рука зависла над ручкой. И где-то глубоко внутри, под усталостью, стыдом и страхом, шевельнулось что-то упрямое и злое. Не надежда — нет. Скорее привычка не падать сразу. Та самая, которую когда-то вбивал в него Рик. Морти шумно выдохнул. И толкнул дверь. Аудитория медленно наполнялась звуками — скрипом стульев, приглушённым кашлем, нервным шуршанием бумаги. Для Морти всё это сливалось в один вязкий гул, будто он оказался на дне бассейна и мир доносился сверху, искажённый и чужой. Он попытался вдохнуть глубже. Не помогло. Первая задача так и осталась перед ним немым укором. Формулировка была простой — слишком простой, чтобы в ней можно было спрятаться. Раньше он бы сразу увидел ход решения. Раньше в голове вспыхивала цепочка: если это так, значит вот это, а дальше — аккуратно, без паники. Сейчас же мысли не выстраивались. Они рассыпались, как стекло, стоило к ним прикоснуться. Морти почувствовал, как по спине медленно ползёт пот. Пальцы сжимали ручку до боли, ногти впивались в пластик. Он попытался написать хоть что-нибудь — не решение, так заготовку, — но строчки выходили кривыми, неуверенными, будто их писал не он, а чья-то слабая копия. Ты не здесь, — подумал он с внезапной ясностью. — Ты давно уже не здесь. Вторая задача была хуже. Она требовала не зубрёжки, а именно того, ради чего он сюда пришёл: понимания. Интуиции. Умения видеть систему целиком, а не цепляться за отдельные формулы. Раньше это было его сильной стороной. Он не всегда знал «как правильно», но чувствовал, куда копать. Теперь он не чувствовал ничего. Сердце колотилось так сильно, что казалось — его слышит вся аудитория. Каждый смешок, каждый шёпот резал слух. Морти даже не оборачивался — ему хватало воображения. Он и так видел эти взгляды: сочувственные, раздражённые, снисходительные. Видел, как его уже мысленно вычёркивают. Вот и всё, — пронеслось в голове. — Вот так это и заканчивается. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза на долю секунды. Не чтобы собраться — просто чтобы не видеть этот чёртов лист. И именно в этот момент, в этой тишине внутри, где не осталось ни формул, ни слов, всплыло воспоминание. Гул выстрелов. Красные лазеры, рвущие воздух. Вонь озона и крови. Его собственный голос, срывающийся, но упрямый: «Я тебя держу, дед!» И Рик. Полуживой, злой, матерящийся, но всё равно уверенный до наглости. «Думай шире, пиздюк. Если система не сходится — значит, ты смотришь не на ту систему». Морти резко открыл глаза. Он снова посмотрел на вторую задачу — но теперь не как на набор уравнений, а как на модель. На абстракцию. На игрушку, которую можно сломать, если надавить в правильном месте. Он медленно провёл пальцем по строчкам, будто ощупывая их. — Если не так… — прошептал он себе под нос, — то наоборот… Ручка снова коснулась бумаги. На этот раз — уверенно. Он начал не с формул, а с допущения. С грубого, почти наглого упрощения, за которое его бы отругал любой профессор. Но это было его упрощение. Его способ зайти сбоку. Мир вокруг будто отодвинулся. Шорохи стихли. Остались только он и задача. Третья далась тяжелее, но уже не пугала. Он ошибся два раза, вычеркнул, переписал. В какой-то момент поймал себя на том, что тихо хмыкнул — точно так же, как делал Рик, когда что-то начинало складываться. Когда преподаватель объявил конец и велел сдавать работы, Морти поднялся с места на ватных ногах. Он не знал, сдал ли. Не знал, хватит ли этого. Было чувство, что он снова попробовал. И где-то на краю сознания мелькнула мысль — тихая, почти опасная: Если он смог сейчас… значит, не всё потеряно. Значит, Рик был прав. И, может быть, ещё вернётся. Морти вышел из аудитории, и мир будто