The Red envelope

4/12/88

Дорогой Майк, Дорогой Майкл… Майк… Чувствую себя глупо, но мне нужно это записать, как-то выкинуть из головы. Ты ведь все равно никогда этого не прочтешь, так что неважно, звучит это глупо или нет. Мой терапевт предложила написать письмо человеку, с которым хочется поговорить. Неважно, отправлю я его или нет. Думаю, я не отправлю это. Я не отправлю это. Не могу, я просто хотел сказать тебе… Нет, это не то. Уилл ударяет ручкой по столу, сминает листок в ладони. Следующий лист смотрит на него с обвинением - чистый, свежий, с размытыми к середине синими линиями. Рука движется сама собой, пока он думает: берет ручку снова, чтобы черкать что-то на полях. Он выводит грубые контуры дракона, кропотливо прорисовывает чешую, заостряет черты морды, потом проводит рукой по волосам и снова возвращается к началу страницы. Он начинает заново, на этот раз не упоминая об одинокой, нечитаемой судьбе письма. Конечно, он и не думает позволить кому-либо его прочесть. Ни Майку, никому другому. Никогда. Но он хочет, чтобы это было искренне. Никаких оговорок, никаких оправданий. Пять минут уходит у него только на то, чтобы решить, как начать.

4/12/88

12 апреля 1988 года

19:55

Майк, Ты мне нравишься. Ему приходится встать и несколько минут ходить кругами по комнате, чтобы встряхнуть нервы, сжавшие грудь. Он глупо, необъяснимо нервничает. Что абсурдно. Это всего лишь слова на бумаге. Никто, кроме него, их не увидит. И все же адреналин прокачивается по телу короткими толчками, когда он снова берет ручку. Ладно, я это сказал. У меня прямо сейчас колотится сердце. Это просто дурацкое письмо, а я все равно нервничаю. Просто… Наверное, я просто хотел тебе сказать. Хоть раз. Ты мне нравишься. То есть, больше чем просто как друг. В смысле… у меня на тебя краш. С двенадцати лет, а может, и раньше, я не уверен. Еще до того, как демогоргон забрал… Неважно, не хочу об этом. Извини, я плох в этом. Он снова застрял. Почему это так чертовски сложно? Каждое слово дается с трудом, каждое второе предложение зачеркивается, не будучи законченным. «Просто скажи все, что хочешь сказать», — всплывает в памяти голос его терапевта. Это новый терапевт; молодая женщина с простым, но добрым и искренним лицом, чьи дипломы висят над столом в глянцевых рамках. Уиллу она нравится куда больше, чем тот немногословный мужчина, к которому он ходил раньше; по крайней мере, она не смотрит на него немигающим взглядом после каждого вопроса. «Неважно, отдашь ты письмо или нет. Важно вытащить мысли из головы на бумагу, и я обнаружила, что наличие конкретного адресата очень помогает запустить этот процесс». Уилл вздыхает и снова берется за ручку. Майк. Это для Майка. Что бы он сказал, если бы на самом деле разговаривал со своим лучшим другом? Неважно, что он никогда не смог бы по-настоящему сказать ему эти вещи. Наверное, это все. То есть… нет, не все. Есть еще. Еще очень много, и я хочу тебе рассказать, правда. Хочу вытащить это из головы, хотя бы раз. Я просто не знаю, как сказать. Мне всегда было сложно подбирать слова. Не так, как тебе. Ты в этом всегда был хорош. Это одна из вещей, которые мне в тебе всегда нравились. Пожалуй, можно начать с этого. Что мне в тебе нравится: - Как хорошо ты всегда говоришь правильные вещи и умеешь объяснять. - То, как ты оживляешь компании. - Твое терпение. - Твоя выразительность… Ты такой… живой, полный жизни. Ты никогда не боялся громко смеяться, показывать, когда ты счастлив, грустишь или зол, занимать пространство и быть услышанным. Мне всегда это нравилось, я этим восхищался. - Твоя… настойчивость… упрямство (назовем вещи своими именами). - Твои веснушки. Они светлые, но их много. Цвета карамели. - Твои темные волнистые