Это стыдно

Иногда, дорожками выцеловывая косточки на запястьях Субару — им же самим, далёким однажды, безжалостно сломанные — Юлиусу кажется, что он так расплачивается за свою, как любит выражаться Субару, «козлиность». Редко. Чаще это просто очень приятно — улыбаться ему в кожу, пока он от бережных прикосновений перестаёт ершиться и сдерживать свои звуки, такие красивые — Юлиус очень стремится к тому, чтобы Субару перестал их стесняться. Как, например, вот сейчас. Хорошо, очень даже неплохо, если это плечо Юлиуса или подушка — но сейчас Субару прикусывает собственное запястье, и вот это Юлиуса устраивает куда как меньше. Он наклоняется к Субару ближе. Член, глубоко в чужом нутре, до того неподвижный, смещается тоже, и легко скользит вдоль тесных, горячих стенок. Субару весь содрогается, сжимается так, что у Юлиуса в груди только пуще разрастается сладкая истома, и сдавленно стонет. — Субару, — шепчет Юлиус, у самого его лица. Целует в удобно подставленное ухо — и Субару, чуть поёрзав, издаёт новый задушенный звук. Юлиус знает, как он должен звучать. Тонкий, короткий «ах!», потому что у него очень чувствительные уши — рекордно быстро можно распалить его желание, если, например, во время поцелуя чуть потереть мочку. — Субару, — снова шепчет Юлиус, в то же ухо. — А-а, ну что? — хрипло спрашивает Субару, выпустив изо рта запястье. Юлиус видит на коже поблескивающие от слюны отпечатки зубов. Это секундный выбор — припасть губами к укусу, зализывая наливающийся синяк, или… Занять рот Субару чем-нибудь ещё. Крепко поцеловать, прижав запястья к кровати руками крепко, но не болезненно обездвижив — так, как Субару только раз тихо-тихо признался — «нравится». Юлиус так и делает. Целует его долго, беспощадно сминает губы, сомкнутые неплотно, но явно без желания пускать чужой язык к себе в рот — и Юлиус не настаивает. Пока что. Субару отворачивает голову, и Юлиус губами мажет по мягкой щеке. Кусает. — Уймись, — роняет Субару выдохом, на пробу дёргая руками — Юлиус знает — не потому, что хочет их освободить. Юлиус выпускает изо рта чужое лицо, поглаживает большими пальцами сухожилия на запястьях. Чуть отодвигается, чтобы посмотреть на результаты своих действий. На щеке у Субару отпечатывается кольцо от зубов, и он смотрит, чуть отвернувшись, на Юлиуса из-под нахмуренных, очень чётких на фоне алого лица бровей. — Хочу с тобой целоваться, — доверительно сообщает Юлиус, устраивая голову на его груди. — А я — не хочу, — грубо отвечает Субару. Иногда Юлиусу кажется, что он так расплачивается. За каждую маленькую подколку, за каждую ироническую улыбку он получил вот такого недружелюбного любовника. Субару, как моллюск, плотно закрытая ракушка; колючий; когда тянешься к нежному и мягкому — обнажает когти, когда пытаешься погладить — уворачивается. Он всегда напряжён и часто ерепенится, а ещё — совсем к нему, Юлиусу, не нежный. Оттого только приятнее вот так, медленно и методично, его раскрывать. Разворачивать, как подарок, чувствительное нутро, добиваться каждого нежного звука — и чтобы Субару тянулся; ластился, а не отталкивал. — Совсем не хочешь? — Юлиус чуть поворачивает голову, и смотрит в таком положении прямо на Субару. «Блин, ты как грустный голодный кот!» — вздохнул Субару однажды раздражённо, и после этого сам его поцеловал. Теперь Юлиус иногда пользуется, и не всегда это работает безотказно, но… — Не хочу. Категорично. Юлиус чуть