Земляничный бриз

Потряхивания вырвали меня изо сна. Я распахнула глаза и приподнялась на локтях. — Ты кричала, — это был Эйден. Я села и потёрла глаза. Он подал мне кофе в бумажном стаканчике. Американо. — Merci. Он сел на скамейку напротив. Это была женская раздевалка, но в данную минуту мы были единственными фигуристами находящимися в клубе. Прошла наша пресс-конференция, и пока Эйден занимался какими-то своими делами в холле, я решила подремать на скамейке. — Едь домой, Делакруа. Тебе до Galleria Mall рукой подать. Выспишься и приедешь, когда будешь готова работать. — Нет. Я с тобой. Мы оплатили четыре часа — мы их все откатаем. — Я могу вернуть тебе деньги за время, которое покатаюсь один. — Тебе будет одиноко. — Я не ты, Эйвери, — парень усмехнулся. — Я не против покататься пару часов в одиночку. Я покачала головой. Не знаю, что я под этим подразумевала. Достала телефон и включила экран: 25 июля 2021, 12:04, на обоях — наша фотография с Билли с Коачеллы два года назад, где мы в обнимку сидим на диване, под огромным светящимся ЛГБТ-флагом. — Кстати... — добавил он. — Что насчёт шоу в Sun Valley в следующем году? Шоу... Мне понравилось участвовать в шоу. Тем более после олимпийского сезона можно и расслабиться... — Я не против. Если здоровье будет позволять... — Окей, — Эйден хлопнул себя по коленям. — Думаю, можно рассмотреть ещё какие-нибудь шоу. После этого сезона и правда можно будет расслабиться. Кстати, тебе писали насчёт костюмов? Успеют к началу августа? — Не писали, но я тебе уже говорила, что не успеют, — я допила обжигающий кофе в пару глотков и встала, чтобы выбросить стаканчик. — Надо подобрать какие-то тренировочные костюмы и в них выступить. Там все в равных условиях. У всех август. Через две недели мы улетаем в Бостон на Cranberry Cup-2021 — первые соревнования в сезоне, там представим наши программы, правда без костюмов, а оттуда — уже обратно в Москву. Две недели... Эйден кивнул и встал. — Костюмы не главное. Главное контент. Я открыла ему дверь и придержала её. — Пошли. Уже когда я привезла нас к Galleria Mall, Эйден снова предложил мне сходить домой. — Почему ты пытаешься меня сплавить? — я хлопнула рукой по рулю. — Я тебе мешаю? У тебя назначена свиданка на время нашего забронированного льда? — Вы поругались? — Извини, но тебя моя личная жизнь вообще никак не касается... — Меня касается всё, что может повлиять на результаты нашего катания, — отрезал Эйден. Я подняла на него глаза. — До брони льда ещё час. Если у вас какие-то проблемы — решать их надо разговорами. И чем раньше — тем лучше. А если тебя не будет дома, то разговора не состоится. Объясняет, как идиотке. — Она увидела мои шрамы. — Порезы? — Да. — И что ты сказала? — Ничего. — Делакруа, ты вообще вкурсе как работает межличностное общение? — Отвали. Я работаю с людьми последние пять лет. — Для такого опыта ты очень хуево общаешься. Тем более с любимым человеком. — Я с тобой поделилась не чтобы ты меня захуесосил. Я с эти прекрасно справляюсь и сама, спасибо. Он вздохнул. — Едь домой. Сядьте. Поговори с ней. Расскажи всё. Она поймёт, она же проходила через это... — Она сильнее меня. Ей проще далась терапия, ей нравится лечиться. Мы разные. — Мне кажется, что тебе кажется. Я сомневаюсь, что ей всё так легко «далось», и лечиться не нравится никому. И даже если так, то расскажи ей то, как через это проходишь ты. Она поймёт, я уверен. В любом случае, лучше, чем это могу сделать я... — Я уже соврала ей насчёт терапии. Я сказала, что я всё ещё прохожу её, сказала, что по четвергам созвоны... — Зачем? — Не знаю. Она была очень рада меня видеть. Я не хотела её расстраивать. — Расскажи правду сейчас. Чем раньше, тем лучше. Может быть она тебе сможет помочь. — Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы от меня все отвалили. И дали заниматься тем, чем мне нужно заниматься. — Давай, — Эйден вышел из машины и через открытое окно добавил. — Обговорите всё и приезжай к часу. Я пока пофлиртую с Юджином. Как никак вечером идём гулять. Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Постой! — крикнула я, когда Эйден уже пошёл в сторону торгового центра. — У меня вопрос, — и парень вернулся и наклонился к открытому окну. Его чёрные кучеряшки развевал ветер. — Зачем ты сказал на пресс-конференции, что Билли купила нам костюмы к сезону? Она заплатила только за мой, а на свой ты отдал огромную часть своих сбережений. К чему была эта ложь? «Я бы никогда в жизни такое не потянул», «затесался за компанию»... Эйден пожал плечами. — Почему бы не приукрасить правду? Я много чего получаю от Билли, но всё это по мелочёвке, не перечислять же мне все кофе которые она мне купила, сэндвичи, сколько она подвозила меня на своей машине, сколько я пользовался ей, когда приезжал во время концертов в турах, чтобы хоть чуть-чуть тренироваться с тобой... — Вот так бы им и сказал. Он снова пожал плечами. — Пусть выглядит чуть получше в их глазах. Не то что бы ей нужна моя помощь в создании имиджа, но почему бы не приврать? Спустя шесть минут я уже находилась на своей парковке. Челленджер Билли стоял напротив: сияющий, длинный, как чёрный кот. А моя — Toyota Land Cruiser Prado, белая, новенькая, 2020 года. Конфетка за 76 кусков, сумасшедшие деньги, но кровно заработанные. Я с восемнадцати лет работала на эту машину; я каталась на развалюхе Финнеаса, на каршеринге, на корпоративных машинах, водила даже гастрольный автобус Билли. До этого я, кстати, в шестнадцать, сразу как бросила катание, сдала на категорию А1 и папа купил мне подержанный мотоцикл. Но с моим отъездом его продали, в Лос-Анджелесе мне так и не довелось сесть за руль мотоцикла, а Хьюдсон мне сесть за свой не позволил, мол, у меня долго не было практики, а та малышка недешёвая. Причем насчёт продажи моего мотоцикла у меня мнения не спрашивали. Просто в каком-то из вечерних телефонных разговоров после моей смены у Фишермана папа будто невзначай упомянул, что в тот день приходили покупатели и подписали бумаги. В тот момент я старалась не драматизировать, чтобы папа не подумал, что я как маленькая, ведь я такая крутая свалила на другой континент начинать новую жизнь, но внутри я уже рвала и метала. Так что следующий шаг — своя квартира, а потом и мотоцикл. Доджер завелся, в салоне загорелся свет. Билли в капюшоне, маске и солнцезащитных очках наклонилась боком, пристёгивалась. Погрязнув в мыслях я упустила момент, как она вышла из подъезда. — Эй, — сказала я, склонившись у спускающегося стекла окна. — Ты куда? — Родители позвали на обед. Потом может быть с кем-нибудь встречусь. С кем-нибудь встретится? — А... Я просто думала... Поговорить. — Поговорим вечером? — без особой инициативы предложила она. — Мне уже нужно ехать. «Нужно ехать», можно подумать если она приедет чуть позже назначенного, родители её не пустят на порог. — Во сколько ты будешь дома? — У тебя? А во сколько ты меня ждёшь? «У тебя»? «Ждёшь»? Всегда жду... — Часам к восьми я уже должна быть свободна... — Хорошо. Давай. Давай... Я вернулась в автомобиль и смотрела, как моя девушка выезжает сначала с парковки, а потом из жилого комплекса. Мне не понравилось. — сворачивайся со своим флиртом элитным через десять минут буду Подъехав к торговому центру, я припарковалась прямо у входа. Забрала из багажника серую спортивную сумку «Team USA», напомнив себе, что в свободное время надо заняться выбором новых коньков. Надо посоветоваться с Эйденом. Я не буду изменять конькам Edea, но