Земляничный бриз

yonderly (adj.) mentally or emotionally distant; absent-minded

Самолёт приземлился в восемнадцать часов вечера по парижскому времени. Весь перелёт я проспала под успокоительными Билли, которые изначально даже не хотела принимать, думая, что справлюсь и без них. Ага, как же. В аэропорту меня никто не встречал. С собой я взяла только спортивную сумку с надписью team USA, которая вполне поместилась в ручную кладь, поэтому уже через пятнадцать минут после прилёта, пройдя паспортный и таможенный контроль, я ехала в такси в дом, куда месяц назад возвращалась бы со слезами радости на глазах. Дома меня тоже никто не встретил. Я поднялась на второй этаж в свою «такую розовую», как когда-то сказала Билли, комнату. С прошлого раза как я здесь была, комната ничуть не изменилась: картонные и пластиковые коробки хранили в себе ненужные вещи, кровать была аккуратно застелена бабушкиным пледом, а на стенах висели мои старые медали. Я вспомнила, что обещала Билли написать по прилёту, и решила, что показать мои старые медали — неплохое начало диалога. Поэтому я прошла к крючкам, сфотографировала некоторые из них, но ничего не отправила, потому что не знала, что написать — в голове было необычнайно пусто. Но сердце всё ещё колотилось. С того самого момента, как я вышла из здания аэропорта. Я открыла шкаф: на левой дверце висело зеркало, и я посмотрелась в него. Мои волосы быстро грязнились, и приходилось их мыть каждый день, что не очень хорошее обстоятельство для той, кто работает по восемнадцать часов в сутки. И сейчас у меня не было сил, даже чтобы приготовить себе поесть, поэтому волосы были последним, о чём я беспокоилась; я завязала их в тугой хвост и, проигнорировав залёгшие синяки под глазами и непонятной природы покраснения на лбу, спустилась на первый этаж. По пути заглянула в комнату Хьюдсона, но ничего примечательного там не увидела. Я осмотрела столешницы, холодильник, шкафчики, и в итоге ничего не взяла, потому что чувствовала, что это не моё. Но всё, что там было и не принадлежало мне, я потеряла это, когда улетела на другой континент четыре года назад. Не имея понятия, чем занять себя в пустом чужом доме, я решила прогуляться по району, поэтому забрала со второго этажа свою толстовку и вышла на крыльцо. Но вместо того, чтобы покинуть участок — уставше присела на ступени и обхватила руками колени. Внезапная слабость заставила меня изменить планы; то ли успокоительное всё ещё действует, то ли есть надо больше. Зато скину веса к этапу Гран-при в Гренобле. Если до этого момента себя из окна не скину. Я улыбнулась и рассеянно подняла глаза, обогнув взглядом кирпичный забор с решеткой и пиками сверху и засохшие кустики роз. Пришлось ударить кулаком об ступень, чтобы принудить себя не зарываться в жалости к себе и в старых воспоминаниях, а думать, что делать дальше. Но мысли путались, языки в голове перемешались, и я просто сидела на пороге дома, периодически бья кулаком о землю, не столько от боли, сколько от желания её заглушить. Прошло, наверное, около двух часов, когда я услышала за забором звук остановившейся машины. — Авери здесь, — издали послышался низкий голос брата. Он не такой, как был по телефону позавчера. И уж точно не такой, как был в последний раз, когда я слышала его вживую. Я растопырила пальцы и окинула кисть взглядом. Мне предстало ужасающее зрелище, поэтому пришлось встать и скрыться в доме до того, как кто-то это увидит. Подниматься в туалет на второй этаж у меня уже не было времени, поэтому я быстрым шагом добравшись до кухни, начала открывать шкафчики в поисках салфеток — они оказались там же, где и были раньше. Приложила одну к ранам, и зашипела от неприятного ощущения; но отняв салфетку у меня мелькнула мысль: «красиво». Засохшая кровь въелась в белоснежную кожу вокруг разорванных мест, и даже бешеный темп сердцебиения замедлился. Потом промыла руку водой, сложила салфетку