Моя голодная душа

𒐤

Дождь лил неумолимо, словно слёзы, которые Шин не мог себе позволить. Даже в тот момент, когда его сердце резко сжалось до невыносимой боли, стоило ему лишь вновь увидеть его. Мир вдруг сузился до этого пространства под чёрным зонтом, которое стало опасным и интимным, насмехаясь ритмом капель. Глаза Сэйнта поймали его взгляд — и ударили, как осколок льда прямо в солнечное сплетение, окатили ледяной волной, от которой Шин потерял способность дышать. В тот миг время лопнуло, как стекло. Контакт был острым, как лезвие: он резал глубоко, выворачивая жестокое напоминание о прошлом, но при этом цепко держал, не позволяя отвернуться. Сэйнт протянул к нему зонт, когда Шин качнулся назад от внезапной ломоты в теле, и это движение сделало парню ещё больнее. Зрачки расширились, впитывая каждую до боли родную черту лица, что было сейчас к нему так шокирующе близко после расстояния длиною в три года. Три чёртовых года, блять. Как он посмел вернуться после того, как исчез, оставив Шина собирать осколки своей жизни в одиночку? Стоит перед ним как ни в чём не бывало, с невинным выражением лица. Слова Сэйнта о том, что тот рад снова видеть его, вспыхнули под кожей, и обида накатила волной, жгучая, как кислота в груди. Воспоминания подступили к горлу и сдавили его. Воспоминания о тепле ладони Сэйнта на его плече, смехе и его глазах, обещаниях, которые казались вечными. А потом — взгляд, который он не верил, что ловит на себе, его удары, наносящие больше не физическую боль, а разрывающие сердце, треск кости, предательство, пустота. Кулаки непроизвольно сжались. Ярость закипала, заставляя кожу гореть под холодным дождём. Глубокая, почти физическая боль внутри — смесь отказа признавать печаль и жгучего ощущения брошенности. Мышцы Шина напряглись до предела, каждый нерв кричал о желании ударить. Его хотелось уничтожить на месте. Но под этим гневом, как трещина в броне, проступала тоска — такая острая, что хотелось выть. И предательское притяжение. Оно было невыносимым — как магнит, который тянет не тело, а душу, заставляя её биться о решётку ненависти, и каждый рывок приносит одновременно боль и сладкую, запретную надежду. В тёмных глазах Сэйнта мелькнуло что-то уязвимое, почти умоляющее, словно взгляд из прошлого, не позволяющий руке двинуться вперёд. Шин просто оттолкнул это и самого Сэйнта прочь, игнорируя слабость, разлившуюся по его венам.

𒐤

После той встречи дни слились в бесконечную погоню. Сэйнт был везде — тень, которая отказывалась исчезать. Каждое столкновение стачивало выдержку Шина — не смягчая, а доводя раздражение до кипения. Просьбы Сэйнта были чудовищно эгоистичными: односторонняя погоня за прощением, которая игнорировала глубину шрамов Шина. Друзья ещё не понимали, не знали, насколько болезненна история, связывающая его с этим парнем, но вновь стали очевидцами настойчивых попыток Тамнитита поговорить. А Шин даже сделал попытку выслушать. Но гнев закипал непроизвольно, стоило лишь снова услышать бесполезные извинения. — Понимаю, при всём, что я тебе сделал, нет никаких шансов, что... Его речь прервал кулак Шина. Парень пошатнулся, коснувшись пальцами уголка рта, принявшего тяжёлый удар. — Я же тебе говорил: больше не произноси моё имя, — его голос был низким, спокойным, но с тихой нотой боли, что всё же вырвалась в конце. — Шин... Можешь меня выслушать? Да уж, кажется, он и умереть не боялся. За три года смелости-то набраться время было. Рука резко схватила его за воротник. Сэйнт злил ещё больше, смотря настолько невинно, что в его искренность и раскаяние даже хотелось поверить. — Тебе одного удара мало? — Можешь бить сколько угодно, — твёрдо сказал он, чуть наклонив голову, вглядываясь в лицо друга. — Только выслушай, ладно? — Я не хочу с тобой разговаривать, — спокойно ответил Шин, но внутри что-то упрямо поднималось, словно приливная волна. Ему не было спокойно. Чёрные глаза выворачивали его наизнанку. Они неотрывно всматривались в него — жалостливо, умоляюще. Дыхание затруднялось, видя бывшего друга таким же, как три года назад, ещё до того, как всё разрушилось. — Умоляю... — продолжал Сэйнт, мягко положив ладонь на его плечо. Это было как зеркало, в котором Шин видел себя, каким он был три года назад: доверчивым, открытым рядом с этим человеком. И Шин ломался. Ломался тихо, беззвучно. — Можешь дать мне шанс? Но затем в груди разливалась горячая, тяжёлая пустота, которую будто уже невозможно заполнить. Только Сэйнт мог. Только он. Но прошло слишком много времени, чтобы эта рана затянулась вдруг в один момент. Она кровоточила, болела до такой степени, что хотелось плакать. И Шин всё равно не мог отвести взгляд. Было так мучительно тонуть в этих глазах — тёмных, глубоких, как морская бездна, на дне которой лежало всё то, что он когда-то потерял. Насколько явно эта разъедающая тоска сейчас кричала в его собственных глазах? Он задумался об этом, вернувшись в отрезвляющую реальность, одёрнул себя от этих мыслей, ощущений, смахнув руку со своего плеча. Оттолкнул парня со всей дрожащей, рвущей грудь скорбью, подавшись прочь.