волосы. Они будто хотят быть кудрявыми, но не могут решиться, поэтому просто остаются… пушистыми. Их никогда не уложить и ты говоришь, что ненавидишь их, а мне они нравятся. - То, как сильно ты переживаешь за людей. Даже за тех, кого толком не знаешь. - Иногда ты бываешь немного властным и видишь все в черно-белых тонах, но если ошибся всегда извиняешься и стараешься все исправить. Я это заметил. - Твои темные глаза, в которых обычно видно все, о чем ты думаешь. - Мне нравится твое лицо. - Твои губы… - Ты смелый. Но иногда мне кажется, что дело не в том, что ты ничего не боишься, а в том, что ты не считаешь себя столь же ценным, как другие. Как в той истории, которую Дастин любит рассказывать, как ты спрыгнул со скалы, чтобы спасти его от Троя (твоя жизнь дороже молочных зубов Дастина, Майкл!!). Уф. Я снова про то падение. Прости. Знаю, не стоит об этом говорить, даже думать не стоит. Все кончено. Мне нужно просто отпустить это. Кажется, все остальные уже отпустили. Почему я один… Но я не могу по-настоящему выбросить это из головы. Бывает, день хороший, ничего плохого не случилось, все как обычно, но… это все равно там. В некоторые дни хуже, чем в другие. Но это всегда там. Это еще кое-что, что я хотел тебе сказать. О том, что случилось, когда мы были детьми. О том, каково это было. Я обычно об этом не говорю. Стараюсь не говорить. Но думаю, ты поймешь и к тому же, ты один из немногих, у кого не появляется этот взгляд будто им меня жалко или они обо мне беспокоятся, когда… Нет. Уилл резко прерывает эту мысль, энергично зачеркивая строчку. Он выдыхает. Становится немного легче. Адреналин к этому моменту почти иссяк и он сутулится над бумагой, все больше увлекаясь. Теперь слова теснятся у кончика пера, нагромождаясь в голове, как снежинки, быстрее, чем он успевает их записывать. Его почерк становится небрежным. Сегодня был тяжелый день. Думаю, отчасти поэтому я и захотел это написать. Мне хотелось обнять тебя сегодня за ланчем. Я видел, ты понял, что что-то не так, но я не хотел объяснять. «О, я? Да так, хандрю, потому что лампа в третьем классе мерцала, и это вывело меня из себя, и я ненавижу, что до сих пор такой нервный. И теперь я зол на всех и вся без особой причины, особенно на тебя, потому что ты такой наблюдательный и искренний и мне хочется то ли дать по твоему красивому лицу, то ли поцеловать его, пока не решил. «Увидимся на физре! Обнимемся перед уходом?» Ага. Нет. К тому же, я не могу просто так подойти и обнять тебя посреди столовой, чтобы на нас не смотрели. И не говорили. И я уверен, тебе не нужно, чтобы моя репутация перешла на тебя. Прости, это было грубо. Я просто в странном настроении. Как и сказал. Тяжелый день. Не знаю. Мне просто хочется… Мне просто хочется целовать тебя, когда я счастлив, держать тебя за руку, когда страшно и чтобы ты обнимал меня, когда грустно. Разве это так плохо? Почему все говорят, что такие люди, как я неправильные, отвратительные и ненормальные за такое желание? Что ненормального в том, чтобы держаться за руки? Почему мир такой, почему… Просто несправедливо, что… Я просто говорю, что я бы… Это несправедливо, потому что из меня вышел бы хороший парень, если бы это было возможно. По крайней мере, я бы старался. Думаю, я это и пытаюсь сказать. Если бы у меня был парень, я бы… Почему это так трудно писать? Я ведь не говорю это вслух на самом деле. Я ведь не на самом деле говорю это. Ладно. Снова попробуем. На этот раз я не струшу. Если бы у меня был парень, я бы всегда о нем заботился. Звучит глупо, но я не это имею в виду… Не в том смысле, что он сам не может о себе позаботиться, а в смысле дать ему свою куртку, если холодно, убедиться, что он поел, заступаться за него в школе. Знаю, я