вдвое и снова приложила к костяшкам, в то время как входная дверь хлопнула, и в прихожей послышался тихий шорох. Я достала несколько передних прядей из хвоста, чтобы выглядеть поживее, но, когда выглянула в коридор, поняла, что вечер будет ещё труднее, чем ожидался. Мать и брат, — те, кого я ожидала встретить, — молча разулись и разошлись по комнатам, но мой взгляд задержался на третьем. На Луи — парне, с которым я начала кататься; моём первом партнёре. Воспоминания решили меня удушить, и я вернулась на кухню и встала в самый дальний угол, как только мы пересеклись взглядами. Но через какое-то время я услышала его голос за собой. — Выглядишь дерьмово. Он так говорит, будто мы с ним виделись всё это время... — Знаю. — Я решил, ты захочешь выпить, — сказал он, и потряс шоппером, в котором зазвенел бутылки. — Мы можем уйти? — я повернулась. Он стал очень высоким. И отрастил, чёрт возьми, бородку. Не хватает дешёвых прямоугольных очков и сутулой спины, и вот он профессор академии. — Ты не пообщаешься с роднёй? — спросил он так легко... Мы не видились почти пять лет. — Ни один из них мне даже привет не сказал, — ответила я насчёт семьи. — Они только что из костёла. Это было выматывающе. Настолько, что даже не поздоровались? И он то откуда это знает? Как сейчас связан Луи с моей семьёй? Почему он здесь? Телефон, который всё это время был зажат в моей руке блюмкнул, оповестив о сообщении. Это был Хьюдсон. — Поднимись в мою комнату. — Подожди меня здесь, — сказала я Луи. Он схватил меня на локоть, но совсем несильно. Мне было непривычно смотреть на кого-то настолько высокого; Финнеас и Эйден будут пониже сантиметров на пятнадцать. — Ему плохо, — пояснил он. — Хьюдсону. Он всю дорогу шутил, и, возможно, сейчас продолжит, но не верь ему. Иногда мне кажется он немного того, — Луи махнул в воздухе пальцами изображая непонятно что, но мысль он донёс. Преодолев пролёт, я без стука вошла в комнату брата. Он сидел боком ко мне, на подушках у дивана, на тех же подушках, где сидел, когда мы с Билли подсматривали, как он играл. Почему я всё связываю с Билли? И сознание напомнило, что я всё ещё ей не написала. Я закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание. Пульс снова зашкаливал, грохоча в ушах. Чтобы не ухудшить состояние, я зашла в комнату, и присела рядом с братом, стараясь не думать о том, насколько легче мне мы бы было, будь здесь сейчас Билли. Я даже не догадывалась, что настолько... Что зашла так далеко. Мне должно быть стыдно, но единственное, что я сейчас чувствую, это шок от того, насколько сильным влиянием на меня обладает её запах. Я рвано вздохнула и Хьюдсон растолковал это по-своему: — Можешь поплакать, если хочешь. — Я уже всё выплакала. — У тебя сейчас кто-то есть? — Это сейчас хоть как-то важно? — Я боюсь отпускать тебя одну. «Я не оставлю тебя в этом состоянии, я боюсь», — плачущий голос Билли возродился в моей памяти. — У меня есть друзья. — Что-то не вижу ни одного из твоих друзей сейчас с тобой. Ах, да, наверное они слишком бедные и не смогли наскрести €100 на билет, — слабо прошипел он, не глядя на меня. Он сидел, обхватив ноги руками, точно как я пять минут назад сидела на крыльце. — Извиняться не стану. — Ты мне легче не делаешь. — Я и не обязан тебе делать легче. Кто мне тогда будет делать легче? Я положила руку ему на спину, когда он склонил голову на колени, а потом обняла этой рукой его за плечи. — Та, с которой ты сейчас встречаешься? Хьюдсон неопределённо хмыкнул. Несколько минут мы сидели в молчании: я поглаживала его по спине и думала о своём, он тоже диалога не заводил. В какой-то момент он спросил: — Что будем делать с билетами на твой Гран-при? — Ты не хочешь ехать? — Мама не хочет. Она и тогда не особо хотела, потому что пришлось бы отпрашиваться с работы, но папа имел на неё какой-то рычаг. Завтра этот рычаг будет погребён, — он снова хмыкнул, — так что не ожидай её там видеть. Я