Upon a River of Blood

Глава первая — Холод, который знает Холод в Винтерфелле всегда находит лазейку, даже несмотря на очаги и горячую воду, бегущую по трубам в стенах. Неважно, сколько на тебе мехов и как близко ты стоишь к огню. Он всегда просачивается под кожу, забирается в кости, он шепчет… но, может, это просто Бринден Риверс издевается надо мной. Это не тот холод, с которым я вырос. Не тот, что был до того, как я очнулся в этом теле. Тогда снег был просто погодой. Помехой. Поводом для городских пробок и сорванных дедлайнов. Теперь? Теперь это часть архитектуры. Север дышит им. Ест его. Носит его как вторую кожу. Я крепче сжимаю тренировочный меч и выхожу во двор. Сир Родрик выкрикивает моё имя, его голос груб, как старый точильный камень. Напротив меня ждёт Халдер. Он крупнее. Старше. Сильнее. Но туповат и предсказуем. — Твоя очередь, Сноу, — говорит Родрик. Я киваю и вхожу в круг. Я был здесь сотни раз. Халдер силён, но он слишком вкладывается в удар. Слишком много плеча, слишком мало бедра. Широкие замах. Медленное восстановление. Никакого баланса. Он сын строителя, а не боец — по крайней мере, пока Родрик не закончит с ним и не сделает из него дружинника дома Старков. Я слегка приседаю. Левая нога под углом. Правое колено расслаблено. Центр тяжести должен быть подвижным. Я сжимаю рукоять ровно настолько, чтобы сохранять контроль, не тратя лишней энергии. Большинство здесь даже не задумываются о хвате. Я проделал долгий путь для инженера. Халдер атакует первым, как я и знал. Он обрушивает клинок сверху вниз по дуге — замах был виден с того самого момента, как он дернулся. Я не встречаю удар, это было бы бессмысленно — он слишком силен, чтобы я пытался идти в лоб. Я скольжу в сторону, уходя с линии атаки. Позволяю его инерции выгореть. Его меч врезается в то место, где я стоял секунду назад, кончик с глухим стуком отскакивает от камня. Он пытается восстановить равновесие и замахнуться снова. Я уже в движении. Мой тренировочный меч вылетает вперед — сперва тычок в грудину, не сильный, но достаточный, чтобы сбить дыхание (попал чуть ниже, чем планировал). Затем поворот на задней ноге и чистый горизонтальный удар по ребрам. Хлесткий звук удара. Он кряхтит, пошатывается. Я мог бы закончить на этом. Но не стал. — Два очка Сноу! — кричит сир Родрик так громко, что голос эхом отдается от стен двора. Парни вокруг круга стонут или ликуют, в зависимости от того, на кого ставили. Странно, как всё изменилось за пару лет — раньше они всегда хотели, чтобы бастард проиграл. Я отступаю, опустив меч, и пару раз прокручиваю его в руке. Зрелищность важна, в конце концов. Халдер восстанавливает стойку, его лицо покраснело — больше от досады, чем от боли. Родрик поднимает руку в перчатке, давая сигнал к паузе. — Стой. Он медленно вышагивает по двору, его седые бакенбарды слегка колышутся на ветру. — Два чистых удара: ребра и живот. Ты подпустил его за свою защиту, Халдер. Еще раз. Он в ярости. Я вижу это по его глазам — слишком широко раскрыты, слишком частое дыхание. Он сильнее сжимает рукоять. Это его вторая ошибка. — Давай, Халдер! — кричит кто-то. — Не давай бастарду танцевать вокруг тебя! Я игнорирую их. Всегда игнорируй толпу. Халдер снова замахивается — быстрый диагональный удар, цель которого — зацепить мое плечо. Я переношу вес вниз и подныриваю под меч, проскальзывая в сторону и уводя его клинок своим. Классический прием «связать и отклонить». Тому же самому учили бы в любом фехтовальном клубе на Земле — правда, там это называлось бы как-нибудь по-французски, и все были бы в масках и защите. С экипировкой по технике безопасности в Вестеросе туговато. Халдер