De parabel der blinden

             — В тот день Генри перестал бороться. Сопротивление казалось ему столь же мучительной пыткой, какой была и вся его жизнь. Среди неизбежной боли он выбирал путь, с которым мог справиться: не верить, не надеяться и не любить.       Эндрю замолчал, развернулся на крутящемся кресле к лежащему на кровати Натаниэлю и принялся ждать.       — Если ты хочешь, чтобы читатели покончили с собой сразу после прочтения книги — цель достигнута, — скучающе ответил тот, перелистывая страницы какого-то яркого журнала. — Так какая у нас была цель?       — У нас — провести время вдвоем. У меня — трахаться, а не выслушивать рецензии от главного критика, — фыркнул Эндрю и, оттолкнувшись от стола, подкатился к кровати. — Проблемы?       — Я просто хочу, чтобы твоя первая книга была успешной, — Натаниэль приподнялся на локтях и запрокинул голову вверх, глядя Эндрю в глаза. — Ты заслуживаешь самого лучшего.       — И денег, — хмыкнул Эндрю, склонившись ниже и прижавшись губами к рыжим кудрям у виска. — Что с твоей стажировкой?       — Прошел в штат. Буду менять мир.       — Я не хочу, чтобы ты становился поводом написать следующую книгу, — тяжело сглотнув, Эндрю обхватил ладонями лицо Натаниэля и заставил посмотреть на себя.       — Все будет хорошо. Я буду в порядке.       Эндрю выныривает из сна и замирает, в надежде удержать момент из памяти хотя бы ненадолго. Яркие закатные краски. Яркие кудри Натаниэля и его яркие голубые глаза.       День, когда он чувствовал, как жизнь и счастье пульсируют под его ладонями и губами в такт сердцебиению улыбающегося Натаниэля.       Вечер, когда время начало сыпаться между его пальцев убегающими песчинками, ведущими отсчет до точки невозврата.       Подушечки покалывает от фантомных прикосновений: мягкость его старой серой футболки и грубая кожа ремня, бархатистая кожа Натаниэля и жесткие складки винтажных джинс. Головокружительный запах солнца и пыли, въевшийся в Веснински намертво. Сладкий от спелых фруктов вкус его губ. Взгляд, продолжающий преследовать Эндрю во снах даже спустя годы.       Эндрю знает одно: без этих снов ему было бы сложнее вспоминать мир за границей его личной тьмы. Он гулко сглатывает, прогоняя наваждение прошлого и заставляет себя расслабиться и попытаться уснуть.