𒐤

Тем же вечером Шин ещё долго не сможет уснуть, задыхаясь от наплыва чувств. Голова всё больше болела от разъедающего внутренности вопроса: "Ну почему ты не мог остаться? Почему просто не был рядом?". Минуло так много времени, и он словно резко ощутил его вес на себе, посмотрев в глаза Сэйнта. Каждая прожитая без него секунда наваливалась на грудь, выдавливая проклятущие слёзы, что всё ещё каким-то чудом не вырвались наружу. Шин не мог спать. И он ловил каждый оттенок ночи за окном, приближающий его к утру, в котором снова будет Он. Его тело знобило, пробивая неконтролируемой дрожью. И Шин надеялся, что просто заболевает.

𒐤

Стены класса задрожали от злобы, когда наглость Тамнитита так легко и решительно переступила границу, будто мучения Шина не имели значения. — Если хочешь, чтобы я был твоей шестёркой, я это сделаю. Предложение повисло в воздухе — абсурдное, оскорбительное, завёрнутое в кривую попытку искупления. Слова Сэйнта поворачивали нож в ране, низводя их разорванную связь до какой-то игры, словно боль Шина можно купить или обменять. Ему хотелось рвать его зубами. За то, что он не понимает его чувств. Или за то, что когда-то ему казалось, что их чувства были одинаковыми — а теперь они остались только у одного, как заноза. Челюсть Шина сводило каждый раз, видя его лицо, пульс гремел смесью обиды и неохотного притяжения. Бесполезного, сука, притяжения. Такого же, как много лет назад. Но теперь уже бессмысленного и доводящего до бешенства чувства, что теперь каждый день преследует его. Отстраняясь, отталкивая Сэйнта, тот лишь снова настойчиво возвращался на его орбиту, не давая спокойно вздохнуть. Боль от невозможности вернуть прошлое или забыть его была как вечная агония: тихая радость от возвращения друга, что неизбежно теплилась где-то в глубине, — тонула в хаосе. Это сводило с ума, и если бы Шин мог, то закричал и разрыдался бы. Но выбирал более привычную для себя злость, выражая отчаяние кулаками и матерными словами.

𒐤

Школьный двор стал свидетелем следующей попытки Сэйнта загладить вину. — Я понесу твою сумку. — Не нужно.