разворачивается, пытаясь удержать меня в поле зрения. Слишком медленно. Я уже у него за спиной. Я не бью. Я слегка касаюсь его спины кончиком меча. Тихое послание: ты труп, большой парень. Халдер оборачивается, раскрасневшийся и тяжело дышащий. Я встречаюсь с ним взглядом — не чтобы поиздеваться, а чтобы он понял: это не было удачей. Это я решил не унижать его. Он один раз кивает. Уважение. Расстроен, но не в ярости. Это уже прогресс — парень обычно вспыльчив, по крайней мере, когда не дерется с Роббом. Нельзя же проявлять неуважение к своему будущему лорду. Сир Родрик откашливается. — Победа за Сноу. Робб хлопает в ладоши, смеясь. — Отлично сработано, Джон! Это было… быстро. У Арьи, смотрящей с балкона, широко распахнуты глаза. Бран практически свисает с перил. Даже Лювин на крепостной стене подался немного вперед. Но лорда Старка здесь нет, он редко заходит. А когда заходит — когда долг или приличия заставляют его стоять у края двора, скрестив руки под темным плащом — он наблюдает молча. Ни похвал, ни выговоров. Ни одобряющего кивка. Его глаза следят за каждым движением, но никогда не задерживаются на мне надолго. Может, оно и к лучшему, что его сегодня нет. По крайней мере, мне не нужно притворяться, что эта дистанция меня не задевает. Правда в том, что мы почти не разговариваем. Если только речь не идет о чем-то официальном — холодном, чистом и практичном, как сам Север. Чаще всего это отчеты о поставках с «Черных кузень» — металлургического завода на Снежном притоке Белого Ножа, что течет к западу от Винтерфелла. Лорд Старк позволил мне построить его. Доверил это мне. Это единственное, что нас объединяет в разговорах: квоты на железо, вес инструментов, чертежи и конструкции… Но раньше всё было иначе. До того, как я задал вопрос. — Кто была моя мать? Его челюсть сжалась. Взгляд метнулся к пламени. А потом последовала ложь. — Я скажу тебе, когда ты подрастешь, Джон. Это не имеет значения. Но это имело. Имеет. И я сказал ему об этом. Я сказал, что заслуживаю знать правду, и после этого всё покатилось по наклонной. С тех пор мы толком не разговаривали. Ни о семье. Ни о крови. Ни о том, кто я такой. Только поставки стали, отчеты о прогрессе и редкие кивки при встрече. Ради всего святого, ты уже не мальчишка, жаждущий одобрения, прекрати! Я разминаю плечо и отхожу назад, прислонив деревянный меч к ноге. Дыхание ровное. Я даже не запыхался. Дело не только в навыках. Дело в расчете. Каждое движение в этом бою взято из базы опыта, которой нет в этом мире: боевые искусства, физическая подготовка, растяжка. В настоящем бою, на стали? Халдер истек бы кровью прежде, чем понял, что проиграл. А я бы просто пошел дальше. — Джон-Строитель! — подбадривают остальные. — Ты когда-нибудь расскажешь мне, где научился так двигаться? — спрашивает Робб, хлопая меня по плечу. Я слегка улыбаюсь. — Повторение — мать учения, Робб. — Вечно ты со своими поговорками, — смеется он, глядя на меня с весельем. Это проще, чем объяснять правду. Чем признаваться, что по выходным я преподавал боевые искусства. Чем исповедоваться, что видео с YouTube и лекции по физике я помню ярче, чем голос матери. Голоса обеих моих матерей… Мы переходим на обычную болтовню: парни Винтерфелла смеются, потеют, толкаются, как щенки. Я позволяю им это. Позволяю себе немного улыбнуться. Но мои глаза уже сканируют стены — работа не ждет, даже если воинские тренировки нельзя пропускать. Мейстер Лювин стоит наверху, наблюдая, накинув капюшон. Сегодня мы снова встретимся. Очередной «эксперимент». Очередной урок. Он считает меня гением; пару раз он пытался убедить меня отправиться в Цитадель, даже пробовал уговорить Эддарда — конечно, безрезультатно. Одаренный. Я позволяю ему так думать. Я скармливаю ему полуправду, завернутую в «чудесные озарения». Чертежи укрепленных складов. Регулировка теплоизоляции зернохранилищ. Он называет их блестящими. Я называю их базовым выживанием. Потому что зима близко. И в следующий раз Стена не будет готова. Если только я не подготовлю её. Я вижу, как Арья прячет снежок в рукав. Она хитрая и скрытная, наверняка запустит его в лицо Сансе, зная её характер. Бран лезет на ограждение, чтобы лучше видеть. Он бесстрашен. И я знаю, что его ждет. Я собираюсь это остановить. Чертовы Ланнистеры. Я отворачиваюсь от тренировочной площадки, когда Родрик вызывает следующую пару. Воздух кусает лицо. Сапоги хрустят по камню и снегу. Тонкий иней цепляется за стены Винтерфелла, шепча о грядущих холодах. Летние снега, как они их называют. Как будто название делает этот абсурд менее странным. Снег летом. Солнце и слякоть в один и тот же день. Мейстеры говорят, что таков порядок вещей, что времена года не подчиняются разуму, даже если они пытаются рационализировать это и выстроить вокруг этого космологию. Они не следуют никакому шаблону, никакому календарю. Лето может длиться десятилетие. Зима — поколение. Урожай гибнет. Реки замерзают. Семьи голодают. И люди… люди забывают. Они говорят о временах года как о погоде. Но времена года — это война. Времена года убивают. Север знает это лучше всех. Старики, уходящие в один конец, чтобы не быть обузой… хотя многие мои проекты и планы направлены на то, чтобы изменить этот порядок вещей. Это не просто Север. Это весь мир. И этот мир неправильный. Никто не понимает этого, кроме меня. Весна, лето, осень, зима. Порядок. Баланс. Но здесь боги — или Иные — крутят кривое колесо, и никто не знает, где оно остановится, хотя последняя зима была, когда я был совсем маленьким… Четырнадцать лет, почти пять и десять. Четырнадцать лет я просыпаюсь в этом теле, играя в долгую, подкручивая маленькие рычаги судьбы. Я не знаю, почему меня перенесли сюда. Или как. Но я знаю одно: Я не профукаю эту жизнь так, как это сделал Джон Сноу. Я здесь не для того, чтобы сражаться за честь, имена или любовь призраков. Даже если воспоминания о моей первой жизни кажутся далекими и холодными, я воспользуюсь знаниями, которые они принесли. Я здесь, чтобы готовиться. И когда я отправлюсь на Стену — когда наступит Падение Человечества — я не буду бастардом, бегущим от теней. Не буду пристыженным мальчишкой, отчаянно ищущим свое место. Я буду с готовым оружием и запущенными планами. С короной на голове и Семью Королевствами за спиной. Потому что я не буду просто Джоном Сноу, бастардом из Винтерфелла. Я буду Деймоном Таргариеном, первым этого имени, лордом Семи Королевств, королем андалов, ройнаров и первых людей, защитником государства. И, надеюсь, повелителем драконов… если они меня не сожрут. ***** Я встречаю Аррена у старых конюшен. Смышленый парень двадцати лет, когда-то был подмастерьем кузнеца в Торрхеновом Квадрате. Быстрые руки, еще более быстрый ум. Он склоняет голову, завидев меня — он так и не отвык называть меня «милорд», хотя работает на меня уже три года. — Всё готово, — говорит он. — Новая партия чугуна остывает, а мехи работают лучше прежнего. — Хорошо, — киваю я. — Показывай. Мы скачем на запад, мимо рыночной дороги и замерзшего притока, который соединяется с Белым Ножом дальше на юге, где река расходится трезубцем. На дальнем рукаве, зажатом между двумя гребнями, гудят жаром и шумом «Черные кузни». Дым поднимается ровными столбами, но это не хаотичная кузница — теперь это система. Ритм. Сталь — это будущее Севера. Пусть сейчас нужнее еда, но нам понадобится