De parabel der blinden

      Ники всегда обладал качествами, которые Эндрю научился ценить только потеряв зрение.        Например, наблюдательностью и неуемной болтливостью.        Еще ему был присущ невероятный талант к сбору сплетен.       Именно благодаря этому таланту Эндрю имел доступ к новому материалу для своих текстов. Запертый в четырёх стенах квартиры, ограниченный в возможностях передвижения, Эндрю всё равно оставался в курсе происходящего вокруг. Даже не задавая вопросов.       В районе одиннадцати утра Эндрю в третий раз доливает сок в свой стакан с ромом. Его целеустремленность в поглощении алкоголя объясняется двумя вещами: во-первых, он так и не смог заснуть этой ночью, но почти закончил работу над главой. Во-вторых, где-то в двенадцать с завтраком обычно приходит Ники, а выслушивать его нотации о вреде алкоголя у него нет ни малейшего желания.        Щелчок замка переключает внимание Эндрю и он, на секунду отвлекшись, дергает рукой с пачкой сока. Палец, который он опустил в стакан, чтобы отслеживать количество налитого, оказывается полностью в приторной яблочной жиже, из-за которой Эндрю уже точно не успеет задвинуть подальше бутылку рома.        — Эндрю Джозеф, что я говорил об алкоголе в полдень? — недовольно бурчит Ники, останавливаясь у входа на кухню.        — Это в Нью-Йорке полдень, а где-то уже наливают два по цене одного.        Рукой Эндрю загораживает Ники доступ к стакану и бутылке. Он плавно смещает запястье левее, к раковине, чтобы смыть липкость сока и заняться более важными вещами.        Например, выпить содержимое стакана до того, как Ники потеряет терпение.        — Эндрю!        — Я не смог уснуть, ясно? Потом выяснилось, что мой новый сосед страдает от ночных кошмаров, и я вдохновился достаточно, чтобы поработать над главой.        Ники устало вздыхает, а потом подходит ближе и передает стакан в руку Эндрю.        — Макс и Иви ждут тебя на ярмарке в субботу. Постарайся хоть туда прийти трезвым.        Эндрю сжимает стакан и делает глоток.        — Очень сложно общаться с тобой, не видя выражение лица, ты знал? Твой осуждающий взгляд никогда не соответствовал твоему голосу мальчика-католика.        За окном проезжает машина с громко включенной музыкой, и Эндрю морщится. Он оценил все прелести гиперкомпенсации отсутствующего зрения еще год назад.        — Я не осуждаю, а прошу. Для них это важно. Ты — важен для них. Тебе может быть плевать на меня, Эрика и Аарона, но я знаю, что тебе никогда не плевать на моих детей. Так что раз в год сделай одолжение: вытащи голову из задницы и дай отвезти тебя к ним.        И, что ж, Эндрю молчит.        — Сделка?       — Мы больше не в школе, Ники.        — Я встретил в подъезде твоего соседа, — как бы невзначай кидает Ники и ждет.        Эндрю с трудом противостоит своему любопытству: его выходы из дома ограничены обследованиями и попытками Аарона вернуть ему хотя бы часть зрения, чтобы облегчить жизнь. Добровольное затворничество резко сократило социальные контакты, ведь больше Эндрю не мог отслеживать движения людей и оценивать их опасность.        — Ладно. Что взамен?        — Ты едешь на ярмарку к племянникам.        — Они взрослые. Я им там нахуй не нужён.        — Ты выпускник лучшего журфака в стране и писатель, а разговариваешь как старая бабка, — стонет Ники и, наверняка, закатывает глаза.        — А ты востребованный специалист по маркетингу и рекламе в затяжном декрете.        За пару глотков стакан становится изрядно легче, и Эндрю обдумывает, наполнить ли его еще раз.        — Вытащи голову из жопы и поддержи племянников.       Одежда Ники противно шелестит от движения, и Эндрю морщится:        — Что на тебе, блядь, надето? Плащ-палатка?        — Брюки-карго.        — Кар-чего?        — Это модно и стильно.        — Это тебе сказал продавец этого говна или дети тоже одобрили?        — Отвали, ты носишь одну и ту же черную одежду со студенческих времен.        — Ладно, один-один. Так что там с соседом?        — Ну, он горяч. Наш ровесник. Рыженький. Недавно вернулся в Нью-Йорк, бегает по утрам, носит маску. Не слишком-то и разговорчив, — Ники подходит ближе и запах его парфюма и домашней выпечки забивает ноздри Эндрю.        А затем Эндрю слышит как скользит стеклянная бутылка по столу, и Ники отходит в сторону.        — Верни, что взял.        — А что я взял?        — Мое хорошее настроение и работоспособность на этот день, — Эндрю морщится.        — Я вообще не понимаю откуда у тебя берется все это, если ты не выходишь из дома.       Эндрю бы хотелось видеть лицо Ники. Знать наверняка: он рассержен или разочарован? Как много теперь у него седины и морщин, когда он воспитывает двух почти подростков. Сменил ли он дурацкую прическу, что носил задолго до аварии Эндрю? Так же ли они с Аароном похожи как раньше? Как выглядит Кевин?        — У меня есть друзья.        — Ты не общаешься ни с кем кроме се… Я убью Кевина!        Единственная реакция, которую позволяет себе Эндрю — короткий смешок:       — Кевин то еще трепло. А я хороший слушатель.        — Единственная причина, по которой он мог так расщедриться — твой углубленный курс истории Древнего мира.        Приходится вслушиваться в дыхание Ники, в тщетной попытке понять его эмоции.        — Во сколько субботняя конференция? — Резко меняет тему Эндрю, чтобы не признавать Кевина своим единственным другом и лучшим собеседником, что был у него после Веснински.        — В три. Я приду, чтобы помочь тебе подключиться. Нужна помощь с картинкой?        После пары секунд раздумий Эндрю кивает и протягивает руку навстречу Ники:        — Бутылку верни.        — Однажды тебе придется научиться справляться с реальностью без алкоголя и избегания.        — Если я не вижу проблемы — ее не существует, — ухмыляется Эндрю и демонстративно шевелит пальцами, намекая Ники. — А теперь давай сюда мое вдохновение на ближайшие несколько часов и займись своей жизнью. 