Их пальцы вцепились в портфель, и никто не желал отпускать. — Всё в порядке, я твоя шестёрка. — Может, хватит переигрывать? — Это ерунда. Для тебя я могу сделать намного больше, — Сэйнт отвечал легко, но каждое слово падало на сердце тяжело. Раздражённый вздох Шина, ком в горле от удушливого присутствия того, кто оставил незаживающую рану на сердце. До смешного циничное поведение. Толкнуть Сэйнта в грудь — самое щадящее желание в этот момент. Тот отшатнулся назад от удара. — Что за хрень с тобой? — в голосе Шина нарастало негодование. — Чего ты пытаешься добиться? — Хочу сделать что-то для тебя. — Мне ничего не нужно от такого придурка. Сэйнт не отступил, не отдал грёбаную сумку, уверенно намереваясь провожать парня, направился вперёд. — Может, хватит меня доставать? — Шин почти сорвался на крик. — Нет. Я не могу, — спокойно отвечал тот. В груди тлело ужасное раздражение, но вместе с тем и что-то необъяснимо глупое, словно какая-то часть него хотела, чтобы это не прекращалось. — Ты так… жутко бесишь, — возмущённо произнёс парень. — Ага, я знаю. Так что потерпи. Шин сглотнул, возвращая свой прежний голос, что так и хотел сорваться от накатывающих чувств. — Если не прекратишь, я тебя вырублю. — Давай, — невозмутимо продолжал Сэйнт. — Делай со мной что угодно. Лишь бы ты был счастлив. Выдерживать это больше не было сил. Губы Шина поджались в гневе, он схватил парня за воротник, со всей яростью потянув его на себя. — Ты слов не понимаешь? Сэйнт не сопротивлялся, напоминая чёртову марионетку. — Я же сказал: я на всё согласен, если тебя это обрадует. Шин замер, крепко удерживая ткань рубашки. Внутри всё сворачивалось в тугой ком, а ресницы непроизвольно дрожали от переизбытка смешанных ощущений. Гнев пульсировал в висках, в запястьях, в горле — горячий, рваный, как будто кто-то влил в вены расплавленный металл. Но под этим гневом, глубже, там, где Шин давно запретил себе копаться, вновь шевельнулось что-то другое. Что-то живое. До ужаса… изголодавшееся. Сэйнт смотрел на него не мигая. Ни страха, ни злости — только эта блядская покорность, эта готовность принять любой удар, любое унижение. И это было хуже всего.

𒐤

На следующий день школа казалась Шину ещё более тесной и душной, чем обычно. Сэйнт сел на своё место, не глядя в его сторону, но он чувствовал его присутствие кожей: каждый вдох, каждый шорох, каждый раз, когда Сэйнт поворачивал голову, отзывался в груди коротким, тяжёлым ударом. На перемене Сэйнт подошёл. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Протянул бутылку воды. Шин посмотрел на неё, как на яд. Сэйнт не убрал руку. Просто стоял и ждал, пока бутылка не исчезла обратно в его карман. Весь день Шин ловил на себе эти взгляды — не наглые, не умоляющие, а просто… присутствующие. Как призрак, который следует за тобой и не даёт забыть, что ты не один. Каждый раз, когда их глаза встречались случайно, Шин чувствовал, как внутри что-то сжимается: смесь ярости, тоски и предательского тепла, от которого хотелось блевать. Когда прозвенел звонок, парень схватил сумку и вышел первым, не оглядываясь. Но спиной чувствовал: Сэйнт идёт следом. Шин хладнокровно отказывал предложениям подвезти до дома, попыткам помочь — ему, его друзьям. — Шин, пожалуйста... прости. Я знаю, что причинил тебе боль. Нет, ты ни черта не знаешь. Руки парня задрожали — от силы, с которой он сдерживался. — Хватит уже извиняться! — он сорвался, толкнул его в грудь, приблизившись. — В твоих извинениях нет никакого смысла, придурок! Что бы ты ни делал, это ничего не даст! Тамнитит не ответил, лишь отчаянно держался взглядом за родные, янтарные глаза, убивающие расширяющимися в них тьмой. Только Шин уже не имел сил играть с ним в гляделки. Хотелось оттолкнуть Сэйнта навсегда. Но боролось с этим в тот момент предательское, тихое, но откровенное желание заключить его в цепи, ни за что больше не позволяя тому исчезнуть. Он уже не знал, кого ненавидит сейчас сильнее — Сэйнта или себя.