сталь, чтобы пережить неизбежную войну. Пока мы едем, Аррен говорит без умолку. Он воодушевлен, и я позволяю ему разглагольствовать. Мне нравится слышать его глазами то, что мы здесь строим. То, что он думает, мы строим. — У нас готовы три новые формы, — говорит он. — Слитки, наконечники лопат и те стержни, что вы рисовали для… для поддержки давления. — Распорки, — мягко поправляю я. — Точно. Дутьё теперь держится дольше. Почти вдвое против того, что было в прошлом месяце. Но концы фурм всё равно слишком быстро ведет. — Исправим. Глина слишком мелкая. Нужна смесь крупного песка и золы, как в кирпичах для очага. Передай Гаррику. Он энергично кивает: «Сию минуту», и что-то быстро царапает в своей записной книжке. Издалека «Черные кузни» совсем не похожи на кузницу. По крайней мере, не так, как ожидал бы путешественник — здесь нет звона подков и открытых костров, нет удушливого черного дыма, валящего из-под закопченной крыши. Нет, с холма сверху это выглядит скорее как маленькая крепость, выросшая прямо из костей берега. Угловатая. Скованная камнем. Тяжелая от осознания своей цели. Внешний двор заставлен штабелями дров и железными телегами, стонущими под весом руды, чугунных чушек и бракованного литья, ждущего переплавки. Тяжелые рычаги подъемников качаются на усиленных балках, поднимая ведра с углем и известняком на мостки, встроенные в стены. Водяные колеса выстроились вдоль потока, как гигантские зубы, вонзившиеся в край реки; они вращаются мерно и бесконечно, передавая движение через скрытые валы под камнем. Они поднимаются и опускаются с идеальным расчетом, разбивая слитки в оглушительном темпе. Второй ряд колес приводит в действие мехи — массивные кожаные легкие, вдувающие постоянное дыхание в печи. Больше не нужно ждать ветра или людей, чтобы раздуть пламя. Это место дышит само. А в самом центре, за рядами железных решеток и шкивов, стоит Яйцо. Печь, подобной которой нет в Вестеросе. Округлая, с плавными линиями, защищенная слоями извести и твердой глины. Дюжина глиняных фурм — узких сопел — выступает из нижнего обода, направляя потоки воздуха прямо в сердце расплавленного чугуна. Жар ошеломляет, рев стоит такой, будто внутри заперли дракона. Внутри него умирают примеси и рождается сталь. Остальные до сих пор называют это чудом. Они не понимают метода, знают только, что он работает. Процесс Бессемера. Теперь — «Процесс Джона Сноу». Ну, или хотя бы его основы. Мое предложение украсить «Яйцо» чешуей было отвергнуто. Интересно, почему… Вокруг него осторожно двигаются люди, лица скрыты за кожаными масками; они поднимают тигли и сливают шлак сверху. Жар невыносим даже на мостках наверху. Рев пробирает до костей. Это не кузница. Это рафинировочный завод. Прототип бессемеровского конвертера, созданный при свете свечи и на одном упрямстве. Я помню, как читал о Генри Бессемере и революции, которую он совершил, готовясь к тесту по материаловедению. Теперь я стою над чудом, которое не должно было появиться еще тысячу лет — или десять тысяч, учитывая, как медленно развивается Планетос. Мы выходим на мостки, опоясывающие «Яйцо». Под нами ярко-оранжевым светом сияет расплавленный чугун, медленно вращаясь, а примеси всплывают на поверхность причудливыми узорами темного шлака. Один из мастеров железным прутом направляет кипящую поверхность к сливным отверстиям. — Как долго уже варится? — спрашиваю я. — Тридцать минут, — без запинки отвечает Аррен. — Давление воздуха держится стабильно. У нас готова почти тонна. Я медленно выдыхаю. — Быстрее, чем на прошлой неделе. — И чище тоже. Гаррик говорит, на мельнице её резать легче. Это заставляет меня улыбнуться. Быстрее. Чище. Крепче. Это