Земляничный бриз

Вечер в ресторане прошёл очень приятно. До того как мы вышли из него, абсолютно всё было просто чудесно: Билли была галантна, на несколько часов даже перестала отпускать ужасно непристойные шуточки — остались только умеренно непристойные, — и вообще вела себя... взросло. На какое-то время я и забыла, что ей ещё даже нет двадцати. И она не была Билли Айлиш. Со мной она была Билли О'Коннелл, что дома, что здесь. Она была моей Билли, той, которую я знаю с возраста, когда она курила на пару с Зои в туалете родительского дома, которой я перематывала травмированную лодыжку перед выступлениями, и которой привозила веганские бургеры, чтобы поднять настроение после изнурительных фан-встреч. Я помню её школьницу, я помню её в депрессии, я помню её с первыми самостоятельно заработанными деньгами... Это был прекрасный вечер. Это были две взрослые девушки, одна круглолицая, веселая, с пушистыми блондинистыми волосами, в бордовом брючном костюме, смеётся, дразнит официанта незлым юмором; вторая в шёлковом чёрном платье, с татуировками, угловатыми плечами, острыми ключицами и нервозно дёргающимися коленями, она смеётся над шутками любимой, извиняется за неё перед официантом и протягивает по столу руку, чтобы переплестись пальцами со своей девушкой и успокоить своё учащённое сердцебиение. И это помогает. И даже не приходится выходить в туалет. И даже не приходится экстренно мысленно «заземляться». Но как только мы вышли из ресторана, на нас накинулись папарацци. От неожиданности я на долю секунды обомлела: вечер был настолько спокойный и размеренный, что я и забыла, что существует такая опасность, как эти чёртовы камерамены, поджидающие на выходах. Но я быстро сориентировалась, натянула маску на нос, обогнула Билли и хоть как-то обеспечила ей безопасность, выставив руку перед ней. Я была этому обучена, моё тело всё помнило. Мы быстрым шагом двинулись к автомобилю, Билли склонила голову, чтобы спрятаться от вспышки, а меня она слепила прямо в глаза; я забыла взять очки, я забыла, что папарацци существуют, я не подготовилась. Это было шесть мужчин, судя по их ногам; лица я рассмотреть не могла; шестеро мужчин набросились на двух крошечных девушек со своими камерами, что-то вечно спрашивали, обращались к Билли, кричали, повторяли... Злость во мне закипала, я свободной рукой нащупала Билли за собой, подтянула её к машине, открыла водительскую дверь, затолкнула её на сиденье и захлопнула дверь. Я крутила в голове ту ночь, когда я разбила нос одному ублюдку, и очень старалась напоминать себе не повторять ошибок прошлого. Когда я сделала шаг назад, чтобы обойти автомобиль, какой-то урод ударил меня камерой в щёку. Или я в неё врезалась, отклонилась слишком быстро... Я зашипела от боли, и, кажется, мой взгляд был настолько говорящим, что мужчина сделал шаг назад. — Я сейчас разобью твою ёбаную камеру! — заревела я, перекрикивая щёлканье затворов. — Отошли от машины все! Вон отсюда! Ублюдки... Билли уже завела машину, я оттолкнула того, кто перекрывал мне путь и залезла в автомобиль. Мы сразу же тронулись. Ехали мы молча, я со стиснутой челюстью и горящим гневом в глазах смотрела сквозь окно на мелькающие мимо огни города, но через какое-то время Билли протянула руку к моему лицу и дотронулась до скулы. Я тихо зашипела. — Это что? Откуда это? Тебя кто-то ударил? — растерянно спросила она. — Это папарацци? — Кровь есть? — Нет, просто красно. Будет синяк. Надо приложить что-то... Есть ещё где-то? Повернись ко мне! Я отмахнулась от её руки, всё ещё глядя в окно. Мне не