маленький и в драке ни на что не годен, но я бы попытался. Я прекрасно понимаю, что мне бы надрали задницу, но оно того стоило бы. Я, кстати, всегда об этом немного мечтал. За себя заступаться как-то не стоит, какой в этом смысл? Но хоть раз, если бы он стал приставать к моему (несуществующему) парню, я бы с удовольствием подошел к Трою и впечатал бы его в шкафчики. А потом помог бы встать своему парню и, может, поцеловал его. Прямо там. И в идеальном мире мы были бы счастливы, несмотря ни на что. Но я знаю слишком много, чтобы на это надеяться. В Хоукинсе? Да, конечно. К тому же, кого я обманываю? Я, наверное, слишком труслив для этого. Как всегда. Кажется, бегство единственное, что я умею. Ненавижу это. Мне все время страшно, Майк. Ты говоришь, я храбрый, что я выживший, но это не так. Мне приходится спать с чертовым светом и я ненавижу это. Ненавижу, что вздрагиваю, когда машина стреляет глушителем. Я хочу быть храбрым, но я трус. Но с тобой я чувствую себя в безопасности. Или, может, с тобой просто легче быть храбрым, не знаю. Жаль, что ты не такой, как я. Знаю, это эгоистично. И я знаю, ты не такой. Я видел, как ты украдкой любуешься волосами Эмми Стивенс и слышал, как ты говоришь о своих влюбленностях, и знаю, что ты действительно любил, почему вы с ней расстались, кстати? Я знаю, что дело не только в том, что «не складывается», я знаю тебя лучше. Прошло уже почти год, и ты, кажется, уже не так грустишь, но я бы хотел, чтобы ты поговорил со мной. Не потому ли, что ты… Но ладно. Жаль, что ты не такой, как я. Даже если бы я тебе не нравился, это было бы нормально, просто я бы хотел поговорить с кем-нибудь обо всем этом. По-настоящему поговорить. Хотел бы, чтобы кто-нибудь меня понимал. Хотел бы говорить с тобой о влюбленностях так же, как ты говоришь с Лукасом и Дастином. Меня уже раньше подмывало. Рассказать тебе все. С тобой легко говорить, даже о трудных вещах, вроде того, что случилось прошлой осенью. И ты слушаешь. Звучит глупо. Конечно, ты слушаешь. Я имею в виду, ты слушаешь, но не… не знаю, не относишься ко мне, как к хрупкому. Ты не ходишь вокруг меня на цыпочках. Но при этом ты все равно слушаешь, что я говорю, будто тебе правда интересно, о чем я думаю, и… не знаю, я несу чушь. Просто с тобой легко говорить. Иногда я думаю о том, чтобы рассказать тебе все. Представляю, как выпалю: «Майк, я гей». Но я всегда слишком боюсь, что ты разозлишься, или я стану для тебя омерзительным, или… столько всего. Не думаю, что вынесу, если ты отшатнешься от меня, будто я отвратительный, и… Но иногда… Я подумал об этом и заметил, что… Можно тебя кое о чем спросить? Что-то подталкивает из глубины сознания. Тихий, вдумчивый голос, отполированный до гладкости от многократных повторений. Он лежит в уголке разума, как гладкий камушек крошечный, скользкий грузик на мысли, который шепчет: Может быть. Может быть. Лучше бы его проигнорировать. Так он всегда и делал. Это глупая мысль пустая, ложная надежда, но он не может от нее отделаться. И раз уж он все равно говорит все, что наболело, можно и это. Слушай, я просто скажу. Иногда у меня такое чувство, что, может, я ошибаюсь. Может, ты и правда такой же, как я. Иногда я замечаю, как ты смотришь на красивого актера на экране, пока Дастин и Лукас обсуждают актрис, или как ты оборачиваешься на симпатичного парня, который проходит мимо. Или как тот раз, когда рыжий парень на химии сказал, что ты очень умный, а ты покраснел минут на пять. И я никогда не слышал, чтобы ты отпускал шуточки про геев, в отличие от остальных. И ты всегда вступаешься, когда Трой обзывает меня. И иногда ты говоришь мне такие вещи, будто я для тебя так же важен, как ты для меня. Я до сих пор помню, как три года назад