больше, чем просто оружие. Это рельсы, цепи, арматура. Это ворота, которые выстоят, мосты, которые не рухнут, сторожевые башни, вырастающие за ночь. Это сталь для городов… или для армий. — Изоляция выдержала пробную заливку? — спрашиваю я. — Лучше, чем ожидали. Футеровка треснула только один раз возле южной фурмы. Прорыва не было. — Хорошо. Заделайте мокрой глиной с вулканическим пеплом. И в этот раз просушите медленнее. Два дня. Аррен кивает и записывает заметку на своей грифельной доске. Внизу шлак начинает остывать в траншее, светясь бледной дугой отработанных примесей. То, что осталось в печи, будет прочнее любого клинка, выкованного в Королевской Гавани, Ланниспорте или Староместе. Но «Черные кузни» никогда не строились только ради мечей. Люди, конечно, думают именно так. Лорды, вспоминая о кузницах, представляют рыцарей в сияющих латах, вбивающих сталь в кровь. Но я не для того протащил душу инженера в этот мир, чтобы просто делать мечи получше. Война — это лишь один вид власти. Богатство строит другой. В этих стенах мы производим петли и замки, гвозди и заклепки ведрами. Фонари, в которые вставляют стекла от моего партнера из окрестностей Белой Гавани. До сих пор не могу понять, как делать прозрачное стекло; по крайней мере, этот проект держится в секрете — не хочу, чтобы мирийский ассасин перерезал мне горло, пока я сплю. Плуги, более прочные и легкие, чем всё, что видел этот мир. Мотыги, лопаты, косы — всё вырезано из нашей стали, отполировано до зеркального блеска. Мы штампуем железные обручи для бочек, крепления для телег, стяжки для деревянных рам, даже тонкие иглы и рыболовные крючки, достаточно острые, чтобы посрамить мирийского мастера. И люди это покупают. Боги, как они это покупают. Наши грузы едут на запад в Барроутон и Родники, на юг в Торрхенов Квадрат и на восток в порт Белой Гавани, где купцы уже шепчутся о «новом стандарте» северной стали и её неслыханном количестве. Я прохожу через тяжелые двери в кабинет надзирателя — это скорее вырубленная в камне контора, чем комната. Столы завалены пергаментами, а на стене висит классная доска, исчерченная колонками цифр и символов, которые на Севере поймет лишь горстка людей. И большинство из них работают здесь. Серен стоит в центре, рукава в масле, глаза ярко блестят за круглыми линзами, которые мы сами выточили из мирийского стекла. Гений из низов, из рыбацкой деревни у Последней Реки, у него был ум, созданный для цифр, и упрямое терпение человека, знающего, что такое голод. Если Аррен помогал мне следить за расписанием и вести полсотни проектов по всему краю, то Серен помогал ими управлять. Он был — клянусь богами — даром небес. — Ты опоздал, — говорит он, не поднимая глаз от гроссбуха. — Я глава этого предприятия, — отвечаю я. — Мне можно опаздывать. — Ты-то это говоришь, но на прошлой неделе ты отчитал Гаррика за потерю получаса в графике плавки чугуна. — Гаррик не видит разницы между тиглем и ночным горшком, — бормочу я, изучая бумаги на столе. Он смеется над этим, подтрунивая над Гарриком — главным кузнецом и всеобщим любимцем «Черных кузень». Наконец он поднимает взгляд. — Мы отстаем. Моя челюсть сжимается. — Насколько? — Семьсот весовых единиц сырых заготовок. В третьей печи треснула глиняная фурма, а у команды мехов на втором колесе лопнул вал шестерни. Кузнец и два подмастерья переделывают, но задержки идут по цепочке. Я киваю, уже переключаясь на деловой лад. — Какова текущая суточная производительность? — спрашиваю я. — На новой линии печей? При полной подаче воздуха и непрерывной загрузке мы выдаем около пяти с половиной тонн в день. Но только пока уровень реки стабилен. (Более двух