кивнула. Я и не надеялась, если честно. — Ты знала, что погребение стоит полторы тысячи евро? На всю эту херню не включая церковь и послепохоронную тусовку родственников, — Хьюдсон выпрямился и уставше потёр лицо. — У ноннины страховка покроет расходы на похороны, а папа не заключил ещё, никто же не думал, что... — он посмотрел на меня, и вздохнул. — Забери меня, Ави. Я тут с ума схожу. В прошлый раз, когда я заводила об этом разговор, он кричал, что у него здесь друзья. Что же такого произошло, что ему стало плевать на друзей? Неужели смерть папы... Мне стало тошно, и я встала и молча вышла. За последние двое суток мне уже несколько раз казалось, будто я наблюдаю за собой со стороны. Я — отдельно, тело — отдельно. Настолько всё казалось трагикомедией. Это просто не могло быть правдой, поэтому я странствовала с эпизода в эпизод, со сцены в сцену, в попытках вырваться из этого круговорота событий, но жизнь шла, и я понимала, что это не фильм, и не сон. Я так резко была вырвана из привычных будней и возвращена сюда, в Париж... Зачем? Это пытка. В прихожей меня уже ждал Луи. Ещё один персонаж моей грустной жизни, который прямо как в фильме непонятно откуда взялся. Стоял с шоппером в одной руке и тростью в другой. Что он, блядь, здесь делает? Разве он не должен быть где-то в Монреале? Почему он с тростью? Почему он именно тогда, когда он мне нужен, не задаёт неудобных вопросов, и не ведёт себя как последняя сволочь, хотя имеет полное право? Я широко улыбнулась от своих бредовых идей и села на ступенях, закрыв лицо ладонями. «Он всю дорогу шутил, и, возможно, сейчас продолжит. Иногда мне кажется он немного того». Слова Луи о моём брате. А я сейчас сижу и не могу сорвать улыбку со своего лица. Что ж, возможно, мы оба немного того. Я отпустила руки, и сильно закусила губы, чтобы не улыбаться, смотрела куда-то вниз к подножью лестницы пустым взглядом. — Ави... Я резко поднялась и прошла мимо парня к выходу. — Пошли. Я уже вспотела в этой кофте. Мы прошли квартал, и вышли на более-менее освещенную фонарями улицу. Там я сбавила темп, поняв, что всю дорогу чуть ли не бежала, хотя Луи не составляло труда не отставать от меня с его длиннющими ногами; он был наверное сантиметров на тридцать... Вдруг я остановилась и обернулась на него. Взгляд сразу пал на трость. Блять. — Да, — Луи немного неловко засмеялся, видимо моё лицо всё сказало за меня. — Я не то что бы хороший бегун, так что давай отменим твой Тур-Де-Франс и присядем где-нибудь не в Гренобле. Гренобль. Глухой болью отдалось в груди это слово. Мы сели на ближайшую скамейку, и пока парень открывал вино, я смотрела в ночное небо, откинувшись на брусчатую спинку, и не думала ни о чём. К сожалению, после вина нельзя будет выпить успокоительное, я только сейчас это осознала. — Сколько у тебя бутылок? — Три. Мало? — Очень. — Не знаю, насколько уместное замечание, но ты ведь действующая фигуристка, — сказал он, чуть понизив голос, а я удивлённо на него взглянула. Я надеялась, он не заговорит о фигурном катании. — Ты ведь не собираешься сниматься со Skate America? Пропустить один этап — прощай финал, тебя просто не допустят. — Не тебе мне это рассказывать, — отрезала я, и осознав, что сказала, добавила: — Прости. Но больше из вежливости. Я ему ничем не обязана. И я знала, что сниматься со Skate America не вариант, но и не могла гарантировать Эйдену, что смогу выйти. Я... Мне плохо. Я пью таблетки, которые выписала психиатр Билли, и это не правильно, но они помогают мне спать. Усыпляют, расслабляют, но панику никак не уменьшают, сердце всё ещё колотится, и агрессия, кажется, только увеличивается, и я пытаюсь заглушить это таблетками Билли, но из-за них всё только хуже. Поэтому я игнорировала звонки Эйдена, тренеров, и всех остальных заодно тоже. — Что за трость? — беспардонно спросила я. Мне хотелось надавить на него. Раз он позволяет себе лезть в мою жизнь, то я тоже