привыкать к синякам, и я не хочу ничего держать у лица, я слишком зла для таких пустяков. Билли наклонилась и открыла бардачок. Всунула мне в руки какую-то жестяную банку напитка. Я вернула его в бардачок и захлопнула его. Билли снова его открыла и ещё раз положила мне в руки банку. — Билли, отвали, честное слово... — У тебя завтра конференция! Если ты этого не помнишь, то помню я. Чёрт возьми... Эта конференция ещё... Я посмотрела на банку. Кока-кола. Приложила к скуле. — Приедем домой, приложить что-то более толковое. Как это произошло? — Почему ты не пьёшь кока-колу без сахара? — Не переводи тему, Делакруа. Потом она жалуется на то, что набрала вес. — Я резко повернулась и врезалась в камеру. — Мы напишем заявление. — Забей, Билли. — Что значит «забей»?! — взвилась она. — Он нанёс тебе физический ущерб. — Я сама в его врезалась... — Его вообще там было быть не должно! Какого... — Билли у меня нет времени на это всё! — воскликнула я и повернулась к ней. — Окей? У меня здесь есть только две недели, и я не хочу ни часа проводить в ментовке! У меня нет ни времени, ни желания на эти разбирательства. Я сама виновата, что не подготовилась. Я забыла, что тебя преследуют папарацци... — Как ты должна была подготовиться?! Взять пистолет? — Я не была настороже. Я могла бы подумать, что они стоят за спиной и мне не надо резко подниматься. Им плевать ударит кто-то меня или не ударит, это моя проблема. Мне завтра сидеть перед камерами. Я должна была быть настороже. — Эйв... — Просто поехали домой, — мой голос предательски дрогнул, и я очень надеялась, что Билли этого не услышала. Я укуталась в свой пиджак, она положила ладонь на мою ногу, я поджала губы, откинулась на сиденье, подняла её руку и переплела наши пальцы. Её мягкие, тёплые и мои тонкие и ледяные от холодной банки. Мы зашли домой, я скинула туфли, пиджак и легла на диван. Билли сразу пошла в ванную, молча. Зашумела вода сначала в раковине, потом в ванне. Я открыла глаза, поправила под головой подушку, но через небольшое время поднялась, прошла на кухню и достала из холодильника стеклянную бутылку своей кока-колы без сахара, без особого интереса оглядела продукты, которые я купила сегодня днём в магазинчике в нашем жилом комплексе, и прикинула, что из них завтра можно приготовить. Приложила бутылку к скуле, а головой упёрлась в открытую дверцу холодильника. Я не хочу думать, что готовить. И я не хочу есть. Я не переела сегодня вечером, порции были очень маленькие и я выбирала самое подходящее по КБЖУ, но... Как хорошо было в России... Не думала, что когда-нибудь так скажу, честное слово. Но там не надо было думать, что поесть: все приемы пищи были одинаковые, скучные, простые, но что самое главное мы ели для сил, а не для удовольствия. Еда — просто энергия. А здесь, живя с Билли, я с ума сойду за эти две недели. Мне придётся каждый раз что-то готовить, что-то готовить такое, на что она не будет показывать, и спрашивать, как вид этого блюда не отбивает мне аппетит. А мне и не нужен аппетит. Еда — просто топливо. Как мне есть при ней... Я едва могла есть при Маше и Сидони, а как мне есть при человеке, которого я люблю?.. Я вернулась на диван, всё ещё держала бутылку у щеки. Настроение испортилось к чертям. Я и подумать не могла, что эта херня придёт ко мне в двадцать три года, это просто глупо. Я слишком взрослая для такого. Она миновала меня в подростковом возрасте, хотя я кружилась в той же сфере, в том же спорте, от меня были те же требования. Но сейчас ставки выше, и жизнь сложнее. У меня была семья, были друзья, и