тысяч тонн стали в год, если бы он был стабилен 365 дней в году.) — А вода? — Таяние снегов всё еще сильное. Можем выжать шесть тонн с четвертым колесом, если обновим кулачковый механизм. Я стучу костяшкой пальца по краю книги. — Этого всё равно недостаточно. Он моргает. — Недостаточно? — Нет. Не если мы собираемся закрывать заказы из Барроухолла, Солеварни, от зерновых лордов Зеленого Зубца и новые контракты Белой Гавани в Эссосе. Его брови ползут вверх. — Ты уже их подписал? — Я отправил ворона вчера. Заказы из Браавоса — огромные, — говорю я, скрестив руки и изучая чертеж. — Возможно, придется оставить кричные печи работать в ночную смену. Наймем больше людей, введем двойные смены. Нагрузка будет ломать тигли. Мехи будут выходить из строя. И тогда мы построим их еще крепче. Серен кривится. — Они всё равно будут ломаться. — И мы будем их чинить, — отвечаю я твердым голосом, стараясь скрыть разочарование (всё вокруг постоянно ломалось). — Пока они не перестанут ломаться… или пока какой-нибудь железнорожденный ублюдок не сожжет тут всё дотла. — Я делаю паузу. — Кстати об этом. Я стучу по карте — южнее Барроутона, там, где река на пути к морю разрезает поросшие соснами холмы. Три длинные реки на западном берегу Севера, глубоко врезающиеся в сушу: Снежный приток, река Родников и Курганный поток. — Цепь у устья Курганного потока почти установлена, — говорю я. — Леди Дастин будет довольна. Серен фыркает. — Как будто она когда-нибудь будет нами довольна. Я не улыбаюсь. — Она здесь не ради счастья. Она здесь ради рычагов влияния. Барроулендс зависит от новых укреплений для береговой обороны. Река течет прямо мимо её земель — если железнорожденные снова поднимутся вверх по течению, они угонят её скот и сожгут её деревни. Она понимает, что значат эта цепь и башни. Это была главная причина, по которой Дастины и Рисвеллы приняли финансирование укреплений в устьях рек: укрепленные башни и стальные цепи. — Всё равно странно, что она потеплела к дому Старков спустя столько лет, — осторожно замечает Серен. Я жму плечами. — Золото говорит громче старых обид. Мы платим её людям, чтобы они помогали строить фундаменты башен. Её казна полнится с каждой отгрузкой стальных деталей через переправу. Она получает дороги. Её люди получают работу. А сама она снова чувствует себя королевой чего-то значимого. Это не вернет ей мужа, но это хоть что-то. Надеюсь, этого хватит, чтобы она прислала больше, чем просто горстку людей, когда придет война. Его взгляд задерживается на карте. — А монета на всё это? Сталь сама себя не плавит. Я ухмыляюсь. — Золото идет. Больше, чем я мечтал. И это была правда. Торговля одной только рафинированной сталью утроила доходы дома Старков за последние три года. Литые плуги разлетались быстрее, чем мы успевали отправлять их в Белую Гавань. Инструменты, петли, пилы, даже стальные усиления для телег и шкивов — каждый держатель земель хотел их. И не только на Севере. — Западные валы Рова Кейлин стабилизированы, — продолжаю я. — Мы отстраиваем южную башню с фундамента. Скоро это будут не просто руины, охраняющие Перешеек — это снова будет крепость. Мы расширили доки в Белой Гавани. Построили зернохранилище у Темнолесья. И у нас есть три инженера, рисующих чертежи высокого моста через Последнюю Реку у Последнего Очага — такого, который не рухнет при каждом весеннем паводке. Новые шлюзы у Длинного Озера. Настоящая лесопилка в Волчьем лесу с кранами. Рисовые поля у Рова Кейлин удваиваются в размерах пять лет подряд. Когда-то Север был тихим. Не мирным — просто тихим. Холодным, гордым и спящим под собственным весом. Но больше нет. Дороги прокладываются там, где их никогда