Земляничный бриз

Гул. Нечёткие разговоры людей вокруг, всё громче и громче; все пытаются перекричать музыку. Басы отдают в пол, и если зажмуриться, можно представить, что ты на корабле. Очень душном, тусовочном лайнере. Я прикрыла глаза и подняла лицо к потолку. Жарко. Кто-то подхватил меня под локоть и повёл сквозь толпу. Я парила от человека к человеку, меня будто перебрасывало; тело балансировало: бам-бам-бам, — и ноги сами перебирались, не давая мне упасть. Потом наши пальцы переплелись, и я поняла, что это моя девочка. Сквозь приоткрытые щёлки глаз я заметила, что на неё нацепили колпак. Она вытащила меня на улицу и завела за угол. Какой-то узкий заулок между клубом, который мы сняли для дня рождения Билли и соседним зданием. Едва мы вышли на улицу, меня сразу обдало холодным ночным воздухом. Юбка и тонкая шёлковая блузка не помогали согреться. Порыв ветра — и я вздрогнула и повела плечами. Совсем недалеко знакомый стрекот вспышек; я их не видела. Я остановилась, но Билли провела меня чуть дальше и усадила на огромный деревянный ящик, накрытый брезентом. Она поднесла руку к моему лицу и провела по щеке. Мягкая, нежная её кожа... — Ты в порядке? — спросила она. Мой взгляд пьяно блуждал по её лицу; по нескольку раз очерчивая линию губ. Очень хотелось её поцеловать. Очень. Очень. Очень. — Эйви, ты в порядке? — Да? Да. — Ты шаталась. Стояла, смотрела вверх и шаталась. Она всё ещё не убирала руку с моей щеки. Пахло дождём. Свежо. Лучше, чем внутри. — Я представляла, что я на лайнере. — Что? — переспросила она. Я улыбнулась. Чуть повернула голову и поласкалась к её ладони, пару раз поцеловала пальцы. Девушка зарылась ими мне в волосы, а я прогнулась в шее; выпившей особо приятны такие касания. Она будто почувствовала, и провела подушечками пальцев вниз по шее, чуть сжимая. Я еле сдержала стон. — Я хочу тебя, — вырвалось у меня. — М? Хочу её, хочу её поцеловать, хочу её в жёны. Много чего хочу на самом деле. — Играешься со мной? — прошептала я и серьёзно взглянула на девушку. — Это я играюсь? — спросила она, склонила голову вбок — Завела в тёмный заулок... Никого рядом нет... Мурлычешь что-то... — Ну, не то что бы никого нет. Уверена, тут папарацци недалеко. Если уже не совсем рядом. Я знаю, что рядом — я их слышу. Я снова начала ласкаться к её ладони. — Я хочу тебя поцеловать. — Сколько ты выпила? — У меня завтра утром тренировка. — Это не ответ. — Два бокала вина и шот текилы. — Совсем немного. — Когда мало пьёшь, легче разносит. — Я тоже хочу тебя поцеловать. Я приоткрыла глаза и встретилась с ней взглядом. Мы обе понимали, что это невозможно. Мы стояли боком к улице, наши профили были отчётливо видны даже в темноте. Я чуть повернула голову и прикоснулась губами к её пальцам. — Можно я к тебе на ночь? — спросила она. Я разрешающе промычала, продолжая целовать её пальчики. — У тебя есть что поесть завтра? Я снова утвердительно промычала, не поднимая глаза на девушку. — Можно я тебя поцелую? — спросила она, моё сердце пропустило пару ударов, но я как со всей сосредоточенностью обцеловывала её подушечки пальцев, так и продолжала их обцеловывать, и снова утвердительно промычала. Она отняла руку от моей щеки, но притянула за затылок и жадно протолкнула язык. Тёплая. Пьяная. Пьянящая. Моя спина выгнулась и я подалась вперёд. Я ответила на поцелуй. Ночь мы провели вместе, у меня. Утром я разлепила глаза в семь утра из-за будильника, и уже думала писать Эйдену, что не приду на тренировку, как мои мысли перебил брат. Звонком. Я скинула с головы одеяло, сняла