Олимпийские игры были несерьезной мечтой и ребячеством. Сейчас же они буквально на пороге. Ко мне слишком много позорного пришло в двадцать три года... Почему все справляются, а я нет? Скрип двери ванной, и через какое-то время пальчики Билли гладят меня по голове; она в одном полотенце проходит на кухню, открывает холодильник, окидывает его взглядом, захлопывает дверцу. Я наблюдаю за ней с дивана, повернув лишь голову. Она останавливается у столешницы, и поворачивается ко мне. Мы пересекаемся взглядами. Молчим. Она, всё ещё придерживая полотенце одной рукой, другой зачёсывает влажные волосы назад. Я устало закрываю глаза, сползаю вниз по дивану, полностью приняв горизонтальное положение, и прокручиваю в голове этот безумно длинный день. В какой-то момент диван рядом со мной прогибается, и сквозь ткань платья я чувствую тёплые руки Билли. Нет. Первое, что я чувствую — запах, запах геля для душа. Такой знакомый... В подростковом возрасте Билли меняла гели для душа, шампуни, бальзамы постоянно; едва заканчивалась старая бутылка — она покупала что-то совершенно новое. Это было не в её характере — держаться одного запаха, как это делала я, например. Но сейчас я чувствую что-то очень знакомое. Мои губы вытягиваются в вымученную улыбку, и Билли проводит пальцем по этой полосочке. Я приоткрываю глаза, обхватываю её палец губами и медленно веду языком по его кончику, отслеживая каждое изменение на лице Билли, я буквально чувствую, как её это возбуждает; она наблюдает, будто завороженная, а другую руку неуверенно перемещает по моему бедру. Боже, как же я её хочу... — Выключи свет, — прошептала я. — Стесняешься? — её голос был сух. — Выключи, — повторила. Билли встала и прошла на кухню, щёлкнула выключатель, и уже через мгновение сидела на мне, пока мои руки своевольно стягивали с неё полотенце, а её губы гуляли по моей шее, заставляя меня издавать такие звуки, которых я не издавала уже полгода. — Поднимись, — проговорила она, нащупывая замок моего платья. Я привстала на локтях, пытаясь подтянуться к её губам, но она подалась назад; эта наглая ухмылка... — Чш-ш... подожди малышка... Соскучилась? — Да, — как-то уж слишком жалко произнесла я. Билли расстегнула платье, я высвободила руки, а она медленно, будто распаковывала подарок, начала его с меня стягивать, сама спускаясь к моим ногам: сначала оголяя грудь, потом талию... Я протянула руку и взяла её за подбородок. — Иди сюда. Поцелуй меня. Пожалуйста... Сейчас... Билли ухмыльнулась моему томному лепетанию и поднялась обратно. Мокрый, глубокий поцелуй... Платье осталось смятое висеть на талии; я нащупала руку Билли и положила её на уже влажную ткань трусиков. Билли быстро поддела её, провела пальцами вдоль, и я не сдерживаясь застонала. Она провела ещё раз. Ещё один стон. Резко вставила два пальца. Тихое ругательство на французском. Я подалась вниз, насаживясь на пальцы глубже. — Моя, — будто не своим голосом проговорила Билли, прижимая к себе за шею, целуя в висок. — Моя... — À toi, pour toujours... Билли обхватила рукой моё бедро, и я снова застонала. — Какого... Я перекладываю её ладонь на грудь. Она резко возвращает её на бедро и переводит на ляжку. В одно мгновение соскакивает с меня и включает верхний свет. Я собираюсь встать, но ноги меня не совсем слушаются, а Билли кричит: — Сидеть! Девушка садится на меня сверху, отодвигается ниже, задирает юбку и смотрит на мои ноги. Шрамы. Порезы месячной давности. Чуть затянувшиеся. Среди них пара совсем свежих. Бордовых, фиолетовых. Страшная стянутая кожа. Капельки ещё едва