не было. Старые твердыни снова дышат. Было нелегко убедить лорда Старка. Я боялся, что он отберет у меня проект после той ссоры. Но он человек прагматичный и видит, как всё это помогает его народу. Волна слишком сильна, чтобы её остановить. Я дал ему цифры. Графики. Письма от заморских торговцев, готовых платить серебром и золотом за северную сталь. Схемы мехов и турбин. Доказательства, а не мечты. Я заставил его увидеть Север не таким, каким он был, а таким, каким он мог бы стать — богатым, сильным, гордым и самодостаточным. Он выслушал. Он дал мне монету. Дал людей. Дал шанс. И я его не упустил. Они видят только железо и золото. Я вижу то, что будет после. Я вижу корабли, построенные из нашего леса, идущие втрое быстрее любых других, скрепленные нашими гвоздями, развозящие сталь, стекло и десятки других товаров по всему миру. Я вижу день, когда Север сам себя прокормит, сам вооружит и будет торговать на своих условиях. Подготовленный к шторму… ***** Сумерки медленно растекаются по небу, отбрасывая длинные тени на сосны. Винтерфелл возвышается над землей — вневременной и мрачный на фоне темнеющего небосвода. Знакомый. Неприступный. Дом, который, впрочем, никогда не был моим домом до конца. Винтерфелл называли крепостью, но это слово не отдавало ему должного. Он не был похож на замки Земли — ни капли. Ни на аккуратные каменные цитадели Европы, ни на симметричные французские шато, ни даже на возвышающиеся твердыни Японии или замки крестоносцев, разбросанные по Ближнему Востоку. Винтерфелл был гигантским, даже нелепо огромным. Вероятно, второй по величине замок в Вестеросе. У него было две крепостные стены: внутренняя — высокая и черная от времени, и внешняя — почти сто футов высотой и достаточно широкая, чтобы пять человек могли идти по парапету в ряд. Было бы очень трудно построить осадные башни такой высоты, но даже тогда, захватив одну стену, вам пришлось бы брать вторую. Потребовалось бы пятьдесят тысяч человек и три года осады, чтобы взять полностью укомплектованный и снабженный провизией Винтерфелл под командованием грамотного лидера. Когда-то давно я читал, что самым большим замком на Земле по площади был Мариенбург в Польше. Он впечатлял. Был огромным. Он мог бы поглотить целый городской квартал. Но Винтерфелл? Винтерфелл проглотил бы Мариенбург целиком и еще оставил бы место для десерта. И все же киноверсия, которую я помнил — та, от HBO — всегда казалась мне… меньше. Кинематографичнее. Опрятнее. Построенной для ракурсов камеры, а не для снежных бурь. В той версии были одни ворота, горстка башен и дворы, больше похожие на школьные площадки. Он выглядел как высокобюджетный земной замок. То, что можно пересечь пешком за десять минут. Этот Винтерфелл? Чтобы просто дойти от Восточных ворот до конюшен у богорощи, требовалось полчаса, а если южную дорожку замело снегом — и того больше. Сверху всё это строение, должно быть, выглядело скорее как каменный город, чем замок — город, укрепленный поколениями людей, знавших, что холод — это не просто сезон, он длится годами, и он — враг. Этот замок, эти камни — они видели, как приходят и уходят короли, как поднимаются и падают знамена. Но сейчас я впервые задаюсь вопросом: готов ли он к тому, что грядет? Пойман дезертир Ночного Дозора. Я знаю, что это значит. Лев пробуждается. Сокол мертв. И Олень отправится на север. Роберт Баратеон, король Семи Королевств, Узурпатор, уже в пути к Винтерфеллу. И он едет не только ради старой дружбы. Он едет за Недом. За его верностью. За его кровью. За его дочерью. По крайней мере, я наконец увижу Серсею Ланнистер. Джордж всё распинался в книгах о том, как она была божественно красива…