𒐤

С каждым днём давление росло. Тамнитит преследовал и находил его всегда. Буквально вторгался в жизнь, к которой он только привык. Последний раз — в заброшенном углу спортзала, где Шин пытался отдышаться после тренировки, всеми силами не обращая внимания на скорее фантомную боль в ноге. Крики и шум ребят, что продолжали дурачиться с палками, приглушались стеной, а темнота помещения касалась его плеча. Он пытался не думать о наполняющихся слезами глазах Сэйнта в ответ на его собственные, предательски сорвавшиеся в конце их боя. Парень не отбивался, не желая больше ранить друга, даже в дурацкой схватке деревянными палками, только защищался, пока не проиграл. Но и на этом не остановился, доводя Шина до предела — и он буквально взорвался от гнева, когда Тамнитит опустил лапы, позволяя выместить на себе всю злость и ненависть, что скопились за несколько лет. Но сейчас Шин думал... смог бы он вообще ударить его, если бы учитель не остановил? Потому что за мгновенье до того, как сжатый кулак врезался бы в это чёртову собачью морду, в груди что-то болезненно заныло. Ещё больнее и глубже, чем когда тот со всей дури выбивал палку из рук Сэйнта. Словно внутри кто-то начинал скулить — тихо, беззащитно, напоминая о тепле, которое когда-то было. Которое он наконец-то снова держал в своих руках, но теперь оно скорее обжигало, было горьким, острым, невыносимо печальным. Его рука ослабла в миллиметре от его лица. И Шин ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Сэйнта за то, что тот всё ещё мог её вызвать одним только взглядом — жалобным, виноватым... "Ты предатель, — твердил он про себя. — Ты сломал мне жизнь. Ты ушёл. Исчез. Ты не имеешь права смотреть так, будто больно здесь тебе". Шин стиснул зубы до боли в челюсти. Руки всё ещё дрожали — не от злости, а от этой внутренней войны. Сэйнт прервал вихрь в его голове, появившись в проходе. Навис над ним тенью, с тем же обеспокоенным, собачьим взглядом. — Шин, ты в порядке? — Просто отвали, — спокойно отвёл он глаза, выдохнув. — Ты можешь сколько угодно отталкивать меня, но я больше не хочу уходить, — Сэйнт медленно сделал шаг вперёд. — О, ну спасибо, — насмешливо поднял он брови. — Это ты хотел услышать? Тебе нужны благодарности за всё содеянное? — Мне нужно только твоё прощение. — Блять, какой же ты эгоист, уму непостижимо, — тихо произнёс с ухмылкой, смотря в пол. — Шин, просто позволь всё исправить. Ты можешь избить меня, выместить зло, — подошёл он ещё ближе, а голос стал отчаяннее. — Я буду твоей тенью, рабом, шестёркой. Ты можешь делать со мной что угодно, пока твой гнев не утихнет. Шин чувствовал, как внутри льётся лава: гнев, что жёг лёгкие, тоска, что рвала на части. Его конечности ломило от накатывающей злости. Он поднялся, почти не отрываясь от стены, будто боялся упасть, и взглянул в глаза Сэйнта. — Ты не заткнёшься, да? — голос был низким, угрожающим. — Дай мне шанс. Пожалуйста, Шин. Я сделаю всё, что угодно. — О, всё? — уголок рта дрогнул, он чуть подался вперёд. — Тогда… — голос стал тише, ниже. — На колени. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Сэйнт замер сначала, но под властным взглядом парня его ноги послушно подкосились. Он неспеша опустился на холодный пол, уставившись в ноги Шина. — Приступай, — спокойно выпалил тот, смотря сверху. Тамнитит растерянно поднял взгляд, недоумевая. — Мне прямо сказать, что ты должен делать? — Шин… — Что? Так настойчиво уверял, что сделаешь всё, а теперь не хочешь выполнять приказ? Янтарные глаза прожигали парня насквозь — своим кричащим безразличием, безграничной силой. Томные, с ноткой насмешки. По телу Сэйнта пронеслась удушливая волна. Его ощущениям в этот момент ещё не было названий. Но на его лице читался лёгкий страх, замешательство, вперемешку с безмолвным вопросом. А затем — слегка дрожащие руки, медленно тянущиеся к Шину. Он нервно сглотнул. Сэйнт не верил, что делает это. Как и Шин. Он сначала с интересом наблюдал за реакцией парня, ожидая, как тот сломается от этой злобной шутки, над чем можно будет посмеяться… Но потом его дыхание перехватило, а в глазах вспыхнуло что-то новое. Пальцы Сэйнта коснулись ткани штанов на его бёдрах, и того словно прошибло током. Он немного пошатнулся назад, не веря в происходящее. Там, где чужие руки легко, но уверенно тронули его, жар охватил кожу — резкий, пронизывающий каждую клетку. Мурашки пробежали по спине, а внизу живота что-то сжалось, отзываясь на эту неожиданную близость. В груди поселилась паника, смешанная со смятением. А потом что-то внутри щёлкнуло — ярость вернулась, сильнее, чем прежде. Резкий гнев на Сэйнта за то, что он пошёл на это. И на себя… Шин резко оттолкнул его обеими руками, толчок вышел грубым, полным силы, и тот почти рухнул на спину. Он не мог вынести больше ни секунды с ним наедине. Парень рванул к выходу, не оглядываясь. А сердце колотилось так, будто вот-вот взорвётся.

