Земляничный бриз

marcid (adj.) withered; incredibly exhausted

Я разлепила глаза и пусто смотрела в потолок минуты две. — Авери, ты собираешься выключить будильник или как? — раздался голос матери из коридора, но я просто перевернулась на бок и накрыла голову подушкой. — Авери, — повторила она уже в моей комнате, и самостоятельно выключила будильник. Что-то мягкое приземлилось на моей кровати. — Я подобрала что-то из своего гардероба, но не уверена насчёт размеров, ты сильно похудела... Авери, вставай. И она ушла. А я села на кровати, с загипсованной рукой и пустотой в сердце. Вчера была адская ночь. На кровати лежало несколько чёрных платьев. Я провела по стопке рукой, чтобы посмотреть на те, что под низом. Некоторые выглядели слишком вычурными для похорон. Сколько там будет людей? Насколько долго будет это всё длиться? Нужно ли мне краситься? А мыть голову? Наверное, да. Я давно не встречалась с теми людьми. Я увидела силуэт Хьюдсона в дверях, но не поднимала на него взгляд, пока он не постучал по косяку, чтобы привлечь моё внимание. Брат уже был одет в чёрные брюки и чёрную рубашку. — Застегни верхние пуговицы, — тихо сказала я. Он проигнорировал моё замечание. — Как ты себя чувствуешь? — Никак. Это была правда. Вчера мы поехали в больницу. Хьюдсон повёз. Я знала, что они мне там скажут, не идиотка. Заработала перелом пальца на ровном месте. Сказали, что заживать будет не больше трёх недель, поэтому на этап Гран-при в Гренобле я успеваю. А на этап в Лас-Вегасе — нет. Прощай, финал. Зато с этапов Челленджера сниматься не придётся — мы подали заявку на два самых последних и федерация одобрила, поэтому до них, как и до этапа Гран-при в Гренобле, у меня в запасе около полутора месяца. Я грустно улыбнулась. — Чем мне тебе помочь? — спросил он. — Ничем. Дома у меня случилась ещё одна истерика. Или паническая атака? Я не знаю. Я ничего не знаю. Хьюдсон сам запаниковал, начал на меня кричать, поднял на уши весь дом, и я закрылась в своей комнате. Сквозь пелену, накрывавшую сознание в тот момент, я написала психиатру Билли с просьбой созвониться в ближайжее время, и она перезвонила практически сразу же. Полночи я ей выговаривалась, а лишь под утро уснула, заставив себя переползти с пола на кровать. В загруженных файлах на телефоне находилось два выписанных рецепта: на ксанакс и реланиум. — Стой, — прошептала я и потянулась к телефону, а потом одернула себя: не та рука. Пришлось сесть на край кровати, и, свесив ноги, я взяла телефон правой рукой, и сказала: — Можешь съездить в аптеку? Я скинула Хьюдсону два файла с рецептами. — Разве ксанакс — не наркотик? — спросил он через минуту. — Ави, ты вместо похорон поедешь объясняться в метовку, почему твой несовершеннолетний брат пытался купить ксанакс в аптеке. Я слабо улыбнулась. — А реланиум? — Мне вообще продадут по американскому рецепту? — А так нельзя? — Не думаю, — усмехнулся он. Я закусила нижнюю губу. И правда. Видимо совсем стала туго соображать. — В любом случае... Собирайся быстрее, надо ехать, — он вышел в коридор, но сделал несколько шагов назад и снова заглянул в мою комнату. — Хочешь прокатиться на моём мотоцикле? — У тебя есть мотоцикл? — Тогда надевай не платье. Оказывается, Хьюдсон сдал на права; вчера когда он вёз меня в больницу я об этом как-то не думала. — Это папина машина? — спросила я, махнув головой в сторону припаркованного во дворе автомобиля, когда приняла из рук Хьюдсона шлем. Он протирал мотоцикл салфеткой. — Нет. Мамина новая. Папа свою продал. Хорошенькая. И откуда у неё деньги на такую... Вряд-ли продав папину старую и доложив