полезу. — Твоя работа, между прочим, — также легко ответил он, и я уронила лицо в ладони. Я... Это... Я снова засмеялась. Я такая жалкая. — Прости, прости, прости, — он встрепенулся и замахал руками, и одну положил на моё колено. Он улыбался, но я видела, что улыбка такая же фальшивая, как и моя. — Я идиот, прости, я сказал не подумав. Сегодня был длинный день. Прикусила щёку изнутри и не разжимала челюсть, пока не почувствовала металлический привкус крови. Юниорский чемпионат Франции 2014 закончился для нас с Луи сразу на разминке к произвольной программе. Это был второй год, как мы отбирались на юниорские национальные, нас тренировал мой отец, мы жутко собой гордились. И тогда мы даже попали в новости, но не медалью, а несчастным случаем. Официальная версия: во время исполнения параллельного вращения на разминке Юниорского чемпионата Франции по фигурному катанию Луи Шабар получил резаную рану, и немедленно был доставлен в приёмное отделение. Реальность: у меня соскользнул конёк на бильмане и резанул Луи по связкам, в результате чего я всю ночь просидела в слезах и соплях у операционного отделения, а после этого не могла себе простить, и покончила с фигурным катанием. А ещё после спонтанного переезда в штаты оборвала все связи с Луи, думая, что он не хочет меня знать, потому что я испортила ему жизнь. — Ты меня ненавидишь? — прямо спросила я. Я приехала на пару дней. Мне нечего терять. Вряд ли я его ещё увижу в ближайшие года. — Ты мне не сказала, что ты будешь снова кататься, так что да. — Я сказала. — Да, после того, как мне об этом сказал твой новый партнёр, — он повысил голос, и я вздохнула. — Прости, — снова сказал он Протянул мне открытую бутылку. Я приняла её и сразу же сделала несколько больших глотков. Он принялся открывать свою. — Я предпочитаю кричать, чем плакать, — ответила я. — Совру, если скажу, что не скучала. — Удивлён. — Да я сама тоже, — я снова сделала большой глоток, и Луи не выдержал: — Я понимаю, что тебе это вино досталось бесплатно, но я как бы работал на него, так что пей помедленнее. — Где ты работаешь? — Вы, что, с отцом раз в год общаетесь? — фыркнул он, и выругался. — Прости. Общались. — Я тебя коньком порежу, если ты ещё раз извинишься. Луи аж засипел от приступа смеха. Я лишь ухмыльнулась. Когда тот наконец успокоился, ответил: — Раф и твой отец наняли меня как хореографа на пол ставки. Пока я только с малышами занимаюсь, но у меня и опыта не так много, так что посмотрим как пойдёт. Для тренера я слишком безответственный. — Прикольно. — Прикольно, — эхом отозвался он. — Прикольно, то, что делаешь ты... Я прервала его: — Давай в «правду или выпивку»? — Давай, — согласился он. — Только правило: ни слова о фигурном катании. Вообще. Ни о людях, ни о соревнованиях, — он кивнул и я продолжила: — Зачем ты отрастил эту бороду? Он глухо засмеялся. — Нравится? Мне кажется, я так взрослее выгляжу. Да и мамашам на катке брутальные хореографы больше нравятся. Я издала звуки рвоты, и мы вроде как засмеялись. Алкоголь начинал действовать. Либо это старый друг так действовал на меня. Я повернулась к нему, и украдкой, пока он придумывал вопрос, снова рассмотрела его. Он реально был красивым. Если бы другие обстоятельства нашей встречи... И не эта бородка. — Так ты поэтому сегодня занимался похоронами? — спросила я. — Ты теперь вроде как папин коллега? Он медленно кивнул, видимо сам ещё не привык к слову «коллега». — Что у вас с Эйденом? — спросил он. — Дружба. Чистая и непорочная. — Шутишь? — Нет. — Да ладно, — усомнился он и я сощурила глаза. — Хорошо, извини. — Что я тебе говорила насчёт извинений? — напомнила я, и сделала глоток вина. — У тебя кто-то есть? — Нет. Работа. Но я гетеро, если что, — ответил он. — А ты? — Конкретнее. — Ты гетеро? Я без задумий глотнула вино. — Это ты потому что хочешь напиться до беспамятства, или потому что не хочешь отвечать на вопрос? — Второе. Хотя первое