засохшей крови. Я кричу и опускаю юбку, пытаясь вылезти из-под девушки. Мне не понравилось. Меня как-будто домогались. Я резко поднимаюсь и ловким движением переворачиваю её на спину, благо ширина дивана позволяет, и соскакиваю на пол. Широким шагом иду в ванную. — Иди сюда! Иди сюда, мать твою! — кричит Билли. Удар кулаком по двери. Я поворачиваю замок на двери и сажусь на ванну. Меня начинает потряхивать. Стягиваю с себя это дурацкое платье и укутываюсь в тёплый, прогретый сушилкой махровый халат. — Эйвери... открой. Ногам тоже холодно, приходится достать из корзины с грязным бельём недавно замкнутые туда носки и надеть их. Первый, второй. Вот так. — Почему ты мне ничего не говорила? Я сажусь на коврик под раковиной и обхватываю колени руками. Откидываю голову на холодный кафель. Короткие волосы щекотят плечи, и я затягиваю халат поплотнее. — Эйв, прости. Я идиотка. Я не должна была так реагировать. Прости... Забудь это... Мне стыдно. Открой дверь. А я просто хотела секса, как раньше. Я возвращаю гребешок Эйдену, и он прячет его в кармане тёмно-синих брюк. Нам выдали костюмы для официальных встреч с лейблом «Team USA». Мы важные шишки. — Чур на тупые вопросы отвечаешь ты. — А ты будешь только на удобные? — уточнил парень, и я недовольно на него зыркнула. Он пожал плечами. — Окей. Я хорошо лью воду. Лучше, чем ты, в любом случае. Не притворяйся кем-то другим, будь собой. Нас любят за то, какие мы есть. Если ты сейчас будешь зажатая, они решат, что над нами измываются в Москве. И не матерись. Нас позвали на сцену, за длинный стол, у которого стояло всего два стула. Напротив: аудитория примерно на 150 человек, однако занята хорошо если половина мест; а то и меньше. Минута копошений и перешёптываний, Эйден налил нам двоим воду — и я сразу сделала глоток, — и положил свою ладонь на моё колено. Я сжала её и обернулась назад: экран всё ещё был выключен; я думала включат хотя бы логотип ISU, для чуть большей серьёзности. За кулисами стояли Марта и Питер. Когда я пересеклась с ними взглядом, они оба ободрительно подняли сжатые кулачки. Я вздохнула. Какой контраст с Ниной и Оскаром. Послышалось «кхм-кхм», тихий звон микрофона. Я повернулась к залу. Встала девушка. — Хлои Раймз, Вашингтон-Пост. Для начала, Эйвери, Эйден, хотелось бы поздравить вас с окончанием сезона, — сказала журналистка. Мы кивнули. — Вы завершили сезон сильным выступлением в Осаке. Что стало ключом к такому успеху после столь сложного начала года? Я кинула взгляд на Эйдена. Он вздохнул, наклонился вперёд и нажал кнопку на микрофоне. — Думаю, очевидно, самую большую роль сыграло то, что мы сменили штаб. Хотя, наверное дело даже не столько в штабе, сколько в перемене нашего места жительства. Лос-Анджелес не очень хорошо справляется с созданием атмосферы, необходимой для фигурного катания. Тут слишком солнечно, тепло, и хочется купаться, а не торчать на катке, согласитесь. Тем более, в США очень сильные антиковидные меры, в России с этим попроще. Я не говорю, что я против этих мер, но... прыгать всё-таки удобнее без масок, — и Эйден бросил свою профессиональную очаровательную улыбочку. — Как вы оцениваете свой прогресс за этот сезон, учитывая все трудности, с которыми столкнулись? Я включила микрофон. Надо постараться чередоваться с Эйденом. Хотя бы там, где я знаю, что сказать. — Относительно прошлого сезона — у нас появился тройной аксель. Мы восстановили все прыжки, которыми владели до коронавируса, думаю, это также можно считать за прогресс. Я не выключала микрофон. Пусть дополняет. — Что для вас