перекосило. Голова гудела, в висках стучало, ладони дрожали так, что он спрятал их в карманы худи. Листы с задачами в памяти расплывались, словно он писал их под водой. Всё, что он делал — казалось чужим, случайным, неправильным. Будто кто-то другой сидел за той партой и водил ручкой вместо него. Коридор был забит студентами. Смех, разговоры, возбуждённые голоса — слишком громкие, слишком живые. Кто-то уже спорил о решениях, кто-то радостно обсуждал, «как всё было легко». Морти попытался пройти мимо, вжаться в стену, стать фоном. Не вышло. — Ну что, Смит, — протянул знакомый голос с липкой ухмылкой. — Про порталы написал? Плечо намеренно толкнуло его в сторону. Несильно — ровно настолько, чтобы было ясно: это специально. — Ага, — подхватил кто-то рядом, — он, пожалуй, приравнял чёрную дыру к дедовской фляге. Ха-ха! Смех был короткий, хлёсткий. Как щелчок по лбу. Морти замер. Когда-то — на первом курсе — эти же люди слушали его, перебивали, просили рассказать ещё. Тогда он был странным, но интересным. Чудаком с горящими глазами. Тем, у кого «есть будущее». Теперь — нет. Теперь он был отстающим. Тем самым, про кого говорят шёпотом и смеются вслух. Фантазёром, который не тянет даже базу. — Пошёл ты… — выдавил Морти. Слова повисли в воздухе и упали, не задев никого. Даже его самого. Смех тянулся за ним до самого выхода. На улице было сыро. Осенний воздух лип к коже, холодил горло. Морти сел на ступени кампуса и уставился в асфальт. Мимо проходили студенты — живые, шумные, занятые своими делами. У них были планы, вечера, разговоры. У него — пустота. Провалил, — стучало в голове. Всё. Пиздец. Отчисление. Он встал, пошёл вдоль корпуса, не глядя по сторонам. Хотел просто уйти. Исчезнуть. Не слышать. Но тот же самый голос догнал его снова. — Эй, Смит! Плечо снова врезалось в него — уже наглее, увереннее. Проверка границ. — Куда я там должен пойти? — прошипел одногруппник почти в ухо. В этот момент внутри что-то лопнуло. Не мысль. Не решение. Просто — щёлк. Морти ударил первым. Резко. Неловко. Всем телом, а не рукой. Удар, которым он когда-то разбивал морды инопланетным ублюдкам. Атака пришлась в лицо — звук был глухой, неправильный. Парень отшатнулся, глаза расширились от шока. На секунду всё вокруг замерло. Потом началось. Кто-то закричал. Кто-то отскочил. Кто-то полез снимать. Одногруппник ударил в ответ, и Морти полетел назад, врезался спиной во что-то твёрдое, упал. Холодный асфальт ударил по лопаткам. Он поднялся и снова ударил. Не из злости — из отчаяния. Каждый удар был не про боль другого, а про то, чтобы выплеснуть свою. Всё, что копилось годами: стыд, бессилие, ожидание, пустота. Он бил, пока мог стоять. Потом появились охранники. Крики. Руки, тянущие его назад. Кто-то звал полицию. Когда всё закончилось, одногруппник лежал на асфальте, прижимая руку к опухшему лицу, с мокрыми глазами — от боли и унижения. Вокруг валялись раздавленные шпаргалки, листы, рюкзаки. Толпа шепталась, расходилась, как после аварии. Морти стоял, тяжело дыша. Ладони были в крови. Он не знал — своей или чужой. Внутри не было ни победы, ни облегчения. Только пустота. Глухая, звенящая. — Вызовите декана! — Это дисциплинарка. — Пусть родители приезжают. Слова летали мимо, как чужой язык. Когда его вели по коридору, Морти вдруг понял: он не стал сильнее. Не стал свободнее. Он просто дал боли выход — и теперь за это придётся платить. Морти сел, глядя на свои сбитые костяшки. Он знал: это конец. И даже если предположить что сегодняшние задачи были решены правильно, теперь это не имело никакого, блять, значения. Кабинет декана был таким же как утром. Облупившаяся краска на подоконниках, мутный