тоже. — Учти, что я калека, я тебя не донесу. И... Да ладно, второй из семьи Делакруа. — Что ты имеешь в виду? — Хьюдсон — гей. — Тебе не кажется, что это была личная информация? Он неопределённо мотнул головой. — Во-первых, я бы извинился, но я уже запомнил, что ты опасная женщина, во-вторых, я не знал, что ты не знаешь, и в третьих, ты его сестра, и, мне кажется, он просто забыл, что ты не знаешь, потому что знают уже все. — Великолепно, — выпалила я и улыбнулась. — Чего же ещё я не знаю о своей семье? Луи сделал глоток. Я посмотрела на него, и с губ слетела улыбка. Конечно, он мог сделать глоток, потому что хотел, но по его взгляду, мне показалось, он не хотел отвечать на этот вопрос. Чего ещё я не знаю о своей семье? Я сжала губы. — Прости, — тихо сказал он. — Как твоё бедро? Есть судороги? Я сделала глоток. А потом и второй. — Как твои связки? Ты до конца жизни будешь с тростью? Я пожалела о вопросах, и совсем не хотела слышать ответ, но Луи вместо ответа сделал два глотка. Живём дальше. Мы закончили наши бутылки, и открыли третью, и я бы хотела ещё, но Луи бы и правда не донёс меня, поэтому пришлось сворачиваться. Я не была пьяна, но и таблетки уже не могла принять, поэтому мысли о том, что уже совсем скоро я буду лежать одна в комнате наедине со своими мыслями становилось тошно. Он довёл меня до дома, а сам остался на улице ждать такси. Через приоткрытую дверь кухни я заметила бабушку, но она выглядела настолько изнемождённой, что я выбрала встретиться с ней утром, чтобы не играть в счастливую семью сейчас. Я заглянула в комнату Хьюдсона, но он был увлечён разговором по телефону; вспомнились слова Луи о его ориентации, и кольнула обида, что я не была одной из первых, кто об этом узнал. На ватных, подгибающихся ногах я прошаркала в ванную. Подняв глаза на зеркало, я на секунду чуть не умерла, когда мне показалось отцовское лицо. Без косметики, уставшая я была слишком на него похожа. Я схватилась за раковину, снова чувствуя, что меня уносит. Ноги ощущались всё меньше, а паника в груди всё больше, я рвано вздохнула, пытаясь унять её, но вышел только тихий всхлип. Я не заметила, когда начала плакать и, прикусив кулак, тихонько закрыла дверь. Упёрлась кулаками в плитку, когда сползла по двери. Я не должна была приезжать. Начала бить стену. Луи призерал меня. Брат призерал. Острая боль пронзила левую руку вплоть до локтя, и я вскрикнула. Только это заставило меня сбавить обороты. Всхлипы стали реже, а сознание — яснее. В руке всё ещё пульсировало, и я аккуратно положила её на согнутые колени, достала из заднего кармана джинс телефон и заметила, что экран треснул. Достаточно сильно. Появилось навязчивое желание кинуть его в стену напротив, раз уж он всё равно разбит, но мне ещё надо было сделать кое-что. Я начала писать «Я дома», но в итоге стёрла и отправила: — Я долетела. Билли сразу же ответила. — только что? — Несколько часов назад. — как ты? — Великолепно. Я невольно глянула на руку, с короткой широкой полосой кровь стекала на джинсы. Болью всё ещё отдавало в локоть и плечо, но я отгоняла от себя осознание, что это скорее всего значит. Я немного наклонилась и подула на сбитую кожу. Улыбнулась и чуть не задохнулась от того, как мне стало больно, когда Билли мне скинула свою фотографию. Это была обычная селфи на фоне пиццы, но мне стало так грустно... — Мы тебя ждём, — написала она под фотографией. Я снова глянула на руку. Шевельнула пальцами и зашипела сквозь зубы. Пришло ещё одно сообщение и я бездумно перешла в чат, хотя потом пожалела. — Я вижу, что ты онлайн, не смей пропадать, а то начну звонить, — написал Эйден. — Ты ахуеешь, когда увидишь цены на международные звонки, — ответила я и вышла из мессенджера. Засунула телефон в карман худи, и, ухватившись здоровой — если не учитывать разбитые костяшки о ступени крыльца — рукой за ручку двери, поднялась на ноги. Придётся всё-таки отвлечь Хьюдсона от разговора.