ты сказал, что подружиться со мной было лучшим, что ты когда-либо делал. Тогда я впервые подумал, что, может, я не один… Иногда мне кажется… может быть. Может и ты такой же. Наверное, я слишком много надумываю. Знаю, что надумываю. Тебе нравятся девочки. Это довольно очевидно в большинстве случаев. Но боже, я даже писать об этом не могу без того, чтобы не покраснеть и не заерзать на стуле, я так жалок, мне иногда нравится думать, что и я тебе нравлюсь. Время от времени кажется, что в другой вселенной или временной линии, или как там это называется, это было бы возможно. Просто иногда, когда я поднимаю глаза, а ты уже смотришь на меня, или когда ты прислоняешься ко мне, когда мы стоим рядом, или смеешься над моими шутками, даже когда они не очень смешные. Знаю, ты просто хороший друг. Это ничего не значит. Я знаю. Но даже так Уилл ловит себя на том, что сдерживает улыбку. Теперь это уже не кажется странным. Наоборот, даже приятно. Это все лучшие части настоящего разговора , сказать то, что он никогда никому не говорил безо всякого риска разоблачения. Настольная лампа окутывает его золотистым пузырем света, а за стеной на кухне возится его мама. Тихий такой вечер, на улице необычно тепло для середины апреля. Он поджимает под себя ноги, складываясь в кресле калачиком, и рассказывает Майку о своей влюблённости. О таких вещах, о которых остальные говорят постоянно. О таких, о каких он всегда хотел поговорить. Волосы Ривера Феникса. Зеленоглазый, острый на язык парень из драматического кружка Майка, имени которог Уилл даже не знает. Тайлер Юингс, который переехал в пятом классе, но чей заразительный смех и богатый словарный запас Уилл так и не забыл. И тот молодой учитель рисования, недавний выпускник колледжа, с дико кудрявыми черными волосами и бархатным голосом. Актеры, одноклассники, знакомые. Глаза, руки, волосы, голоса. Уилл рисует пару из них внизу страницы. Майк, конечно, среди них. Его непослушные волосы, темные выразительные глаза и его губы. Рисование поднимает настроение, и все это время тот маленький гладкий камушек мысли катается по кругу в потоке сознания, пока он не возвращается к письму. Извини, что так разболтался. Я исписал столько страниц, что сбился со счета. (Прости, дерево, отдавшее жизнь на производство этой бумаги.) Просто мне есть что сказать. Хотел бы я иметь друга-гея. В моей голове так много всего, что никогда не выходит наружу, а теперь… Кажется, я переборщил. Извини. Но мне стало легче. Выплеснуть все на бумагу - хорошо. Спасибо, что выслушал. Жаль, что я не могу сказать тебе это на самом деле. Навязчивая мысль пробилась на самый передний план. Он делает паузу, прежде чем она успеет материализоваться под его пером, но… почему бы и нет? Вреда-то не будет. Он делает несколько неудачных попыток начать, свежая нервозность щекочет живот. Но он продолжает. Ему хочется на мгновение представить, что это по-настоящему. Что он на самом деле отправит это письмо. Что, может быть… Ну. Может быть. Слушай, Майк, я… Только что пришла идея. Я подумал… Смотри. Знаю, это маловероятно, но пока я писал, я подумал и хочу хотя бы спросить. Не хотел бы ты… Если бы ты захотел дать мне шанс, я был бы очень счастлив с тобой встречаться. Знаю, ты почти наверняка натурал… Я почти уверен, что ты гетеро, и я знаю, что Хоукинс не самое прогрессивное место, но я предлагаю. Хочу предложить, потому что даже если шанс ничтожен, он все же есть, и я думаю, что пожалел бы, если бы даже не попытался. Так что, в том маловероятном случае, если ты когда-нибудь задумаешься… Я просто хочу… Я правда думаю, что мы могли бы сделать друг друга счастливыми. Мы отлично ладим, мы доверяем друг другу, мы смеемся над одними и теми же глупостями, и это