𒐤

Той же ночью, что опустилась на грудь тяжёлым покрывалом, Шин вновь не мог спокойно спать, мучаясь от хаоса в собственной голове. Он лежал на боку, уставившись в пустоту, в тишине, что казалась сейчас пугающе громкой. Тоска жгла грудь — острая, как нож, за то, что всё могло быть иначе, за потерянные годы, за эту проклятую связь, которая была теперь ядом. Он злился на Сэйнта за его безумие. Какого чёрта он вообще пошёл на это? Неужели он настолько эгоистичен, что ради своего душевного спокойствия готов даже опуститься на колени и вытворить подобное? Шин негодовал. Этот придурок настолько отчаянно хочет избавиться от чувства вины? Ему нужно лишь прощение? Не слишком ли просто на фоне той боли, что он причинил? Сердце билось неровно, слёзы упорно подступали, жгли глаза, но он сжимал кулаки, не давая им упасть. Душу буквально раздирало от количества самых разных мыслей, что были лишь об одном человеке, чьё лицо он не мог стереть, забыть. Как и его касания. Обжигающие, будоражущие, всё так же, как и раньше. Только теперь все те трепетные моменты доверия и тепла извращены этим актом. Шин ощущал себя так, будто сломал что-то между ними, но… не разрушено ли всё уже давно? Не Сэйнт ли извратил их связь, покинув его, наплевав на обещания, исчезнув из его жизни, казалось, уже навсегда. Разве было, что ломать и портить? Его давно нет. Его друга больше нет. Осталась лишь эта оболочка, словно эхо прошлого. И раз уж ничего не вернуть, то, может, просто воспользоваться его податливостью? Действовать так же эгоистично, забирая то, что ему хочется, восполняя всё то, чего ему так не хватало, в чём он отчаянно нуждался все эти годы. Нуждался до жжения внутри, до невыносимой ломки. Шин погибал от разрывающих его чувств, от какой-то безысходности, изнутри словно резали осколки его же души. Он злился ещё больше, потому что Сэйнт продолжал делать больно, даже вернувшись и падая к его ногам. Но за гневом этой холодной ночью в сердце будто вспыхивала необъяснимо притягательная искра. На краю сознания таяло что-то тёплое, дрожащее. Тихий вопрос, заставляющий дыхание учащаться. — Он и правда… сделал бы это…?

𒐤

Новый день в школе ощущался лабиринтом из теней и эха, где всё дышало напряжением. Они игнорировали друг друга с упорством, которое граничило с пыткой. Сэйнт не подходил, не ловил взгляд, не пытался заговорить. Это было облегчением для Шина. По крайней мере, он пытался так думать. Только его тело было с этим не согласно. Он чувствовал Его присутствие физически: лёгкий озноб по спине, когда тот проходил мимо, или внезапный жар в ушах, когда слышал его голос. Когда Сэйнт стоял у окна, умиротворённо вглядываясь вдаль, в голове невольно всплывали вопросы: он теперь боится меня? Сдался? Уже не подойдёт? Думает вообще обо мне? Он в замешательстве? Только притворяется безразличным? Боже. Зачем Шин допускал эти грёбаные мысли? Он отвалил. Он не раздражает назойливыми просьбами о прощении. И радость от этого была острой, как укол адреналина — покой, о котором просил. Но она быстро растворялась в пустоте, которая росла внутри. Это противоречие бесило. Он злился на себя за эту уязвимость, слабость. За то, что тело помнило уют, который у него отобрали — так же резко и больно, словно выдернули сердце из грудной клетки. Разум отказывался забыть. Это и вовсе невозможно, когда источник того тепла теперь постоянно в поле зрения. Шин ловил себя на том, что молчание Сэйнта злило ещё больше, чем его надоедливые разговоры. Хотелось себя ударить.