свет из окна, запах старого кофе и бумаги, который въедается в одежду. Только декан смотрел теперь без жалости. А в углу стояли двое полицейских — молчаливые, чужие, как лишние предметы мебели. Морти сидел на краю стула. Колени мелко дрожали, будто жили своей жизнью. Костяшки ныли, в ладонях пульсировала тупая боль — напоминание о том, что случилось совсем недавно и уже не отменится. Декан — высокий, лысеющий мужик в вечно мятом пиджаке — стоял, опершись на стол. Он смотрел на Морти долго. Не зло. Устало. Так смотрят не на виноватого, а на проблему, которая тянется слишком долго. — Смит, — начал он наконец. — Второй раз за день, Морти. Второй. — он помолчал, будто давая цифре осесть. — Это не рекорд, но, чёрт побери, близко. Морти не ответил. Он смотрел в пол — на потёртые плитки, на трещину у ножки стула. Всё, что угодно, лишь бы не поднимать взгляд. — Ты вообще понимаешь, что ты только что сделал? — продолжал декан. — Тебя тянули. Долго. Преподаватели закрывали глаза на хвосты. Я лично говорил тебе: соберись, подтянись, у тебя есть шанс. Один из полицейских кашлянул, поёрзал, разминая плечи. Декан поднял ладонь — без раздражения, просто жест «потом». — Я не хочу ломать тебе жизнь, Морти, — сказал он чуть тише. — И заявления в полицию не будет. Не потому, что ты прав. А потому, что я вижу — ты не дурак. Морти вздрогнул и медленно поднял глаза. — У тебя есть голова. Есть потенциал, — продолжал декан. — Но ты… не здесь. Ты всё время где-то ещё. И это место тебя только добивает. Слова били точнее, чем любые обвинения. Декан выдохнул и сел в кресло. — Поэтому, — сказал он после паузы, — с сегодняшнего дня ты больше не студент этого университета. Ты отчислен. Тишина повисла тяжёлая, липкая. Полицейские переглянулись. Декан ждал реакции. В груди у Морти будто что-то расплавилось. Он знал, что сейчас должен сказать что-то правильное. Что это — мягкий исход. Последняя поблажка. Возможность уйти без клейма. Но изо рта вырвалось другое. — Идите нахуй, — тихо сказал он. Не со злостью. С пустотой. Декан смотрел на него долго. В этом взгляде не было обиды — только усталое сожаление, как будто он смотрел на уже закрытую дверь. — Вон отсюда, — сказал он и махнул рукой. Морти поднялся. Ноги были ватные, будто его только что вытащили из воды. Полицейские не стали его трогать — просто открыли дверь. Коридор снова встретил его шумом. Смехом. Шёпотом. Взглядами. Он шёл мимо, не поднимая головы. Он чувствовал себя не просто проигравшим. Пустым. Будто из него вынули всё, что могло светиться, и оставили одну оболочку — целую, но бесполезную. Общежитие было забито, как всегда. Запах дешёвой лапши, разогретой пиццы и чужого дезодоранта висел в воздухе плотным слоем. Где-то смеялись, хлопали двери, кто-то спорил о зачётах, кто-то о том, у кого украли пиво из общего холодильника. Жизнь шла своим ходом — громкая, глупая, равнодушная. И на этом фоне Морти выглядел чужеродно. Он шёл медленно, будто по воде. Руки дрожали, на костяшках темнела подсохшая кровь, кожа тянула и саднила. В голове стоял ровный гул, словно где-то далеко работал двигатель, и выключить его было невозможно. Слухи уже докатились. — О, Смит! — прозвучало сбоку, насмешливо, с растянутой интонацией. — Ты чё там устроил? Говорят, ты чела в клочья порвал, ха-ха! Ты просто псих, чувак! Смех подхватили. Не громко — проверочно. Как будто пробовали почву. Морти не остановился. Он даже не сразу понял, что отвечает. Слова вышли сами, сухие, сдавленные, без эмоций: — Заткнись, — выдохнул он. — А то и тебе наебашу. Это было сказано не громко. И именно поэтому смех оборвался мгновенно. Парень, который крикнул, скривился и отступил на шаг. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то поспешно сделал вид, что ему срочно нужно в комнату. В воздухе мелькнуло не веселье — опаска. Не страх за того, кого побили. А страх перед тем, что перед ними человек, у которого внутри что-то сломалось, и он больше не играет по привычным правилам. Морти прошёл дальше. За его спиной двери начали захлопываться одна за другой — короткие, нервные щелчки, будто коридор закрывался от него. Он дошёл до своей комнаты, резко толкнул дверь и захлопнул её за собой, уперевшись спиной в холодный металл. Только тогда дыхание сорвалось. Грудь ходила рывками, будто он только что выбежал на длинную дистанцию. Руки продолжали дрожать, и он медленно опустился на кровать, сгорбился, уткнулся лицом в ладони. Не плакал. Просто сидел, позволяя телу догнать происходящее. За стеной кто-то хихикнул, потом шаги удалились. Жизнь снова продолжилась — без него. А в комнате остались только тишина, боль в руках и мысли, которые больше не находили выхода. Не злые. Не истеричные. Пустые и тяжёлые, как бетонная плита, медленно опускающаяся сверху. Он сидел на кровати долго. Настолько долго, что время перестало ощущаться как что-то живое — минуты растекались вязкими комками, словно сами подсели на антидепрессанты и теперь лениво переваливались с боку на бок. Телефон на тумбочке тихо вибрировал. «Позвони маме, срочно». «Домой на выходные?» Экран загорался и гас, как глаз, который боится смотреть прямо. Морти не притронулся к нему. Он лёг на спину и уставился в потолок. В трещинах старой краски взгляд сам собой начинал складывать знакомые формы — кольца, разрывы, дрожащие овалы. Зелёные порталы. Почти настоящие. Он даже на секунду услышал в голове сухой щелчок спускового крючка портальной пушки. Сердце ухнуло вниз — резко, больно. Но, конечно, ничего не произошло. Ни вспышки. Ни озона. Ни хриплого: «Ну чё, пиздюк?» Рика здесь не было. Морти сел и уставился на свои кулаки. Содранная кожа, опухшие костяшки, засохшие тёмные пятна, которые он не хотел разглядывать слишком внимательно. Смешно. Он столько лет мечтал быть «напарником», тем самым, кто прикрывает спину в настоящих приключениях. А стал… просто очередным парнем, который дерётся в коридоре и не может даже собственную жизнь удержать в руках. В животе сжалось. Не от голода — от пустоты. От ощущения, что внутри выскребли что-то важное и забыли закрыть. Морти знал: завтра всё станет окончательно. Не «может быть», не «если повезёт». Завтра он официально перестанет быть студентом. Перестанет быть «перспективным». У него не будет ни статуса, ни плана, ни оправданий. Просто Морти Смит. Тот самый парень, которому всегда чего-то не хватало — мозгов, силы, везения, характера всего понемногу. Он закрыл глаза и прошептал в темноту, почти беззвучно: — Дед… ну где ты? Ответа не было. Только редкий смех где-то внизу, на общей кухне. Морти лежал на кровати, не в силах даже перевернуться на бок. Тело было тяжёлым, будто в него залили свинец. Ладонь сама собой скользила к ключице — снова и снова, машинально, почти без мысли. Пальцы нащупывали неровные буквы, задерживались на них, как на старом шраме, который болит не от прикосновения, а от памяти. Он будто пытался выжать из этих слов ответ. Или оправдание. Или хотя бы объяснение. Ничего не приходило. Внутри не было ни злости, ни отчаяния — только глухая, плотная тяжесть, заполняющая грудь. Такая, от которой не хочется кричать или плакать. Такая, от которой просто перестаёшь двигаться. Он не заметил, как сомкнулись веки. Сон подкрался незаметно — не как отдых, а как отключение. Вязкий, тёмный, без снов, будто кто-то просто выдернул шнур из розетки.