***

      Работа над главой идет со скрипом, Эндрю заканчивает перед самым ужином. Сегодня Кевин заглядывает в гости один, сразу после своей тренировки.        — Надеюсь, ты там не дрочишь, — кричит из коридора Кевин, открывая дверь своим ключом.       — На что я буду дрочить, долбоеб? На аудиопорно и свои фантазии? — Эндрю откладывает в сторону наушники.        — Не худший вариант. Меньше времени на поиск актеров с терпимой мимикой, — бормочет Кевин, а потом раздается оглушительный грохот.        — Надеюсь, это ты пизданулся.        — Надейся. Зато обувь 47 размера можно использовать в драке как оружие массового поражения.        — Зато тебе не нужны ласты.        — Нахуй иди, Золушка.        — Это по твоей части, мистер У-меня-нет-кинка-на-разницу-в-размерах.        Дэй презрительно фыркает, шуршит пакетами и идет на кухню.        — Что новенького, Годзилла? — Эндрю садится и ногой нащупывает тапок. — Не заебался бегать за мячиком по паркету?        В глубине квартиры раздается мягкий смех и этого достаточно для того, чтобы Эндрю хотя бы на некоторое время почувствовал себя прежним собой.        — Мне за это платят. А ты не заебался строчить свои буковки?        — Мне за это платят, — хмыкает Эндрю и направляется на кухню, где уже хозяйничает Кевин. — Как дела у моего шизанутого братца-трудоголика?        — Вы вчера виделись. Мог бы сам у него спросить, говорят, это помогает людям строить коммуникацию и здоровые отношения.        Прислонившись плечом к дверному косяку, Эндрю тяжело вздыхает:       — Это вы с ним видитесь, а я слышусь. К тому же сильно похоже, что я собираюсь строить с ним здоровые отношения?        — Было бы неплохо, ведь это он возит тебя по врачам.        — Он возит меня по врачам ради самого себя, я не имею к этому никакого отношения. Терпеть не могу визиты к этим блядским равнодушным теткам, которым насрать на мой комфорт и перспективы лечения.        Звенят бутылки, шумит вода, Кевин шлепает своими ластами без тапок — попробуйте найти тапки, которые будут подходить Кевину — по полу, а потом выдвигается стул.        — За что ты так ненавидишь женщин? — устало буркает Кевин, но этого хватает, чтобы Эндрю завелся.        — Действительно, за что? За то, что все они кричат в соцсетях про безопасность и важность женщин, но ни одна из них не защитила меня, когда я был ребенком и нуждался в этом. Ни одна. Все они просто отводили глаза.        — Сколько сейчас тем, кто растил тебя? Сорок? Пятьдесят? Они из другого поколения.        — Прошу прощения, я так ошибался! То ли дело современные женщины, за которыми будущее. Вот одна из них действительно оставила след в моей жизни, когда сбила меня на своей ебучей гибридной тачке с наклейками «жизни черных важны», потому что снимала новое видео для своего сраного блога.       — Не все женщины такие, — вяло сопротивляется Кевин.       — Но я встречал только таких. Так что да, выбирая между людьми, которые меня предавали и людьми, которые для меня опасны только физически — я выбираю тех, кому достаточно дать по ебалу. А теперь займись своей жизнью, пока я не дал по ебалу тебе.       Кевин мог бы сейчас поджать губы. Нахмуриться. Презрительно посмотреть. Что там еще люди делают, когда злятся или разочарованы? Что делает сам Кевин в такие моменты? Эндрю без понятия, ведь он никогда не видел его лицо.        — Мне жаль, что в твоей жизни все было так. У меня другой опыт и я не могу себе представить, чтобы моя мать не защитила меня. Ты имеешь полное право злиться и ненавидеть конкретных людей, — внезапно говорит Кевин, тихо и примирительно, и это выбивает Эндрю из равновесия сильнее, чем что-либо еще.       — Нахуй иди со своей проработанностью и эмоциональным интеллектом. Я срать на это хотел. Ни одно твое слово в мгновение ока не сотрет мое прошлое, ты знаешь?       — Знаю. Но может быть, однажды, ты будешь чувствовать себя достаточно безопасно, чтобы принять чужие извинения.        — Не слышал, чтобы ты говорил слово «извини», — бросает Эндрю, подходя к столу и отодвигая стул.        — А я не слышал, чтобы ты говорил слово «спасибо», но мы же поняли друг друга.        В голосе Кевина слышна улыбка, так что Эндрю просто садится на стул и фыркает:       — Кстати, готовься к нотациям от Ники и гони мне сотню.        Кевин придвигает к Эндрю тарелку, пихает под руку приборы и салфетки, а потом садится рядом.        — Мог бы и потупить еще месяцок. Ему потребовалось полгода, чтобы понять, что я не просто снимаю у Аарона комнату.       — Аарон очень убедительно отрицает свою гейскость.        — Аарон очень убедительно ссыт в уши Ники, а тот и рад.        Они ужинают, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами, и Эндрю ни слова не говорит о том, что Кевин снова притащил свою полезную еду. Людей, жаждущих провести время с Эндрю, и так не очень-то и много.        И его молчание вовсе не связано с тем, что ему приятна компания Кевина.        Совершенно нет.