пару тысяч евро можно было купить эту. Я озвучила свои мысли. — Я за её заработком не слежу, — отрезал брат. Я осторожно присела на выступ фундамента дома, надеясь, что не вымажу чёрные брюки. — Ты уже можешь водить машину с пассажирами? — Вчера же я тебя возил. — И это было законно? — Да, Ави. Я посмотрела на свою руку. Гипс как гипс. Может разрисовать? У меня в детстве не раз были переломы. — Просто Билли ещё нельзя возить пассажиров. — Ясно, — безэмоционально ответил он. Он погряз в своих мыслях, а я в своих, поэтому до самого костёла мы не разговаривали. Ещё дома я выждала момент, когда на кухни никого не было, и нашла в аптечке какие-то успокоительные, потому что не хотела трать много тех, что дала Билли. Но, вообще, я не хотела показывать ей, что нуждалась в них. У дверей в костёл курили какие-то папины знакомые, все нам молча кивнули; я их видела впервые. Я была так на него похожа? Вероятно, ведь вчера меня так триггернула с самой себя в зеркале... Внутри первые три ряда скамеек были уже заняты. Я никогда не была на похоронах, но знала, что стоит мне поднять глаза — увижу гроб, и это было слишком. Хьюдсон взял меня под руку. Спасибо. Я была без сил. — Нам обязательно сидеть впереди? — спросила я, когда мы шли по проходу, не отрывая взгляда от пола. Я чувствовала, что на меня смотрят. — Нет, не думаю, — ответил брат, и встал передо мной, чтобы оградить от взглядов родственников. Я слышала шёпот, и этот шёпот становился всё громче, и я не понимала это в реальности или у меня в голове, поэтому закрыла глаза, и попыталась вспомнить, что мне вчера говорила психиатр насчёт панических атак, но в голове было пусто. — Давай посидим на улице, пока что, — и брат меня вывел оттуда, едва ли не тянув за локоть. Костёл находился за городом, хотя, на самом деле, практически вся моя короткая парижская жизнь прошла за городом; Париж впринципе достаточно маленький город, вопреки всеобщему заблуждению: с севера на юг или с востока на запад его можно объехать за три часа, с Лос-Анджелесом не сравнится... Мы обошли здание и сели на деревянный помост. Я сняла туфли и опустила голые ноги на зелёную траву. Хьюдсон снова расстегнул пуговицы на рубашке, я даже не заметила момента, когда он всё-таки послушался меня и застегнул их. Мы просто молчали, но это было куда приятнее, чем сидеть и молчать в костёле. Как только я оттуда вышла — стало легче. В какой-то момент он достал пачку обычных сигарет и протянул одну мне. — Легче станет. Гарантирую. Я приняла её, решив, что от одной мои лёгкие в прах не превратятся и моему катанию это никак не повредит. Брат аккуратно зажёг свою, потом помог мне, и я сделала первую затяжку, на удивление даже не закашлявшись. Первый и крайний раз я курила года четыре назад, в период моей неудачной учебы в Академии на менеджера. Я тогда хотела как можно сильнее оградить себя от фигурного катания после того, что произошло с Луи, и даже решила посадить лёгкие. Но мне не понравилось и дальше первого раза не зашло. Теперь же сигаретный дым не вызывал такое отвращение. Я уже докурила свою, а Хьюдсон потушил обе и взял себе новую, когда к нам кто-то подошёл и он встал, а я даже не повернулась: сидела склонив голову на бок, положив загипсованную руку перед собой, а правой медленно водила по траве. Пусть лучше думают, что я сошла с ума, чем мне придётся с ними разговаривать. Слушать речи полные скорби, а меня здесь даже не было последние три года. Пусть высказывают это Хьюдсону — я уже здесь не при чем. Кто из моих курит? Дэнни. Осуждала его за это, но теперь надо держать в голове, что у него