значит эта медаль на Командном чемпионате мира после неудач в начале сезона? — Круто, — сказала я. В зале засмеялись. — Было бы ещё круче, если бы это был обычный Чемпионат Мира, но видимо не сегодня — добавила я. Тихий вздох Эйдена. — Мы счастливы, что федерация фигурного катания США поверила в нас, предоставив такую возможность, представлять пары Соединённых штатов Америки на таких крупных соревнованиях. Благодарим других ребят из команды, мы прекрасно провели время и медаль абсолютно заслуженная. Это был наш первый командник, прекрасный уникальный опыт. И надеемся, что он не последний. Спасибо. И Эйден снова улыбнулся. — Жерар Плутон, ЛА-Дейли. Почему вы решили сменить тренерский штаб и переехать тренироваться в Россию? И почему именно Россия? — Нина и Оскар — знакомые моего отца. После провального чемпионата США они с нами связались, предложили сотрудничество, и мы согласились. Нам нужны были перемены, — ответила я. — Нам нужна была смена окружающей среды, и, как видите, это как нельзя лучше повлияло на результат. Нина и Оскар — мастера своего дела, с ними очень приятно работать. — Но почему вы были в них уверены? У них нет ни одной пары высокого уровня. — А теперь у них есть мы, — ответила я и показательно выключила микрофон. — Ребекка Джонс, Лос-Анджелес Таймс. С какими сложностями столкнулись при адаптации к новой тренировочной системе? — К тренировочной системе — ни с какими. Всё было вполне комфортно, местами даже лучше, чем в Лос-Анджелесе. Возникали проблемы в быту, — ответила я. — Враждебное отношение от местных? — Покупки, общение, активный досуг... Иногда возникали трудности перевода. Саша Энберт всегда был на связи, он тренировался у моих родителей в прошлом, вот он нам много помогал. Заселил нас, решал все наши вопросы по жизни в Москве. Ему спасибо, респект. На катке всегда были Артур Даниелян и Марк Кондратюк, отмечаю их заслуги тоже, у обоих прекрасный английский, они тоже достаточно нам помогли, тоже респект. В целом, нас всё устраивает, и этот сезон мы тоже планируем тренироваться базируясь в Москве. И он опять очаровательно улыбнулся. Я прыснула и подставила ко рту кулак. Эйден пихнул меня ногой и сам выключил микрофон. — Хватит угарать. — Хватит так улыбаться, ты же специально это делаешь. — Отвечай более развернуто. — Je ne parle pas anglais. — Не прикидывайся, всё ты parle. Я хихикнула. Меня это всё начинало веселить. — А дальше? — спросил репортёр. — Что дальше? — переспросил Эйден. — После Олимпийских игр собираетесь возвращаться в США? — Давайте доживём ещё до Олимпийских игр. Эйден выключил микрофон. Очередной репортёр встал. — Ник Нортон, Инглвуд Тудей. Как российские тренеры помогли вам улучшить ваше катание? — Вот и что на эту хуйню отвечать? — шепнула я Эйдену, всё ещё, на всякий случай, не убрав кулак ото рта, пока он наклонялся вперёд. — Пересмотрели технику, добавили деталей в программах и заставили поверить, что нет предела совершенству. Эйден выключил микрофон. — Неплохо. — Плохо. Но какой вопрос, такой и ответ. — Были ли у вас сомнения перед таким серьезным шагом, как переезд в другую страну? — был озвучен новый вопрос. — Твой выход. И помни, что это всё потом будет летать по интернету. Натяни улыбку и думай над каждым словом, Делакруа. Я наклонилась вперёд и нажала кнопку. — Я переехала одна на другой континент, когда мне было восемнадцать, мне не привыкать. А если без шуток... Были, разумеется, это большой шаг. У Эйдена в Лос-Анджелесе дом, семья, он тут родился. У меня друзья, любимая девушка. Мне пришлось уволиться, ради