𒐤

После занятий у Шина не было сил идти домой. Он задержался на спортивной площадке, уселся на трибунах, глядя, как парни кидают мяч в кольцо. Солнце уже висело низко, тени удлинялись, воздух остывал и он вдыхал его полной грудью, на него наконец опускалось долгожданное облегчение, спокойствие. Но Тамнитит вновь появился в его пространстве. Сел в стороне — так, чтобы глаза Шина неизбежно заметили его. Не приближался. Не пытался заговаривать. Просто был. Шин почувствовал, как раздражение вспыхивает вновь. Что творилось в голове чёртового Сэйнта — было для него загадкой, как и намерения. Удаляется и возвращается снова, когда тому вздумается. Как же бесило. Шин тяжело вздохнул. Наверное, проще было бы перекрыть себе воздух навсегда, чем дышать с такой болью. С каждой минутой это давалось всё труднее. Нога нервно отбивала ускоряющийся ритм, губы сжимались, а глаза теряли фокус, только боковое зрение упрямо цеплялось за знакомый силуэт.

𒐤

Как только солнце скатилось за горизонт, окрасив напоследок небо в кроваво-красный, Шин встал резко, ощутив предел своего терпения. Пошёл прочь, постепенно ускоряя шаг. Но в какой-то момент свернул с привычного пути — в узкие переулки, где фонари едва светили, где асфальт был неровным. Запетлял нарочно. А шаги сзади неизбежно следовали за ним — тихие, упрямые. Сэйнт не отставал. И негодование становилось чем-то физическим в теле Шина. Оно было тяжёлым, доставляло дискомфорт, словно расплывалось под кожей свинцом. Смешивалось с разрастающимся волнением. Шин свернул в тёмный тупик — между старой решёткой у высокого дома и стеной гаража, где воздух стоял тяжёлым и особо прохладным. Он остановился, прикрыв глаза на секунду, слыша знакомые приближающиеся шаги. Вдохнул глубже. Тамнитит завернул за угол следом, и руки Шина тут же со всей яростью вцепились в воротник, ткань натянулась с тихим треском. Он толкнул его — резко, всей силой, которую копил целый день. Сэйнт ударился спиной о ржавую сетку ограды. Металл прогнулся с низким, жалобным звоном. Шин прижал его всем телом, не давая ни миллиметра пространства. Слегка встревоженное лицо оказалось в сантиметрах от его собственного: глаза тёмные, неизменно умоляющие, губы чуть приоткрыты от неожиданного выдоха. Дыхание Сэйнта — неровное, тёплое, ощущалось на прохладной коже. — Ты совсем больной? — сдавленно, низким голосом начал Шин. Парень не ответил, с трудом сглотнув. Чёрные глаза не отрывались от него, заставляя что-то внутри рушиться. — Можешь просто отвалить от меня? У тебя это получается лучше всего. — Нет, Шин, я не могу, — жалобно выдохнул тот. — Ты молчал весь день, так будь добр, просто продолжай, блять, в том же духе, — прошипел сквозь зубы. — Я не хотел, чтобы тебя наказали за избиение одноклассника. — О, правда? Ещё одно огромное "спасибо" тебе, — голос тихий, но полный сарказма. — Теперь можешь не сдерживаться. Кулак Шина тут же взлетел, ударив Сэйнта по лицу. Тот пошатнулся в сторону, но вторая рука притянула его обратно, вновь прижимая к ограде. — Тебя убить мало за всё, что ты сделал. — Тогда действуй, — спокойно ответил Сэйнт, провоцируя на новый порыв гнева. Кулак Шина сжался вновь, он замахнулся. Но второго удара не последовало. Внутри стало необычно тяжело, когда он увидел, как дрожат прикрытые ресницы парня в ожидании атаки. Взгляд невольно скользнул к его чуть сжатым губам. Он нервно сглотнул, ощутив, как сильно сбивается ритм собственного сердца. В голове стоял белый шум, а в ушах звенело. Дышать становилось больнее. Грудную клетку будто разрывало от какой-то безымянной потребности. — Опускайся, — набравшись сил, выговорил он. Сэйнт неспеша открыл глаза. — Шин… — Выполняй. Блядский. Приказ. Напряжение между ними росло, становилось густым и горячим. Дыхание Сэйнта замедлилось, тогда как грудь Шина вздымалась быстрее, неровно, а пальцы на воротнике ослабевали хватку, позволяя сдвинуться. Парень больше не произнёс ни слова, покорно, медленно опускаясь на колени. Земля под ним была жёсткой, холодной. Шин смотрел на него сверху вниз. Сердце стучало всё сильнее, рвалось как бешеное, а внизу живота разливался жар — тянущий, неконтролируемый. "Что я делаю? — мелькнуло в голове, но мысль утонула в вихре эмоций. — А он… на самом деле не отступит?" — Закрой