телефон с зарядки и шёпотом произнесла: «Алло». — Так я был прав, ты всё-таки с ней трахаешься. — А ты звучишь так, будто трахаешься с Эйденом Корнеллом. — Предпочитаю ровесников. А вот ты, видимо, по-младше, Авери. Весь разговор происходил на французском, но я всё равно вылезла из постели, пробежалась в одних трусах через комнату и заперлась в ванной. Не удивлюсь, если Билли сможет по одной моей интонации понять с кем и о чём я говорю. — Доброе утро, Хьюдсон. Я посмотрелась в зеркало и зачесала волосы назад, попытавшись придать им приемлемый вид. Открыла кран и начала чистить зубы. — Типа того. Я просто хотел поинтересоваться подробностями, чтобы когда у меня спросят, я бы мог сказать что-то достойное. А то получается, что как-будто бы брат, но не знал такой важной детали. А. Или и правда не знал. Хм. Как-будто бы сестра мне не соизволила рассказать. Удивительно. Bravo. Я сплюнула пасту и недовольно посмотрела на себя в зеркало. — Хьюдсон, ты рассказываешь мне о всех своих похождениях? А я красивая, когда хмурюсь. — Билли — просто похождение? — То, что она поп-звезда, автоматически делает наши отношения супер-серьёзными? — Дай какой-нибудь интересный факт. — Она хочет забрать у меня комнату под студию. — Спасибо. Как собираешься справляться с хейтом? — Пусть скажут мне всё то же самое в лицо. — Красава. — Как с учёбой? — я решила воспользоваться его хорошим настроением, и тем, что он у меня уже выпросил информацию. Моя очередь допрашивать. — Сейчас сдам курсач, в мае конец курсов. Должны куда-то распределить, вроде, по крайней мере, такой был уговор. Потом буду сам искать проекты. — А сейчас ты чем зарабатываешь? — Хорошего дня. «Хорошего дня». Я закатила глаза. Окей. Надеюсь, у него не будет проблем с законом. Граффити — не так серьёзно, но может быть и что-то похуже; восемнадцать лет — сомнительный возраст. Я отогнала мысль, что в моей постели сейчас лежит такая же восемнадцатилетняя. — И тебе. Я отложила телефон, выключила кран и вытерла лицо полотенцем. Может чикнуть каре? Нет. Я слишком люблю длинные волосы. Тем более я только-только отрастила родной цвет. Мы навели шумиху. Я старалась не заходить в Инстаграм до самого чемпионата США. Целую неделю после дня рождения Билли никак не подтверждала наши отношения в медиа-пространсве, но, по её словам, все и так прекрасно справились с «расследованием». Им был дан факт: мы целовались, а дальше в ход уже пошли непонятно откуда взятые фотографии папарацци с нашими переглядками, всплытые фото из личных архивов. То, что попадает в интернет — не исчезает никогда. Вся история моей жизни была поднята и изучена: с кем и когда встречалась до Билли, откуда и зачем переехала, как умер мой отец и за кого вышла моя мать. С кем, когда, и сколько я катаюсь и какие у меня проблемы с головой. Про это, кстати, достоверной информации оказалось не так много, я даже удивлена. Всё-таки конфиденциальность в медицине сохраняется. Я дневала на катке, и ночевала в постели с Билли. Мы много и долго разговаривали. Я рада, что всё открылось. Тем более на подпись «l'amour de ma vie» под моим постом-поздравлением с днём рождения Билли, теперь смотрят по-другому. Любовь всей жизни. — Я ей ещё не признавалась в любви. Это слишком. По-моему, — говорила я Эйдену. — Но подпись-то звучит хорошо. Тем более, любовь может быть разная, может я её люблю как подругу. Очень близкую. И очень желанную. Эйден закатил глаза и промолчал. Я ему уже надоела со своей неопределенной влюбленностью, да? — Это не неопределённая влюбленность, Эйвери, это