недавно у меня появилась интересная мысль, и я не знаю, возникнут ли ко мне вопросы от федерации. Неудивительно: Эйден стоял у борта, а с ним на расстоянии пяти метров переговаривался Юджин, параллельно затачивающий чьи-то коньки. Я махнула обоим, вошла на островок с резиновым покрытием, села на скамейку, и начала переобуваться. Шнурки на коньках были уже по несколько раз порваны и обрывки связаны; я их затянула потуже и дополнительно обмотала вокруг ноги, а поверх, вокруг щиколотки, обмотала обычным широким канцелярским скотчем. Достала из сумки белую ленту, которые я обычно клею по нижнему краю коньков, чтобы защитить кожу от царапин и других повреждений, но осмотрев свои коньки, поняла, что на них мне даже жалко этой ленты, тем более уже нет смысла их защищать, если я всё равно скоро буду покупать новые. Эти прожили ровно сезон, и, возможно, прожили бы чуть больше, если бы не московские тренировки с утра до поздней ночи. Именно в Москве они-то и получили свои смертельные ранения. Я поставила термос на борт, сняла чехлы и ступила на лёд. Эйден закончил свою болтовню и подъехал ко мне. Подал руку. Мы молча покатили по периметру катка. — Не поговорили? — У неё были дела. Вечером поговорим. Эйден положил руку на мою талию. — Заходи на тодес назад-наружу. Каток в этом торговом центре был огромный. И лёд был настоящий. И даже прокатные коньки настоящие, не то пластиковое фуфло, которое можно чаще остального встретить в таких местах. Мне повезло жить рядом с таким местом. — Покатайся, разогрейся, — сказал он после того, как мы сделали чистейший тодес, — пройдёмся по прыжкам, а потом наденем наушники и потренируем программы. Надо будет решить, в чём будем кататься на Cranberry Cup. И купи себе новые коньки, пожалуйста. «Пройтись по прыжкам» значило сделать все прыжки, начиная одинарным тулупом, заканчивая тройным акселем. Неплохая разминка, и в дни когда все прыжки удавалось сделать без единого падения, ты ощущала себя ну просто непобедимой... Сегодня я дотронулась льда на тройном сальхове и упала на акселе. Эйден всё сделал чисто. У перил со второго этажа и у бортов на первом на нас уже смотрели зрители — покупатели, которые проходили мимо и заинтересовались происходящим. После падения с акселя я некоторое время сидела на льду, счищая снег с перчаток; Эйден свистнул, я обернулась, поставила коньки на зубцы, и когда он на скорости проехал мимо вытянув руку, я за нее схватилась и поднялась на ноги. — Отморозишь задницу. — Мама бы сейчас сказала «тебе ещё детей рожать». — А что, нет что-ли? Вы обговаривали с Билли этот вопрос? — Вопрос детей? Дети в мои планы не входят на ближайшие лет десять так. — Интересно. — У тебя входят? — Я не против. — Потому что не тебе их рожать, умник, — огрызнулась я. — Всё здоровье под откос, год просто выпадает из жизни. — Не то что бы прямо выпадает... — Для меня выпадает. В последние месяцы кататься нельзя, а если я рожу ребенка, я хочу полностью быть его. Посвящать всё время ему. А тогда у меня не будет времени на лёд. Я сделала серию твиззлов. — Эйвери... А до скольки ты вообще планируешь кататься? — Ты хочешь поговорить об этом прямо сейчас? — Я просто спросил. — А ты? — Я первый спросил. Я задумалась. Мне пока страшно даже думать о том, чтобы прекращать соревноваться. — Пока здоровье будет позволять. Эйден опустил голову, сделал два оборота в твиззле и, подъехав ближе, обнял меня. — Я люблю тебя, Эйв. Я неловко похлопала его по руке. Мы покатались до пяти часов вечера, а в пять тридцать уже начали работу с малышами в клубе. Пятнадцать детишек младше десяти лет возрастом, в их маленьких шапочках и перчаточках, на маленьких коньках, их требовательные родители на скамейках трибун, приглушённая