глаза, — приказал Шин, голос вышел низким, дрожащим от смеси ярости и возбуждения. — Если откроешь — тебе конец. Понял? Сэйнт слегка кивнул. Веки опустились, ресницы задрожали на миг. Он был невыносимо послушен, и это только заводило Шина сильнее — покорность, которая граничила с безумием, заставляла его кровь кипеть. Глазам не верится. Тот самый Сэйнт… в подобном положении, прямо перед ним. То, каким он его знал, — от заботливого друга до самого жестокого урода, разрушившего его жизнь, — сейчас не был похож ни на что из ранее увиденного. Он под его контролем. И руки, которые когда-то беспощадно избивали его до полусмерти, сейчас расстёгивали ремень на его штанах, уверенно спуская их вниз. Осознание этого обжигало сильнее самого действия. Волнение захлестнуло волной: руки слегка тряслись, кожа покрылась мурашками, а дыхание стало прерывистым, как после бега. "Это неправильно. Это… охрененно страшно. Но я почему-то хочу. Хочу больше. Дальше". Сэйнт наклонился вперёд неспешно. И губы коснулись напрягающейся до предела плоти — сначала робко, почти невесомо, словно касание тёплого тумана. А потом — глубже, слегка сдавливая его член. Затем ласковое скольжение языка, которое пронеслось током по всему телу Шина. Он вздрогнул, вдохнул резко, чувствуя, как внутри всё сжимается от переизбытка ощущений. Твою мать, он и правда делал это. Происходящее просто сносило крышу. Темнеющие глаза Шина смотрели вниз, не в силах оторваться: краснеющие губы блестели, медленно скользили по его плоти, осторожные движения Сэйнта — и каждое из них отзывалось внутри вспышкой жара, слегка сдвигающиеся брови и ресницы подрагивали, когда рот захватывал член сильнее, будто он сам борется с этой близостью... Зрелище было завораживающим и опасным одновременно: красивое в своей сломанной нежности. И от того ощущения лишь усиливались. Тепло, влажность, мягкость обволакивали, как горячий шёлк, и Шин начинал задыхаться от внезапной тянущей сладости. Он не мог вдохнуть полной грудью, потому что каждый вдох приносил новый удар удовольствия, смешанного с чем-то невыносимо острым. Губы Сэйнта двигались плавно, почти нежно: обводили контур, брали глубже, языком скользя по чувствительной коже. Шин почувствовал, как горячая волна поднимается от паха вверх, разливается по животу, по груди, по шее — кожа горела, как в лихорадке. Каждое движение было неспешным, ритмичным, с лёгким нажимом, теплом, которое затягивало, заставляло забыть обо всём. И сводящий с ума еле слышный, влажный звук, который раздавался в тишине тёмного тупика. Шин закрыл глаза на миг, цепляясь пальцами в сетку за спиной Сэйнта, чтобы не упасть — ноги подкашивались от этого медленного, мучительного удовольствия. "Так хорошо... Почему… так хорошо? Чёрт… это же он… это Сэйнт…" Волнение смешалось со зноем: пот выступил на лбу, на спине, дыхание стало тяжёлым, голова кружилась. Ладони Сэйнта скользнули вверх, под рубашку, по его обнажённой талии. Большие пальцы прошлись по коже живота — медленно, почти ласково, словно рисуя невидимые круги. Шин вздрогнул всем телом, а на лице отразилось почти болезненное наслаждение. Огонь вспыхнул внизу живота яростнее, разливаясь по венам, мурашки пробежали по спине, по рукам, а внутри всё сжалось ещё туже. Это завело его окончательно: желание стало невыносимым, слепым. Боясь не справиться с переизбытком ощущений, Шин схватил руки Сэйнта — грубо, резко — поднял их вверх и прижал к сетке ограды над головой парня, впиваясь пальцами в запястья. Тамнитит не сопротивлялся. Это было чистым безумием. Шин начал двигаться сам — всё быстрее, отчаяннее, глубже врываясь в тепло рта Сэйнта, чувствуя, как каждый толчок отдаётся вибрацией по всему телу. И тот послушно принимал его. Мир сузился до этого невероятного сумасшествия. В груди давило — от удовольствия и от дикого, почти болезненного противоречия. Внутри всё кричало: "Прекрати… продолжай… ненавижу тебя… ещё… ещё..." Нарастающее напряжение в мышцах, в венах, в голове. Учащённое, затруднённое дыхание на грани стонов. Бывший лучший друг, его покорность, тепло и мягкость его губ. Господи, его губы, обхватывающие член Шина. Страшно до дрожи. И мучительно сладко... Память даже на некоторое время словно заблокировала весь тот ужас, что он пережил из-за него.