можно попросить когда-нибудь, чтобы не покупать самой. — Я так заебался, — прошептал брат, когда прекратил разговор с третьим человеком подряд, и снова сел на помост. Я глянула на него: он сидел зарывшись пальцами в длинные сальные волосы, и уткнулся лбом в колени. Мы точно так сидели и вчера, поэтому я подвинулась в нему и обняла за плечи, уткнувшись носом куда-то в лопатку. — Я тоже. — Ты вернёшься в тур? К Билли? — Это моя работа. — Уверен, они могут дать тебе отпуск. — Я не хочу. Я сойду с ума от ничего не делания. По крайней мере, пока рука не заживёт. — А потом уйди. Как только снимешь гипс — возвращайся в Лос-Анджелес и отдыхай. Или сюда. — Я не хочу сюда. Я ненавижу Париж. — Я тоже. Давай я к тебе приеду? У тебя же новая квартира? Только визу получить... — Не надо, — прошептала я. — Учись. Ты же учишься... — Да посрать мне на эту учебу, я и так туда особо не хожу, Ави. Я вздохнула. — Почему ты мне не сказал, что ты гей? Он вздрогнул и попытался повернуть голову, но максимум, что он мог увидеть — моё плечо. И это хорошо. — Было не до этого. Откуда ты узнала? — Луи сказал. — Вы помирились? — Мы и не ссорились. — Он попросил отдать ему папин билет на этап Гран-при. Уголок моих губ дрогнул в улыбке. Но нас тронули за плечи — пора было начинать службу. Запах свечей и стекла витражей. Приглушённый монотонный голос священника. Какие-то брошюрки с текстами молитв. Нас заставили сесть на первый ряд. А мне пришлось подложить руки под бёдра, чтобы никто не заметил, как они трясутся.

alexithymia (n.) the inability to express your feelings

Уже на следующий день я вернулась в тур, в Хьюстон, где у Билли 21 и 22 сентября запланированы концерты. Финнеас написал мне, что я им не сильно нужна, и могу отсыпаться сколько мне надо. Он писал мне это ещё, когда я была в Париже, и, услышав, что я уже взяла билеты до Хьюстона, был недоволен. Но я всё равно собираюсь выйти. Мне его подачки не нужны. Ещё на телефоне было несколько сообщений, часть из которых я просмотрела через уведомления, чтобы не пришлось на них отвечать: Эйден, тренеры, Кортни, Кевин, юниорки с нашего катка, которые пишут мне когда можно и когда нельзя, и мне приходится отвечать, чтобы не выглядеть совсем уж сукой, и ещё много кто, кто думает, что мне хочется слышать их сочувствие. А ещё Мэтти, фотограф Билли, которого я сейчас вообще видеть не хотела. Но мы встретимся завтра на концерте. Я попросила Билли не встречать меня, но сейчас она всё равно ждала меня в холле отеля и, переняв мою сумку себе на плечо, молча сопроводила до номера. На ней было огромное худи, капюшон накинут на голову, и со спины не отличить от любого другого человека, но её запах... Я остро чувствую запахи, и хорошо их запоминаю, и в запахе Билли мне хотелось утонуть. Он не менялся несколько лет, не важно какой парфюм она использует, всё равно ночью она пахнет одинаково. Собой. Причем, я помнила, что именно её запах спас меня несколько дней назад в Атланте. Неосознанно я ускорила шаг, чтобы идти рядом с ней. Поднявшись на третий этаж на лифте, мы прошли дальше по коридору и остановились у одной из дверей идентичной остальным; она передала мне сумку и ключ с номером 334, а я забывшись протянула левую руку. Билли застыла. Я тоже. И улыбнулась. — Это что? — Последствия бурной ночи. — Не смешно. — Я не шутила. Я подняла глаза и мы пересеклись взглядами. Я улыбнулась ещё шире, хотя понимала, насколько эта улыбка выглядит вымученно. Но, цель была в том, чтобы Билли увидела, что у меня есть силы врать. — Можно тебя обнять? — прошептала она. С каких пор она просит разрешения? Не