классическая музыка, и Эйден, успешно держащий на себе внимание пятнадцати пар этих маленьких глаз, увлеченно рассказывает о том, чем мы сегодня будем заниматься. — И я рядом, — подытожила я, когда уже вечером рассказывала Билли про мастер-класс. — Ну. Стою. Билли кивнула и, коленом подцепив ручку холодильника, открыла дверцу; девушка была по подбородок нагружена контейнерами с едой. Ещё до начала мастер-класса она мне написала и спросила буду ли я веганскую пиццу, которую испекла её мама. Я извинилась и отказалась. Вот, видимо, она набрала еды себе. Я то не готовлю. Позорница. Я лежала на диване, боком, вытянув худые ноги в облегающих велосипедках по колено, периодически водя по бёдрам массажёром. Его мне полгода назад подарили родители Эйдена на день рождения — снимать боль с мышц. А брат послал почтой бутылку Rémy Martin XO Excellence. Для боли душевной, видимо. Билли расставила контейнеры по холодильнику, закрыла дверцу и поставила что-то в микроволновую печь. Включила и повернулась ко мне. На ней была бесформенная футболка и спортивные штаны будто на несколько размеров больше её размера. — Поешь со мной? — поинтересовалась она. Я махнула головой. Я сегодня своё уже отъела. — Какие у тебя планы на завтра? — спросила я вместо достойного ответа на вопрос. Билли дёрнула головой, и теперь вместо того, чтобы смотреть на меня, смотрела в стол. Чувствовалось напряжение. Я пришла домой минут десять назад, и все эти десять минут мы общались будто бывшие, которых закинули в одну компанию. Отвратительно. Просто отвратительно. — Из интересного: утром примерка платья к Мет Гала. Я лежала на диване в одних велосипедках и коротком спортивном топе. Я думала, она хотя бы сядет ко мне; хотя бы подойдёт. — Оно уже готово? Ты мне не показывала. Билли всё ещё смотрела в стол. — Не хотела скидывать в соцсетях. Сейчас часто взламывают аккаунты. — С каких пор Билли Айлиш боится слива платья? — я рассмеялась, практически без напряжения в голосе, по крайней мере мне так показалось. Билли мою попытку в юмор не оценила. — Есть контракт. Там всё прописано. — Так покажешь..? Платье. Запищала микроволновка. — Если тебе интересно. «Если тебе интересно»? Я кивнула, на глазах начали выступать слёзы. Я ненавижу это всё. Почему такой холод? Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу... Себя. Почему я до этого довела? Идиотка, дура. Предательница. Я выключила массажёр и начала сматывать провод. Встала и понесла его на место: огромная плетёная корзина с крышкой на стиральной машинке. Через секунду чьи-то руки прижали меня к этой самой машинке, силой развернули и посадили наверх. Билли положила свои ладони на мои бёдра и встала между моих ног. Я не успела даже вздохнуть, как она прижалась своими губами к моим. Я отстранилась. Она молча стёрла с моих щёк уже выкатившиеся слёзинки. Я облизнула губы и поджала их, неспособная оторвать взгляда от её глаз. Голубые. Как океан. Я так по ней соскучилась, а сейчас всё идёт под откос... Как всегда. И в этом виновата я, потому что я слабая. Почему все вокруг сильные, а я такая слабая? Она положила руку на мою грудь, и отвела взгляд сама, сосредоточившись на моём сердцебиении. Моё дыхание участилось, я начала закусывать губы сильнее, Билли подняла на меня спокойные глаза. — Прости меня, Эйвери, — сказала она. Я держалась как могла, но на этом моменте моих сил уже не хватило, и я расплакалась. Как ребёнок. Громко, мокро и сопливо. Со всхлипами, вздрагиваниями и завываниями. Она же не виновата, она вообще ни в чём никак не виновата... Она заслуживает большего, лучшего... Она ведёт за собой людей, а я не могу справиться с собственной головой. Билли аккуратно стянула меня с машинки, и я упала в её объятия, пока она шептала