Каждый рывок вперёд был глубже предыдущего, грубее. Ритм его движений стал хаотичным, он вторгался в горячий рот Сэйнта с такой силой, что тот задыхался, глотал воздух рваными, влажными всхлипами, но не отстранялся, не открывал глаз, только руки его сжимались и подрагивали от каждого толчка. Ноги Шина дрожали, колени подгибались, пальцы впивались в сетку так сильно, что металл скрипел и гнулся. Это было слишком: слишком тесно, слишком влажно, слишком горячо, слишком близко к тому, что он ненавидел и хотел одновременно. Он тонул в ощущениях. Наконец, чувствуя предел — когда всё внутри сжалось до точки кипения, — Шин отстранился в сторону, выдохнув хрипло. Сэйнт остался на коленях, опустив на них руки. Не открывая глаз, быстро хватал воздух ртом, шумно выдыхая. Шин обхватил ладонью свой напряжённый член, сделал ещё пару быстрых движений — и кончил, горячая и одновременно холодная волна прошла по телу, отдаваясь дрожью в позвоночнике, в ногах, пальцах. Он тяжело дышал, вцепившись в решётку, чтобы не рухнуть на землю — мир кружился, жар спадал медленно, оставляя липкую пустоту. Затем он натянул штаны, не до конца отдышавшись, бросил взгляд на Сэйнта — всё ещё на коленях, послушного, уязвимого, — и внутри что-то кольнуло: смесь вины, стыда, злости, удовлетворения, но в то же время неугасающей потребности...

Не сказав ни слова, он развернулся и ушёл быстро, шаги эхом отдавались в переулке, оставляя Сэйнта в темноте одного.

𒐤

Шин вернулся домой на ослабевших ногах. Дверь комнаты захлопнулась за ним с глухим стуком. Он рухнул на кровать поверх покрывала — даже не раздеваясь, не включая свет. Тело было тяжёлым, мышцы ныли, а внизу живота ещё теплился слабый отголосок жара. Парень лёг на спину, уставившись в потолок. Дыхание всё ещё было неровным, грудь вздымалась слишком часто, а прикрывая глаза, он снова видел Сэйнта. Закрытые веки. Губы, влажные, смиренно принимающие его член. Руки, дрожащие в его хватке. Воспоминание ударило жаркой волной — смущение, негодование, возбуждение. Внутри всё сжалось — не от отвращения, а от чего-то хуже: от понимания, что ему этого недостаточно. Мысль о покорности Сэйнта вызывала одновременно ярость и странное, почти болезненное тепло в груди, которое тянуло его. Тянуло снова к нему. Шин перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Тело всё ещё слегка трясло — от переизбытка, от усталости, от того, что внутри ничего не улеглось. Желание было громким и острым, как игла. Парень осознавал, что… хочет ещё. Ему нужно больше тепла. Отчаянно больше. До дрожи в костях. До боли в груди. До безумия. Он всё ещё... до ужаса голодный.