того, чтобы переехать... — А как вам раньше удавалось совмещать работу менеджером поп-звезды с фигурным катанием, Эйвери? У вас она, насколько мы знаем, не всегда находится в одном городе, так скажем. — Удавалось как-то. Спасибо Эйдену, что всегда был готов подстраиваться под меня, перекраивать свои планы. Но при большом желании, знаете ли.. много чего можно добиться. — «Много» — это две бронзы национальных? — И восьмое место, — добавила я с улыбкой. — «Много» — это золото этапа Гран-при в Гренобле, когда мы во второй наш совместный сезон обошли главных фаворитов. — Не думали продолжать работать дистанционно? — Фигурное катание стало моим приоритетом на данный момент, — парировала я. — Ставки повышаются, жертвовать надо бо́льшим. — А возвращаясь к вашей девушке, как она отнеслась к вашему переезду? — На личные вопросы предпочту не отвечать. — Хотя бы в общих чертах, Эйвери. — В наших отношениях всё хорошо. — Уолт Никсон, Спортинг Ньюс, добрый день, Эйвери, Эйден. Как перенесенный COVID-19 повлиял на вашу форму и подготовку к соревнованиям? — Дерьмово повлиял, как вы видели на национальных. Эйден сильно пихнул меня ногой под столом, я еле сдержалась, чтобы не зашипеть. — Он подорвал нашу форму, но никаких серьёзных последствий для здоровья мы не получили, так что восстановились и готовы работать дальше. — Какие были самые сложные моменты в восстановлении после болезни? — Морально, наверное, — ответил Эйден. — Особенно для Эйвери. Она очень строго к себе относится, и когда прогресс медленный, для неё — это не прогресс. Я наклонилась к микрофону. — Не наговаривай на меня. Любой прогресс — это прогресс. Просто медленный прогресс посреди соревновательного сезона — не то, чего хотелось бы. Но да, ментально было тяжело. У нас были планы на этот сезон. Как мы тут уже вспомнили, у нас уже было две бронзовые медали с предыдущих двух Чемпионатов США, и все, разумеется, ждали от нас минимум подтверждения уровня. Но видимо не сегодня. Я выключила микрофон. — Очень хотелось как-то приплести BTS, но не придумал как. — «Not today»? Эйден кивнул. — Как вы смогли вернуться к высокому уровню катания после такого удара? Мы одновременно покосились друг на друга. — Я сейчас кого-то отпизжу, честное слово, — прошептала я. Эйден выключил микрофон. — Тренировки по шесть часов в день, правильное питание, психотерапевт у Эйвери и хороший секс у меня. — Кстати, вы оба значительно похудели, это часть вашего нового тренировочного плана? — Можно и так сказать. — Эйвери, ваша новая стрижка выглядит отменно. — Спасибо. — Это результат терапии? — Это результат нервного срыва в три часа ночи. И я сладко улыбнулась, прямо как Эйден, и выключила микрофон. — Не перегибай. — То есть твоя фраза про «хороший секс» — это ты не перегнул? Эйден скривился, но ничего не сказал. — Как вы пережили момент, когда не смогли отобраться на Чемпионат мира? Базовая стоимость обеих программ высокая, вы явно метили выше. Что вам помогло не опустить руки? — Люди умирают от коронавируса. У нас же просто выпало пару недель из тренировок и ослаб организм. Пока мы живы, целы, молоды и пока мы вместе, мы сможем в любое время восстановиться и продолжить кататься. — Но были ли у вас мысли завершить карьеру после такого провала? Были. — Нет. Неудачи случаются. Тем более у этой неудачи была конкретная причина. — Как недавнее выступление в Осаке повлияло на вашу уверенность перед Олимпийским циклом? — Шикарно. Мы соскучились по большим международным соревнованиям, и это ощущалось просто как праздник, даже с учётом того, что нам