всегда было вроде как «мы против всего мира». Я не говорю, что было бы легко, потому что знаю - нет. Я не дурак. Нам пришлось бы быть очень осторожными, и, возможно, нам пришлось бы выпутываться из передряг. Но мы бы выпутывались вместе. И для меня этого достаточно. Если ты не против попробовать, пожалуйста, встреться со мной в «Замке Байерса» в эту субботу в 14:00. Я не требую никаких обещаний, я не требую «навсегда» или чего-то подобного; все, о чем я прошу - дать мне шанс. Приходи, если захочешь; если нет - я все прекрасно понимаю, без обид, и я никогда, слышишь, никогда не заикнусь об этом снова. Пожалуйста, только не возненавидь меня. С любовью, Искренне твой, С любовью, Уилл. Он подписывается с колотящимся сердцем, собирает и складывает листы и прячет их в яркий красный конверт, оставшийся с Рождества. Красный, потому что он не хочет перепутать его с грудой других бумаг и записок в ящике стола. Он в последний раз берется за ручку, разминая запястье, и выводит на конверте крупными, аккуратными буквами: Майк. А потом, паря на облаке адреналина, облегчения и бессмысленного предвкушения, он швыряет конверт на стол и идет смотреть с Джонатаном что-то по телевизору. Следующий день вторник; один из тех вторников, что хуже предыдущего понедельника. Все с самого начала словно в тумане. Уилл просыпается поздно, едет в школу на велосипеде с нечесаными волосами и не получает ни минуты покоя за весь учебный день. За ланчем «Клуб» жалуется на нагрузку; они клянутся, что учителя специально все назначают на одно время. У каждого предмета большой проект, или сочинение, или контрольная. Лабораторная по химии, учебная пожарная тревога на американской литературе и на десерт тест. После школы собрание клуба превращается в импровизированную сессию психотерапии для Лукаса и Макс, которые снова ссорятся. И не успевает Уилл опомниться, как он уже снова дома, вымотанный, хмуро разглядывая список заданий на неделю. Голос Майка вырывает его из затуманенного раздражения. — Эй, это мне? — М-м? — мычит Уилл, не отрываясь от домашней работы. Фигура Майка маячит на периферии зрения, у стола. Ах да, он оставил там мини-пакет M&M's. Они предназначались для ланч-бокса, но сегодня утром он вылетел из дома в такой спешке, что забыл о них. Конечно, Майк их заметил. Он обожает M&M's. — А, да, бери. Уилл поднимает глаза как раз в тот момент, когда красный уголок пачки исчезает в рюкзаке Майка. — Нам обе главы к завтрашнему дню читать или к пятнице? — Да хрен его знает. Майк плюхается на кровать, сотрясая Уилла и все его учебники и следующий час они больше жалуются, чем работают. Даже несколько умилительная майковая хмурая гримаса сосредоточенности не может улучшить Уиллу настроение. Просто один из тех дней. К тому времени, как Майк уходит домой, Уилл решает лечь спать сразу после ужина. Этот день можно списывать. Может, завтра будет лучше. Проходя мимо стола, он замечает пакет M&M's рядом с подставкой для ручек. — Хм, — говорит он вслух и берет его. Шоколад поможет. Шоколад помогает всегда. Но он мог поклясться, что видел, как Майк взял… Уилл давится крошкой шоколада. Угол стола пуст. Красного конверта нет. — Черт, — говорит Уилл. Странный, пустой смешок сотрясает его плечи. Затем паника накрывает его, вся и сразу и он выскакивает из дома, слетает с подъездной дорожки, пока все его худшие страхи проносятся в голове. Майка и след простыл. Конечно. Он ушел больше десяти минут назад. Идиот. Идиот. Он не соображает. Что-то хрустнуло в руке, Уилл понял, что сжимает M&M's. Он опрокидывает несколько штук в рот неловким, резким движением и взбегает на крыльцо. Надо дозвониться Майку по рации, пока он не дошел до дома. Надо. Он не может позволить Майку прочесть то письмо.