избегающий тип привязанности будто бы. — Нет, это просто забота о собственной жизни. На катке было спокойно: вопросами никто не донимал, а если и донимал, то Эйден давал им от ворот поворот. Иногда через чур грубо. Рождество я праздновала у О'Конеллов. Новый год — в клубе с Эйденом, Финнеасом, Клау и ещё двумя подружками Клаудии. Билли с нами идти отказалась. А Эйден, насколько я знаю, в ту ночь даже ни с кем не целовался. Принял обет целомудрия? К Чемпионату США мы были полностью готовы. Гринсборо принял нас дождём и шквалистым ветром, но это только добавило азарта: пробежаться до отеля с чемоданом и двумя спортивными сумками, висящими на сорокакиллограмовой мне и не улететь? Сейчас будет. Эти соревнования много значили для нас. Это был «отборочный тур» для Чемпионата Мира. Это была последняя ступенька, а за ней — пропасть. Не думаю, что мне будет легко перенести неудачу. Но Эйдену я этого не говорила. Я хочу, чтобы это был его момент. Пусть будет счастлив, а я выложусь на полную. Я достану нам эту медаль. Наверное. Я постараюсь. Вечером девятнадцатого января состоялся общий сбор фигуристов в конференц-зале, где мы подписали какие-то бумажки и от мужчин в пиджачках послушали о том, какие мы классные. Эйден говорил что-то про южный акцент некоторых выступающих, но я не совсем поняла, над чем он смеётся. А утром следующего дня официально начались соревнования. Мне нравилось, как серьёзно США подходили к такого рода мероприятиям. Возможно, это потому что во Франции фигурное катание не так развито, как тут, но ни в Гренобле, ни в Париже у меня никогда не было такого сильного ощущения праздника на соревнованиях, как тут. Последние аккорды «Bella Belle», под которую мы катали короткую программу, отгремели под сводами «Greensboro Coliseum Complex». Мы подняли часть игрушек, которые нам бросили — нам бросили игрушки! — и покатили к выходу. Но Эйден вовремя заметил, что у бортика зрителей Патрик протягивает мне букет, накрытый целлофаном. Мы оба скоренько, чтобы не получить ненужный дедакшн, к нему подъехали, отец Билли обнял меня, вручил букет, а Эйден у кого-то успел выхватить два флага: США и бисексуалов. Он держал их в разных руках, протягивая мне, и я взяла розово-фиолетово-синий. Если выбирать между мной и Америкой, то я выбираю себя. По результатам короткой программы мы стали первыми. Без сомнений. — Мы лучшие, — сказал с широкой улыбкой Эйден и хлопнул по моему колену, когда мы услышали оценки. Я сдержала себя, чтобы не ударить его со всей дури в ответ, потому что его «хлопок» был достаточно сильный. Но не хотела, чтобы журналисты в микст-зоне задавали ещё больше вопросов, чем у них есть сейчас. — Не гордись слишком. Но я тоже считала, что мы лучшие. Я это знала. Можно было бы тогда подумать: зачем эта произвольная? Выдайте им золото и с концом. Но фигурное катание — про нервы и стрессоустойчивость. А вот она-то у меня и ни к чёрту. Подкосило меня именно после короткой программы. После пресс-конференции. «Какая вероятность, что ваши отношения со столь именитым человеком могли повлиять на сегодняшнее решение судей?». Я просто выпала. Вопрос был адресован мне. «Именитый человек»? По залу потянулся шёпот, а я будто забыла английский язык. Открывала и закрывала рот, пока партнёр не проявил инициативу и повернул к себе микрофон, начав грамотно отвечать на вопрос. Я лишь вздернула брови и сидела неподвижно. Я даже представить не могла, что у меня спросят о таком. Я была готова к вопросам о Билли, но я думала, что интересоваться будут «служебным