двигает бёдрами. Член его, ни на секунду не изменяющий положению крепкого стояка, снова скользит внутри Субару, на сей раз — целенаправленно по простате, и Субару запрокидывает голову, беззащитно выставляя напоказ горло. Стон, который он издаёт, несомненно, красивый, но все равно частично задушен. Оторвав взгляд от изгиба шеи, Юлиус переводит взгляд на губы. Которые Субару, конечно же, прикусил. — Субару, — Юлиус пробует ещё раз. Субару снова на него смотрит, куда как более недовольно, совсем уже, как маков цвет, алый. — Не собираюсь я стонать тебе в рот! …Ещё одна тактика Юлиуса накрылась медным тазом. — Почему? — спрашивает он, занимая стратегическую позицию поближе к призывно торчащему соску. — Э-это стыдно, — Субару закрывает глаза и утыкается лицом в заведённое наверх плечо. Юлиус трётся об сосок носом, снова медленно скользя-но-не-толкаясь. — Н-н!.. Первый громкий звук. Вот такие, тягучие, низкие стоны, когда Субару хочется, но он ещё держится, одни из его любимых. — Мой член уже в тебе, — как бы между прочим замечает Юлиус прежде, чем Субару успеет понять, как прозвучал, и совершает первый короткий толчок, — Разве это — не стыдно? — Юли-!.. Вот так, когда Субару тихо-возмущённо пытается позвать его по имени, заставляя по телу пробежаться мурашкам — тоже очень здорово. Юлиус молчаливо проходится по соску мощным мазком языка, и Субару… — Ах! Звук тихий, как вздох, тонкий и нежный. Субару таких звуков очень стесняется, и они могут вырваться только несдержанно — когда ему очень, очень приятно. Юлиус прихватывает сосок зубами, и, одновременно с началом коротких, медленных толчков, прикусывает. — Хн, Юлиус!.. Вот так, со всхлипом, нуждающимся голосом — пронзает Юлиуса так, что щемит в сердце, электрическим импульсом проходится через всё тело до самого члена, и тогда он уже вообще думать не может. Отрывается от соска, находит губы Субару наощупь, и крепко, влажно целует. Слабое сопротивление губ перестаёт иметь хоть какое-то значение — он раздвигает их языком, проникая Субару в рот, и пьёт его стоны, вздохи, вибрации горла — вбирая в себя всё, что он только даст и попытается удержать, пока толчки становятся, постепенно, всё более размашистыми. Юлиус ускоряется, проникает глубже с каждым движением, пока звуки Субару, резонируя в нём самом, нарастают и становятся громче, чаще; а запястья под пальцами тщетно пытаются освободиться от хватки. Юлиус замедляется и разрывает поцелуй, когда стоны затихают до беззвучных, сотрясающих тело вибраций. Слюна пошло стекает у Субару по подбородку, его зацелованные губы ярко и влажно блестят, а сам он — часто, жадно дышит. — Ах, Юли-!.. — он пытается, запыхавшись, что-то сказать, но Юлиус толкается особенно сильно и глубоко, и Субару захлёбывается звуком, откидывая голову на подушки в немом содрогании. Юлиус в этот момент может веревки из него вить, так что он целует Субару снова, глубоко и мокро. Субару под ним пытается выгнуться; Юлиус чувствует, как бьют по собственной голени чужие ступни, и неохотно отстраняется. — ...