мне «Поплачь, плачь...», и я плакала. Мне было больно. Мне было страшно. Стыдно. Я не знала, что мне делать. Я не знала, как ей объяснить. Как всем им объяснить. Я хочу кататься, но это меня убивает. Но без катания, я точно умру. Надо терпеть. Сколько можно вытерпеть? Как сильно я могу себя наказывать? Как далеко можно заходить, чтобы не сойти с ума? А чтобы не убить себя? А чтобы не захотеть убить себя? Как долго я смогу продолжать так жить? И почему мне не было так плохо раньше? Мне никогда не было так плохо. У меня было много дерьма в жизни, но мне никогда не было так плохо. Я взрослая. Я выросла. Но почему я чувствую себя такой маленькой? Такой неудачницей. Взрослые себя так не чувствуют. Я не должна быть такой. Билли не такая, Билли лучше. Намного лучше. И заслуживает она большего. В какой-то момент мои рыдания стали казаться тише и тише, а звон в ушах всё громче и громче, и я очень поздно поняла, что теряю сознание. В итоге всё почернело, и руки Билли стали единственной моей точкой опоры. Очнулась я в своей кровати, я узнала простыню наощупь. Ещё с мутным зрением я попыталась встать — а чего мне лежать, надо вставать и что-то делать, работать, работать, — но твёрдая тёплая рука вернула меня в лежачее положение. — Билли? — Не вставай. Я поморгала, и через пару секунд моё зрение прояснилось. Я повернула голову и увидела Билли лежавшую на своей половине кровати, на боку, подперев голову ладонью. Её голубые неземной красоты глаза, пухлые щёчки, большие губы... Я снова попыталась сесть, и она меня не останавливала. Я не знала, что мне делать, поэтому пошла в ванную. Умыться. Ополснула лицо холодной водой и, когда подняла голову, увидела через отражение зеркала Билли в дверях ванной. — Ты предлагала поговорить, — сказала она. Я вытерла лицо, и кивнула. Билли вернулась на кровать. Я присела на спинку дивана напротив. Между нами было метра два, и это пространство по какой-то странной причине заставляло меня чувствовать себя комфортнее. Ненавижу. Ненавижу. Мурашки прошли по моему телу, меня передёрнуло, и я упёрлась двумя руками в спинку дивана, чтобы сохранить равновесие. Билли сидела в позе лотоса и перебирала пальцами. Я не знаю, кто должен был начать. И о чём вообще говорить. — Хорошо... — сказала Билли. — Ты будешь мне врать? — Я не вру тебе, — сразу же начала защищаться я. — Даже сейчас ты врёшь, Эйв! — воскликнула Билли. — Как минимум, я знаю, что ты уже давно не посещашь терапию! И никак не поддерживаешь никакого контакта со специалистом! — Откуда? — Какая разница откуда? — она хмурилась и смотрела мне прямо в глаза, а я пыталась поддерживать зрительный контакт. — Ты солгала мне! Не просто недоговорила, а именно солгала, Эйвери. Как я могу теперь быть уверена, что ты не лжёшь мне в других вещах? Я поджала губы и перевела взгляд в пол. — Скажешь что-нибудь? — спросила Билли. Я молчала. Она глубоко вздохнула и через какое-то время уже спокойнее продолжила: — Когда ты перестала созваниваться с терапевтом? — В начале марта, — ответила я. Думаю так. В феврале мы ещё обсуждали мои ощущения от переезда, она мне советовала без рецептурные методы лечения... — Почему? — Мне стало лучше. — Ты уверена, что ты сейчас говоришь правду? Я не знаю. — Я не знаю, — я рвано вздохнула, потёрла глаза и задумалась. — Может быть, мне показалось, что мне стало лучше, и я её в этом убедила. — Подумай ещё. — Я не просто оборвала связь и сбежала, если ты клонишь к этому, — отрезала я и подняла взгляд на Билли. — Я решила, что мне не нужна терапия, и я имею права на это решение. Точка. — Хорошо, — на удивление легко согласилась она. А может быть она уже устала от меня, я её больше не волную, и мы вообще сейчас расстанемся и разъедемся: она в свою