дождавшись моего ответа, девушка медленно подошла и обвила свои руки вокруг моей талии, просунув их, тёплые и мягкие, под кофту, и аккуратно прижала меня к себе. Я рвано выдохнула, осознав, что последние десять секунд не дышала. На улыбку у меня эмоций хватило, но не на то, чтобы поднять руки и обнять её в ответ; думаю, она простит меня за это. Я просто уткнулась ей в шею, случайно скинув капюшон, и постаралась неслышно вдохнуть. — Тебе нехорошо? — тихо-тихо спросила она. — В данный момент? — Да. — Нет, — так же тихо ответила я. Мне очень хорошо. — Совсем нет. — Почему тогда я даже через наши кофты чувствую, как колотится твоё сердце? Почему? Точно не от панической атаки, Билли. От чего-то, что есть антоним для панической атаки. Мир. Защита. Поддержка. Всё это, но в стократной версии, и плюс тёплые пальцы, щекочащие спину через ткань футболки, и твой аромат. Аромат, не запах; то, что я бы закрыла в баночку и носила с собой, ради спокойствия. Она не отстранилась, но я почувствов еле преодолимое желание сделать нечто, о чём бы сильно жалела, принудила себя оторваться от девушки и сделать шаг назад. — Спокойной ночи, — проговорила она. Не уходи. Я повернулась к двери. Ключ был картой, и время тянуть было нечем. Приложила карту, раздался писк, замок щёлкнул. — С кем я делю номер? — спросила я. — С Лаурой, но она сейчас на арене, и ещё не заселялась. Не уходи, Билли. Она махнула рукой. — Сладких снов, — шёпотом ответила я. И зашла в номер, щелчком двери заглушив свой тихий вздох. Правильно. Не надо с ней спать. Ты только что чуть её не поцеловала, Эйвери Делакруа. Осознание этого желания было таким чистым и... логичным. Будто так оно и должно было быть. Я уставше помассировала глаза и упёрлась лбом в дверь, а сердце болезненно сжалось. Мне просто хотелось не быть одной, и всё, я уверена. Это не было желание целовать именно её, мною двигала усталость и одиночество... Я прошаркала в ванную и, не включая свет, неловко умылась одной рукой, после чего наконец, спустя сутки, посмотрела на себя через зеркало. Кошмар. И она меня такой видела? Тёмные круги под глазами стали ещё темнее, губы потрескались, а я даже не почувствовала. И как бы я целовала её... Я сильно сожмурилась и с разгона ударила здоровой ладонью о косяк двери, и приложилась лбом к нему; острый угол деревянных панелей больно выдавливал красную полосу вдоль лба. — Заткнись, заткнись, заткнись... — я выдохнула сквозь зубы, моля сознание убрать те образы, которое оно нарисовало, но оно будто проверяло меня: поцелуй за поцелуем, всё глубже и страстнее с каждой секундой. Чем больше я старалась очистить разум, тем дальше заходили мои мысли, и я просто сползла на пол на пороге ванной, уставившись в обналичник взглядом. Скоро должна приехать Лаура, и мне придётся отвлечься, но даже лягу я в кровать, и что? Буду бегать от себя? От чего бегать? Я... Я поднялась, и начала рыться в своей сумке team USA, пока не нащупала новую оранжевую баночку. «Xanax» — значилось на ней. Забавно, что именно их мне выписали, ведь Билли даже выпустила песню о том, как ненавидит ксанакс. Я схватилась за край стола, и снова не той рукой, отчего зашипела от боли, но пронеслось «заслужила» среди мыслей. Психотерапевт скзазала, что надо пропить недельный курс, но каждый день в течении этой недели я буду недееспособна. Что ж... Сейчас я это и хочу. В любом случае, Финнеас сказал, что не ждёт меня завтра. Я закинула в рот сразу две таблетки, запила каким-то соком, который стоял на отельском столике, и едва успела стянуть с себя ботинки и леггинсы и лечь в постель, как меня вырубило.