Ха-а, — Субару тяжело выдыхает, совсем дезориентированный, и Юлиус держится от того, чтобы не поцеловать его, так очаровательно моргающего, снова. Хотя… Он меняет положение так, чтобы перехватить запястья Субару одной ладонью, а освободившейся гладит его по челюсти и поворачивает голову так, чтобы было удобно… Целовать в уголок глаза. В бровь, в ушную раковину; глубоко вдохнуть взмокшие волосы на виске. Проехаться носом выше, в мягкие растрепавшиеся волосы с запахом мыла; целовать там тоже, везде, куда губы дотянутся — и всё это время неумолимо его трахать. — Ю… Юли-нн!.. С-сто-ах!.. Ч-чёрт, да… остановись… хоть… на секунду! Юлиус послушно останавливается в самой глубокой точке, надавив туда, где должна быть простата, и спрашивает на выдохе, прислонившись лбом ко лбу. — Что такое, любовь моя? — Медленней… — слабо просит Субару, его голос хриплый, а полуприкрытые глаза блестят от слёз. Его запястья, ещё раз, слабо дёргаются. Юлиус заводит их, нежно удерживая, себе за шею, и отпускает, когда Субару послушно её обнимает. Юлиус переносит руки ему на бёдра. Крепкие, сильные бёдра, которые вполне могут, при желании, Юлиуса придушить, в его руках дрожат, когда он стискивает их крепче и приподнимает. Удерживая Субару вот так, становится проще насадить его до упора, пока он навесу напрягается, сжимаясь ещё сильнее. Всхлипывает на ухо. Юлиус шепчет ему в кожу, уткнувшись между плечом и шеей, какие-то приятности, через секунду же их забывая. Собственные мозги расплываются в кашу от того, как тесно и жарко, как Субару льнёт и зарывается пальцами в волосы; Юлиус на пределе, когда эти же пальцы чуть дёргают, и ему приходится оторваться губами от чужой шеи. Субару притягивает к себе, мажет языком по губам — больше дразнит, чем целуется, но Юлиус быстро сам захватывает его в глубокий поцелуй. Он кончает вот так, целуясь, глубоко внутри Субару — тот потом будет на это ворчать, но ничего страшного, — и наощупь находит рукой его член. Даже делать почти ничего не приходится — Субару кончает следом за пару движений. Они разрывают поцелуй. Прежде, чем Субару придёт в себя, Юлиус обнимает его за талию и, развернувшись, ложится спиной на кровать, поменяв местами их положение, чтобы теперь Субару лежал у Юлиуса на груди. Пока он пытается прийти в себя после оргазма, Юлиус целует его в макушку. На это не уходит много времени. Медленно лицо Субару приобретает максимально яркий оттенок красного. — Т-ты!.. Внутрь!.. Он не договаривает, больно бьётся лбом Юлиусу в грудь — видимо, в отместку, но Юлиус не подаёт виду, что вообще почувствовал, — и издаёт недовольный стон. — Я тебя помою, — с долей искренней вины извиняется Юлиус. — Придурок, да ты же этого и хотел! Влезть в мою ванну! …Ну, может, Субару и прав, но, чисто технически, они у Юлиуса дома, поэтому, скорее, «влезть вместе с Субару в свою ванну»… — Ой, замолчи, умник! — Субару отпускает его шею и больно тычет куда-то в бок, — …Урх, как хочешь… Юлиус тихонько смеётся. — Хватит ржать, ублюдок, — а Субару так и продолжает, очаровательно смущаясь, браниться, — Даже не думай, что я тебя подпущу ещё раз к своей заднице. — М-м? — Юлиус сдерживает ещё один смешок, — А как я тогда исправлю свою ошибку? — Издалека посмотришь, — фыркает Субару. Молчание. — Значит, ты хочешь, чтобы я смотрел? Как развратно… — Д-да как у тебя язык повернулся!.. — Я не сказал, что не буду. — И кто из нас тут извращенец?! Ты, придурок!.. Субару пытается скатиться на постель, но Юлиус держит крепко — правда, это всё равно немного сложно, когда он так сильно ёрзает, что член Юлиуса, всё ещё глубоко внутри него, снова наливается кровью… — Ну же, Субару. Полежи спокойно, пожалуйста. — Чтобы ты меня ещё раз тут трахнул, извращенец? Ну нет! И начинает сильнее ёрзать. Юлиус вздыхает. Кто сказал, что «раз»?