***

      Размеренные дни жизни Эндрю подошли к концу.       Он осознает это с точностью до секунд, в тот же миг, когда поздно вечером, лежа в кровати, сначала слышит как Нил просыпается от очередного кошмара, а затем…       Затем тишину и покой его бытия разрывает стук в дверь.       Эндрю сопротивляется. Он заставляет себя не двигаться, сделать вид, что дома никого нет, но проигрывает этот бой самому себе. Босой и сонный, он плетется навстречу разрушителю спокойствия.       — Привет, — вот так запросто встречает его Нил. — Не против?       Никаких глупых «ты еще не спишь?».       Даже если бы он спал, этот вопрос больше не имел бы значения. Поэтому Эндрю молчаливо разворачивается и идет на кухню, коротко бросая через плечо:       — Дверь закрой.       Шаги Нила по коридору тихие и робкие, неспешные.       — Ну и что ты там завис? — Бурчит Эндрю, доставая стаканы и джин.       — Непривычно.       — Какое счастье, что я не могу ощутить дереализацию, увидев твою квартиру.       Нил молчит, оставаясь у входа на кухню.       — Тебе чистый или с соком?       — Чистый. Я могу курить у тебя на балконе?       Эндрю замирает на мгновение, так и не коснувшись пачки сока. Может ли? Как почувствует себя сам Эндрю от запаха сигарет? Будет ли так же невыносимо?       — Кури.       — А ты? — Нил открывает дверь балкона.       И замолкает. Эндрю сжимает челюсти, злясь на самого себя:       — Что, пиздецки грязно? Или кресло не подходит под штукатурку?       — У тебя пепельница старше пирамид.       В груди у Эндрю разгорается пламя, подпитываемое болью и утратой. Эту чертову пепельницу в квартиру принес Натаниэль, которому надоело тушить сигареты в разбитом блюдце. Эндрю размыто помнит, как тот закатил свои невозможные голубые глаза и с грохотом опустил купленный на барахолке в Каире кусок керамики на дизайнерский стеклянный стол. Позже, после его отъезда, Эндрю часто сидел на балконе, читая сводку новостей, и тушил одну за одной, пачкая пёстрый глазурированный край пеплом. Эта ебучая пепельница заслуживает уважения — хотя бы как дань памяти, и у Эндрю есть объективные причины так яростно оберегать это дерьмо.       — У тебя с этим какие-то проблемы?       — Ты не производишь впечатление сентиментального человека, — хмыкает Нил и открывает окно.       Эндрю слышит зажигалку и чувствует запах дыма сигарет. Это сворачивает его внутренности в плотный узел.       — Ты больше не куришь? — Как бы невзначай спрашивает Нил, после шумной первой затяжки.       — Больше? Может я вообще никогда не курил, гений дедукции.       — У тебя есть старая пепельница.       — Гостевая, — пожимает плечами Эндрю и берет в руку пачку сока. — Для таких самоубийц как ты.       — У тебя реакция человека, который когда-то курил.       — Не очень красиво пялиться на человека, который тебя не видит, — огрызается Эндрю, свинчивая неподатливую пластиковую крышку.       — Ты против?       Эндрю презрительно фыркает и вновь сосредотачивается на стаканах и соке.       — Пялься сколько влезет. Увидишь что-то интересное — скажи.       — У тебя подбородок херово выбрит.       — А ты херовый гость, но я же не жалуюсь.       Нил хрипло смеется и этот звук отдается в уголках разума Эндрю болью нежеланных воспоминаний. Эта боль — концентрат из нервных смешков Натаниэля в первых репортажах из Ирака, в фырканьях на сонные попытки Эндрю отправить его за кофе, в его дурацком заливистом смехе, преследующем Эндрю с момента, когда однажды, выпивший, он запутался в худи и их первый раз случился гораздо позже, чем они оба хотели.       — К тебе теперь ходят только хорошие?       — Назовешь свое полное имя?       — Зачем?       — Хочу написать статью о человеке, который по ночам издевался над своим немощным слепым соседом, — с ухмылкой отвечает ему Эндрю и придвигает к себе один стакан, опуская пальцы в его глубину. — «Незрячий мужчина подвергался психологическому насилию со стороны своего соседа». Как тебе заголовок?       — Так себе. Можешь придумать что-то получше?       — «Незрячий мужчина обратился за помощью из-за психологического насилия со стороны соседа».       — «Бытовое насилие и абьюз со стороны соседа: разбивающая сердце история слепого мужчины и его борьбы за собственные права».       — Дохуя слов.       — Зато начало кликбейтное, — с улыбкой отвечает Нил, выдыхая дым. — Ты не отвлекайся, наливай.       — Некорректно говорить «слепой». Тебя обвинят в некомпетентности.       — Ай. Резонно.       В груди разливается давно позабытое тепло и Эндрю пытается не сопротивляться и не гнать это ощущение прочь. Он уже давно не ощущал азарта от словесных пикировок даже с Кевином. А Кевин был хорош. Лучше всех остальных родственников Эндрю. Кевин не притворялся праведником, не относился к нему как к неразумному ребенку, уважал его нездоровые механизмы преодоления и присматривал за Аароном, не давая тому самоубиться с помощью неконтролируемых переработок. Оставалось лишь надеяться, что у Кевина есть друзья, потому что он совершенно точно заслужил кого-то получше, чем сам Эндрю.       — Извини, что прерываю твой марафон самобичевания, но что там с напитками?       Приходится стиснуть зубы и оттолкнуть как можно дальше назойливую мысль о том, что кроме Натаниэля никто не умел читать его так же хорошо. Он теряет хватку? Сдает позиции? Выбывает из строя? Как же случилось так, что какой-то мальчишка-сосед безукоризненно определяет все сокрытое за непроницаемой маской, что годами заменяет ему лицо? Может, он теперь не так хорош в…       Эндрю откидывает упавшие на лоб отросшие пряди волос и мысли, мешающие ориентироваться в пространстве, и возвращается к смешиванию жидкости в стакане.       Сок холодный и отрезвляюще касается кончиков его пальцев.       — Так почему ты не куришь? — Нил, возвращает диалог в прежнее русло, а Эндрю прислушивается к раздражающему скрежечащему звуку соприкосновения керамики и стекла.       — Нихуя не видно. Спалил волосы, пытаясь прикурить.       Нил хмыкает и замолкает, вынуждая Эндрю вслушиваться и вспоминать звучание хриплого — наверняка сорванного после кошмаров — голоса. Его интонации и яркие всплески в моменты, когда эмоции выходят из берегов самоконтроля.       — Хочешь? — Бросает Нил между затяжками, поджигая вторую сигарету.       Дым просачивается с балкона на кухню вместе с прохладным воздухом и запахом дешевого стирального порошка с одежды Нила. Эндрю нужно время, чтобы принять решение: он прижимается к кухонным шкафам спиной и поясницей, складывает руки на груди и прикусывает щеку изнутри.       Он не курит уже несколько лет. В квартире пахнет ароматизаторами Ники. Пальцы больше не источают запах застаревшего въевшегося в кожу табака. Детям бы не понравилось.       Натаниэлю, ненавидевшему его провонявшую сигаретами одежду, — тоже.       — Нет. Нет, не хочу.       Нил делает шумную затяжку и тушит сигарету в пепельнице:       — Как скажешь. Чем займемся сегодня?       — Тем же, чем и всегда, — Эндрю на слух наполняет стакан Нила джином и протягивает его в направлении голоса.       — Попробуем захватить мир? — Нил берет стакан из его руки, едва соприкасаясь пальцами.       Эндрю ощущает тепло кожи и ее бугристость. Она как наметы песчаных барханов со старых фотокарточек Веснински. Он молчит, взвешивая слова так тщательно, словно это миллиграммы в тротиловом эквиваленте.       — Что с тобой случилось?       — Крах иллюзий. Скоропостижное взросление. Трагизм бытия. Зови это как хочешь.       Вместо ответа Эндрю нащупывает свой стакан с чем-то, в чем джина больше, чем сока, и делает глоток. Он не хочет называть несчастным случаем то, что не являлось им по определению.       — Маленький поезд, — с горькой усмешкой говорит он, прикрывая глаза.       — А?       — Он тебя не подождал ?       Нил стонет, приглушая ладонями звук болезненного осознания.       — Нет, не подождал, — гулко сглатывает Нил и его одежда едва слышно мнется от движения, словно он прижался к стене. — А тебя?       Эндрю покачивает в руках стакан и делает еще один глоток.       — Видишь ли, я в затруднительном положении. Я бы не смог разглядеть его, даже будь он перед моим носом.       Нил смеется. Безрадостно, но смеется.       — Ты ужасен. Теперь понятно, почему тебя не выпускают из этой квартиры.       Эндрю фыркает в стакан и вяло сопротивляется:       — Вообще-то это мое собственное решение. Я сознательный гражданин. Практически Сорвиголова, между прочим. Что читаешь сегодня?       — «На западном фронте без перемен».       — Депрессивно.       — Зато честно.       Они размещаются на балконе друг напротив друга и Эндрю закутывается в старый плед. Все это как сцена из забытого фильма: балкон, запах табака, плед и человек, читающий ему вслух.       — Фронт – это клетка, где приходится нервно ждать, что будет. Над нашими позициями решеткой перекрещиваются траектории снарядов, и мы живем в напряжении неизвестности. Над нами витает случай. Когда подлетает снаряд, я могу только пригнуться, и всё; куда он саданет, я в точности знать не могу, как не могу и повлиять на это. Случайно я остаюсь в живых и так же случайно могу погибнуть. В надежном блиндаже меня может раздавить в лепешку, а в чистом поле я могу уцелеть под десятичасовым ураганным огнем. Любой солдат остается в живых лишь благодаря тысячам случайностей. И любой солдат верит случаю и доверяет ему.       С первыми рассветными лучами Эндрю засыпает, позволяя голосу Нила вести его далеко-далеко. Туда, где его миру еще не пришел конец и потрепанная пепельница значит не больше, чем просто шутка.