***

      Бессонная ночь отвратительно сказывается на Эндрю, и он ложится раньше обычного. Весьма заслуженно, между прочим. Он хорошо поработал, отправил черновик главы — ему плевать, что придется редактировать это ещё несколько раз и вписывать недостающие части — своему помощнику, заставил Кевина описывать несколько последних выставок фотографий и картин, а еще с огромным удовольствием позволил ему втянуть себя в спор о теории, что Ромул и Рем были вскормлены отнюдь не волчицей.        Это хороший день, и Эндрю надеется, что он перейдет в такую же хорошую ночь.        Он лелеет эту светлую надежду примерно первые три часа, пока его не будит крик из соседней квартиры.        — Да блядь… Сири, сколько времени? — Эндрю рефлекторно открывает глаза, но продолжает лежать.        — Час ночи.        — Великолепно. Просто потрясающе.       Он лежит в постели еще час, поглаживая Сэр по спине и вслушиваясь в голос за стенкой и звуки телевизора, и сам не замечает, когда проваливается обратно в сон. 

***

      На следующую ночь крик повторяется. 

***

      И на следующую.        Страдающий от недосыпа и дискомфорта, Эндрю рывком садится на кровати, находит ногой тапки и идет на кухню. Он открывает шкафчик, где Кевин оставляет для него виски, хватает бутылку и громко хлопает дверцей.        Extremis malis extrema remedia.       Он собирается с силами, прежде чем открыть замок на двери. Обшаривает пространство вокруг, чтобы не выпустить случайно кошку и, глубоко вдохнув, шагает за порог. Эндрю рукой прослеживает путь вдоль стены, пока не натыкается на выступ наличника.        — Среди усталых и уставших, я — тот, кто жизнью вымучен сильней… — бормочет он себе под нос, жалея, что под рукой нет диктофона. — Так, ладно, эффект доктора Фокса работает даже для слепых долбоебов в ночи.        Эндрю поднимает руку, стучит в дверь и делает шаг назад, прислушиваясь к шорохам. Человек по ту сторону подходит к двери и замирает.       — Я Ваш сосед. Наша общая стена непрозрачно намекает, что Ваша бессонница становится и моей, — достаточно громко, чтобы его голос был различим по другую сторону, говорит Эндрю и слегка приподнимает руку с бутылкой виски. — Предлагаю, наконец, познакомиться.        Мгновения тишины тянутся и тянутся, и Эндрю, лишенный зрения, совершенно не понимает что происходит в мире вокруг него.        А потом раздается щелчок замка и скрип дверных петель.        — Доброй ночи, — искореженным от крика голосом здоровается сосед и тут же делает шаг вглубь квартиры. — Заходи.        Несмело Эндрю делает небольшой шаг вперед, в глубине души уже проклиная себя за бестолковую неразумность. Он, слепой как крот, поперся в чужую квартиру. Как он будет ориентироваться в ней? А если что-то пойдет не так?        — Оу, прости. Секунду.        Он слышит чужой судорожный вздох, когда переступает порог квартиры и его белесые глаза становятся слишком очевидным фактом.        — У нас зеркальные планировки квартир. Мебели здесь почти нет, я только переехал и… Тебе было бы удобнее держаться за мое плечо или просто отсчитывать шаги?        