виллу, а мне придётся отказаться от аренды этой квартиры, так как я не потяну снимать квартиру и в Москве, и тут. — Тогда что у тебя на бёдрах? Я не сдержала усмешку. — Хреновый из тебя психолог. — Я и не претендую. Я пытаюсь разобраться, что происходит с моей девушкой, раз она сама не может в этом разобраться. — Вообще-то я думала, ты пытаешься лучше меня понять, чтобы продолжать любить, а не копаться в моём мозгу просто потому что я для тебя загадка! — Я всегда буду любить тебя, Эйв, — сказала она, и моё сердце больно-больно сжалось, — что бы ни происходило в твоём мозгу. Окей? И я всегда буду тебя поддерживать. И я буду биться за тебя. Просто очень тяжело биться за человека, когда он мало того, что за тридевять земель, так ещё и лжёт. И я снова расплакалась. — Я не лгу, Биллс... Я соврала только в этом. Я знала, что для тебя это важно, я не знала, как сказать тебе, что я больше не созваниваюсь с психотерапевтом, и я не сориентировалась сейчас, — всхлип, всхлип. — Я просто растерялась и ляпнула первое, что пришло в голову, понимаешь? У нас было волшебное утро, я соскучилась по тебе, я хотела провести спокойный день вместе... Лицо Билли смягчилось, и она отодвинулась назад по кровати. — Иди сюда. Я села напротив неё, тоже сложив ноги лотосом вытерла слёзы и глубоко вздохнула; не время плакать. Билли пододвинулась ближе и положила руку на моё бедро. Сразу же убрала её. Я на секунду непроизвольно нахмурилась. — Я почувствовала, как ты напряглась, — объяснила она. — Всё в порядке. Она раздвинула ноги, и двумя руками взяв меня за бёдра, придвинула максимально близко к себе. Наши глаза находились в нескольких дюймах друг от друга, но на её не было и признаков слёз. Вот она, проработанность с терапевтом: она готова говорить, а не просто рыдать. Удивительно. — Что это за шрамы? — Шрамы, — я пожала плечами. Что ещё? — Как давно..? — спросила она, я снова пожала плечами и опустила голову, но Билли пальцем аккуратно подняла моей подбородок. — Я знаю, что об этом тяжело говорить. Я знаю. Я помню, котёнок, — её голос дрогнул. — Не то что бы я такая теперь супер возвышенная и знаю всё лучше всех... Совсем нет. Далеко не так. Но я помню, как было раньше... И... — Я не думала, что со мной такое произойдёт... — прошептала я сквозь слёзы. — Что именно? — Что мне будет легче... Когда я раню себя... Я раньше тебя не понимала... Я не понимала почему, если тебе и так плохо, почему ты делаешь ещё больнее. Теперь я поняла... что так просто легче. И мне так стыдно... Я уронила голову на её мягкое плечо, и пальцы Билли сразу же зарылись в мои короткие волосы. — Не надо, не стыдись... Это болезнь. — Я тебе не говорила, потому что мы были далеко друг от друга, и ты бы волновалась, и я бы ещё больше переживала, и были бы ссоры, ты бы заставляла меня вернуться к терапии, звонила бы Эйдену, и так далее, и так далее... А я просто хотела, чтобы всё было спокойно. А ещё я боялась, что могу триггерить тебя... — Эйви... — Я не хотела затянуть тебя снова... Я помню, как тяжело тебе было, и я очень боялась, что как-то... Я не знаю... Несколько минут она дала мне, чтобы выплакаться, а потом поцеловала в ухо и прошептала: — Хорошо, котёнок, — она попыталась поднять меня, но я всё ещё тихо плакала ей в плечо, вцепившись руками в её шею и ключицы. — Давай, котёнок... Вставай... Давай, — она снова поцеловала меня в ухо. — Иди умойся, а я заварю тебе чай, хорошо? Давай... Я села и несколько раз провела обеими руками по лицу. — Я выгляжу ужасно? — Самая красивая девочка на всём свете, — Билли подняла руки и заложила передние пряди мне за уши. Я громко шморгнула и Билли рассмеялась. — Ты всё ещё меня любишь? — Всегда буду. — Точно? — Абсолютно. Она всё ещё меня любит...