нельзя было ни с кем встречаться, никуда ходить и вообще не дышать, по возможности. Но это было круто. Уверенность..? У нас уверенности и без того не занимать. Эйден выключил микрофон. — Очевидно, что мы самые пиздатые, Господи, — прошептал он. — Что нужно улучшить, чтобы бороться за медали на Играх? — Очевидно, что мы самые пиздатые, Господи, — прошептала я. Я включила микрофон. — Ну, для начала было бы неплохо полностью стабилизировать тройной аксель. И потом, у нас обоих есть некоторые проблемы со здоровьем, так что надо войти в сезон относительно целыми. Мы сейчас над этим работаем. — Кто или что поддерживало вас в самые сложные моменты? — Моя девушка, — я невольно улыбнулась, потом смутилась и из-за этого заулыбалась ещё шире. — Мой главный мотиватор. — Она помогала вам финансово в этом сложном сезоне? — Она оплатила нам костюмы на произвольную программу, — ответил Эйден. — Вы их видели? Дизайнеры Луи Виттон, я бы никогда в жизни такое не потянул, спасибо Билли за это. Но, кстати, это был подарок Эйвери на годовщину, так что это не то что бы была «финансовая помощь». Я там просто затесался за компанию. Нет-нет, подождите! Я тоже внёс вклад в эти отношения! Так что их годовщина — на пятьдесят процентов моя заслуга. Я сводил их ещё до того, как Эйвери сама себе призналась, что она бисексуальна, вы не представляете сколько нервов я вложил в эти отношения... — Ты сваха. — Я сваха! Я купидон! Я брачный брокер! Оказываю профессиональные услуги, записывайте номер... В зале послышались смешки. — Кстати, спонсоров у нас, если что, нет, так что мальчики, девочки, вы знаете, где нас найти, куда написать, да? — Как память об отце помогала вам продолжать бороться в этом сезоне? — Боюсь, она только мешала. — Раньше вы упоминали, что ваш отец был вашим вдохновением. Чувствовали ли вы его поддержку на льду в особенно трудные моменты? — Можно я не буду отвечать на этот вопрос? — Как вам удавалось совмещать горе и продолжение карьеры? Был ли момент, когда хотели уйти из спорта? — На этот тоже, извините. Я отключила микрофон. — Никогда не извиняйся за бестактность других людей. Из зала посыпались вопросы: — Как личная жизнь Вашей матери повлияла на Вашу эмоциональную стабильность, Эйвери? — Поддерживает ли Ваша семья, мать, отчим Вашу карьеру, несмотря на такую географическую удаленность? — Чувствуете ли Вы себя частью новой семьи или остаетесь больше сосредоточенной на спорте? Я хмыкнула. — Так я сейчас им всю душу и изолью. Чего они ожидают? — Отвечай односложно. Лучше ответить, чем молчать. — Не уверена. — Лучше ответь, — настаивал Эйден. Я наклонилась к микрофону, глубоко вздохнула и нажала на кнопку. — По одному, пожалуйста. — Вы общаетесь с матерью? — Нет. — Когда Вы с ней виделись последний раз? — В сентябре 2019. Почти два года назад. Я соврала, но та встреча у могилы не в счёт, и я не хочу это обсуждать. Я боялась начать плакать. — Ваша мать вышла за Швейцарского бизнесмена, она помогает Вам финансово? — Периодически. — Ваш младший брат сейчас живёт один? Вы с ним общаетесь? — Ему восемнадцать, он живёт в бывшем родительском доме, один, или, вероятно, со своим партнёром. — Мы летали к нему в апреле, провели две недели вместе. Классный малый. Очень похож на Эйвери. Играет на гитаре, классно поёт, ещё и программист. Все в семье Делакруа супер талантливые. Остаток пресс-конференции прошёл в том же духе, только я отвечала уже меньше. Теперь я просто думала о том, где это всё будет опубликовано, и кто это прочитает. И о том, как мне сейчас ехать домой, и что говорить Билли.