На мгновение Эндрю отбрасывает в далекое прошлое, в студенческие годы, когда Натаниэль… Эндрю отгоняет эту мысль подальше и вслушивается в мир вокруг.        — Шаги, — наконец отвечает он.        — Тогда пять шагов по прямой, потом налево. Там гостиная. Диван через шесть шагов от двери.        То, что сосед помнит сколько шагов нужно сделать в квартире, в которую он только заехал, вызывает у Эндрю грустную усмешку:       — Военный?        — Вроде того, — неопределенно мычит из кухни его новый знакомый, пока Эндрю проделывает путь до дивана и, ощупав его, садится.        — ПТСР?        — Да. Дерьмовая идея, которая дерьмово закончилась, — голос приближается. — Я придвину столик для тебя.        На деревянную поверхность опускаются кружки, скрипят ножки.        — Я Эндрю, — он не протягивает ладонь для рукопожатия, а лишь ставит бутылку на край стола.        — Нил, — с заминкой отвечает сосед. — Нил Джостен.        — Что ж, Нил Джостен, что ты делаешь после кошмаров? — Спрашивает Эндрю, открывая принесенную бутылку и наполняя кружку виски.        — Читаю. Экзюпери, — негромко отвечает ему Нил — сипло и надтреснуто — так что Эндрю просто кивает, ободряя.        — Тогда, читай.        — И никаких задушевных разговоров? — Нил берет со стола бутылку и наливает себе сам.       — А они тебе нужны?              — Нет.       — Тогда, читай.       Робкие и шаткие шаги Нила по комнате звучат набатом в разуме Эндрю, и он делает глоток, заставляющий захлебнуться внутренний голос.       Шелестят страницы, прогибается с краю диван, а затем у Эндрю перехватывает дыхание.        — Я знаю: нам не о чем жалеть, и это величайшее из утешений. Ни о чем не стоит жалеть и ни от чего не нужно отказываться. Прошлое — тот же пейзаж,  — говорил мне отец, — здесь у тебя гора, там речка, по прихоти памяти ты расставляешь между ними города, которые любишь навещать. Если тебе чего-то недостало, ты строишь воздушный замок. Построить его легко: ничем не помешаешь нашему мечтанью, потому-то оно так летуче, податливо, ненадежно, потому-то оно всегда во власти случая. Но не сожалей, твердя, что лучше бы помнить другое. Воспоминания хороши тем, что они есть. В наличии — главное достоинство моего замка, его дверей и стен. Какой завоеватель, завладев землями, сожалел, что гора поднимается здесь, а река течет там? Для вышивки необходима ткань, для пения и танцев — правила, для человеческих трудов — выучка. Сожалеть о полученных ранах — все равно что сожалеть о том, что родился на свет или родился не в то время. Прошлое — это то, что сплело твое настоящее. С ним уже ничего не поделать. Прими его и не двигай в нем горы. Их все равно не сдвинуть с места.       С затаенной болью на дне слепых глаз, Эндрю до самого утра вслушивается в давно забытые слова книги, которую он сам когда-то читал Натаниэлю перед сном.        И прошлое впервые не ощущается другой жизнью.       Он возвращается к себе после рассвета, так же тихо и молчаливо, не прощаясь.       Нил тоже не прощается.