Черное солнце

***

                           Время потеряло смысл. Оно текло не часами, а приступами боли, сменами света в единственном маленьком замутненном стекле окна, и редкими минутами ясности, когда сознание выныривало из липкого, кошмарного омута.       Чонгук узнал, что находится в хижине. Не в мрачной пещере или проклятой башне, как он ожидал от черного мага, а в скромном, даже уютном бревенчатом доме, спрятанном, судя по звукам, в самой глуши леса. Воздух пах деревом, травами, сушеными грибами и всегда — той самой горьковатой мазью, которой Тэхён обрабатывал его раны.       Раны. Их было множество. Глубокие рваные полосы на груди и спине, будто его хлестали невидимые бичи. Расколотая ключица. Вывихнутое плечо. И самый страшный, внутренний враг — теневая гниль, которая, как объяснил однажды сквозь зубы Тэхён, продолжала медленно разъедать его изнутри, несмотря на все противоядия.       Их взаимодействие сводилось к мучительным, молчаливым ритуалам.       Тэхён появлялся у его лежанки, его лицо — бесстрастная маска. Он приносил миску с мутным бульоном или чашку отвара.       — Пей. Все, — звучал его голос, не оставляя места для споров.       Чонгук, стиснув зубы, повиновался. Гордость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он ел, пил, даже если его тут же тошнило от боли и слабости. Он видел, как Тэхён, отвернувшись, мыл посуду у раковины, его плечи были напряжены. Он не спрашивал, почему ведьма это делает. Боялся услышать ответ.       Затем наступала самая трудная часть. Перевязка.       — Повернись, — приказывал Тэхён, его голос звучал приглушенно.       Чонгук, покрытый холодным потом, с трудом переваливался на бок, обнажая спину, иссеченную страшными ранами. Он слышал, как Тэхён открывает банку с мазью. Пахло полынью, чем-то смолистым и кровью? Нет, не кровью. Чем-то древним и темным.       Первое прикосновение всегда заставляло его вздрогнуть. Пальцы Тэхёна были удивительно нежными, учитывая разрушения, которые они могли причинять. Он наносил мазь медленно, тщательно, втирая ее в воспаленную, горячую кожу вокруг ран. Магия в мази была ледяной, она обжигала, но почти сразу же притупляла жгучую боль, заменяя ее глубоким, проникающим холодом. Чонгук закусывал губу, чтобы не стонать, впиваясь пальцами в край матраса.       И тут начиналось бормотание. Тихие, нараспев слова на забытом языке. Они лились из уст Тэхёна, как вода из подземного источника — монотонно, мощно, гипнотически. Чонгук не понимал ни слова, но чувствовал, как звуки вибрируют в воздухе, как они входят в резонанс с мазью, с его телом, с самой тьмой в его ранах. Это было заклинание. Не светлое и очищающее, а темное, связывающее, запечатывающее. Оно не изгоняло тень — оно укрощало ее, заставляло служить процессу заживления.       Однажды, когда боль была особенно невыносимой, а бормотание Тэхёна особенно настойчивым, Чонгук не выдержал.       — Что… Что ты говоришь? — выдохнул он сквозь стиснутые зубы.       Бормотание оборвалось. Пальцы на его спине замерли на мгновение.       — Старые слова, — после паузы ответил Тэхён. Его голос прозвучал устало. — Язык земли, когда она еще была молодой и темной. Они успокаивают. Связывают. Как нить, которая сшивает порванную ткань.       — Ты шьешь меня тьмой? — спросил Чонгук, и в его голосе прозвучало не отвращение, а изумление.       — Я использую то, что есть, — сухо ответил Тэхён, возобновляя работу, но теперь его движения были чуть резче. — Свет твоей Церкви сжег бы тебя заживо, пытаясь выжечь мою печать. Тьма понимает тьму. Она может быть инструментом. Даже для заживления.       Этот ответ засел в голове Чонгука. Тьма понимает тьму. Он смотрел, как Тэхён моет руки после перевязки, как он растирает в ступке новые коренья, его профиль резко вырисовывался в свете масляной лампы. Это существо, этот маг, который должен был олицетворять все зло, за которое Чонгук боролся всю жизнь, терпеливо, методично спасал его, используя свое собственное, запретное искусство. Это ломало все его представления, как хрупкую палку.       Постепенно, очень медленно, кризис миновал. Лихорадка отступила, уступив место изнуряющей слабости. Раны перестали сочиться черным и начали покрываться розоватой, хрупкой кожей. Однажды утром Чонгук смог самостоятельно, дрожащими руками, поднести к губам чашку с водой. Это была победа.       Тэхён наблюдал за этим из угла комнаты, прислонившись к притолоке, скрестив руки на груди. Его выражение было нечитаемым.       — Ты крепок, как старый дуб, — произнес он наконец. — И так же упрям.       — Спасибо, — хрипло сказал Чонгук, ставя чашку. Слово вышло само собой, неожиданно даже для него.       Тэхён вздрогнул, как от удара. Его черные глаза широко раскрылись, уставившись на Чонгука. Казалось, он ждал чего угодно — проклятий, обвинений, новой попытки нападения — но не благодарности. Он молчал так долго, что Чонгук начал думать, не совершил ли он ошибку.       — Не благодари, — наконец выдохнул Тэхён, отворачиваясь к окну. — Я еще не решил, что с тобой делать, когда ты встанешь на ноги.       Но в его голосе уже не было прежней ледяной решимости. Была растерянность. Та же самая растерянность, что клубилась сейчас в груди Чонгука. Враги по определению, палач и жертва, они оказались заперты в четырех стенах, связанные странным, неловким перемирием, выкованным болью, необходимостью и тихим бормотанием в полумраке.       Чонгук откинулся на подушки, глядя на потолок. Он думал о Намджуне и Хосоке. О предательстве. О мести. Но эти мысли, прежде такие ясные и жгучие, сейчас казались далекими, приглушенными туманом слабости и чем-то еще. Он думал о черных глазах, которые следили за каждым его вздохом, о холодных пальцах, наносивших мазь, о древних словах, которые зашивали его плоть. Кто был большей загадкой? Ведьма, спасающая охотника, или охотник, начинающий видеть в ведьме не просто монстра?       За окном завыл ветер. Приближалась буря. А в хижине, в теплом круге света от очага, два одиночества, рожденные из ненависти, неловко привыкали друг к другу, еще не зная, что эта буря снаружи — лишь слабое эхо той, что начинала бушевать внутри них.                     

***