романом», разницей в возрасте, но никак не тем купила ли она мне медаль. — Пошёл нахуй. Просто пошли они все нахуй, Делакруа. Увольнять надо таких журналюг. Это те самые люди, которые подкидывают в компании острую тему, а сами сливаются с диалога. Тварь. Я его запомнил. Я запомнил его, Делакруа. Побеседуем, если пересечёмся ещё где-нибудь на арене. Я ничего не отвечала. Я не была подавлена. Но была разочарована. И это только начало. Они ещё, возможно не осознали, что происходит. Хотя уже прошёл месяц, как все знают о нас. И официально мы подтвердим отношения уже в конце этой недели, когда вместо показательных полетим обратно в Лос-Анджелес, и прямо на красную дорожку Грэмми. Я не хочу на Грэмми. Это не моя территория. Мне хватило АМА. Я не хочу ходить с Билли на все премии. Мне не нравятся камеры, у меня тревожность от вспышек, я не хочу туда идти. Но я ей обещала. И ей будет приятно. Я пойду. А потом мы вместе пойдём на пост-грэмми вечеринку, а на следующий день я буду уже тренироваться к Чемпионату Мира. Надеюсь. Пожалуйста. Я заслуживаю этого. Несмотря на то, что я не особо была удивлена неприятному вопросу журналиста, вечером накрыла паническая атака. — как ты? мне написать эйдену? — написала Билли, когда я ей рассказала о том, как прошел день. — всё прекрасно. я прекрасно. я просто хочу к тебе. мне не нравится. — не нравится что? — не нравится без тебя Вторая официальная тренировка, к произвольной, прошла на ура: тройной риттбергер, каскад с тройным сальховым, все подкрутки, выбросы — всё чисто. Хореография вообще гладь. Тренеры сказали, придраться нечему, просто браво. Оказывается, я могу сосредоточиться, когда надо. Видите, я могу. Только голоса в голове почему-то твердят обратное. И когда мы вышли на лёд перед произвольной вся моя былая уверенность улетучилась. Всё-таки, я не могу. И я не смогла. И с риттбергера упала, и с сальхова, так, что после него сделала только один двойной. Позорище. Эйден виду не подвал, что расстроен, но я знала, что он расстроен. Потому что я была расстроена. Он злится. Потому что я тоже злюсь. Но пока мы шли к диванчикам, чтобы услышать оценки он лишь накинул мне на плечи куртку сборной США и взял за руку. Я пропускала всё, что говорили тренера в тот момент, мимо ушей. Эйден потащил меня сильней — я, по-видимому, неосознанно замедлила шаг. Не хотела слышать правду. По сумме мы стали третьими. Опять. Как и в прошлом году. — Стабильность — признак мастерства, — с улыбкой произнёс Эйден и обнял меня за плечи. Я поджала губы. — Не хандри. Главное не хандри сейчас, пожалуйста. Покажи себя с лучшей стороны. Улыбнись, чтобы тот журналюга обплевался своей желчью. Но дело было даже не в журналисте. Или всё же в нём..? Во время награждения я немного всплакнула, но оперативненько вытерла слёзы. Лёд слёз не терпит. Поздно реветь. Положила руку на медаль, когда зазвучал гимн США, подняла глаза на вздымающийся флаг и поблагодарила судьбу за бронзу и Федерацию за возможность соревноваться на таком уровне. Мы приезжали на арену, когда девушки катали свою произвольную программу; поддержать Алису и Старр. Это были заключительные соревнования на всём Чемпионате США. Алисочка победила, без сомнений, Старр стала шестой, произвольная была чуть лучше, чем короткая, но всё равно по сумме вышло так себе. На произвольной программе женщин мы сидели вчетвером: Эйден, я, Мэгги и Патрик. Тем вечером мы уже вылетали в Лос-Анджелес, на Грэмми. Ужасно не хочется. И эта бронза... Я благодарна за то, что у меня есть. Но я заслуживаю большего.