***

      Эндрю просыпается от звука приглушенной стенами ругани в коридоре. Еще мгновение он тратит, отгоняя сонливость и пытаясь понять, где он вообще находится.       — А теперь я застаю тебя в квартире моего слепого брата, Нил. Что за хуйня?       — Мы соседи. Я, знаешь ли, понятия не имел, что ты живешь в этом же доме.       — Правда? Надеюсь, тебе ничего не помешало разглядеть, что мы с ним близнецы?       Эндрю замирает, сверяя воспоминания: он уснул на балконе, пока Нил читал. Должно быть, утром пришел Аарон и оказался совершенно не в восторге от незнакомого человека в квартире. Чертов гиперопекающий параноик.       — Я не обязан перед тобой отчитываться, когда мы не в больнице.       — А он в курсе? Или ты готовишь сюрприз?       — Аарон, хватит.       — Он имеет право знать, Нил. Ты пользуешься его слепотой в своих интересах. Думаешь, если он не будет знать как ты выглядишь, правда никогда не всплывет?       — Я скажу ему. И все не так, как ты думаешь.       — Я думаю, что ты трус, выбравший пудрить мозги Эндрю. А если ты думаешь, что у него нет других вариантов, то ты ошибаешься.       — Аарон, хватит. Я не хотел говорить раньше, чем придут результаты исследований.       Раздается звук удара о стену и Эндрю пытается спешно выбраться из плена пледа, в который закутался во сне.       — Послушай меня, Джостен…       — Нет, это ты послушай меня. Если есть шансы, что все это дерьмо на моем лице и теле можно исправить — я воспользуюсь этим шансом. И не тебе обвинять меня за молчание. Ты что-то не торопишься сказать брату о кольце на твоем пальце.       Оставив тщетные попытки выпутаться, Эндрю просто обмякает, ненавидя себя и мир вокруг. Всю эту ебаную судьбу, вместе со сраной Фортуной и ее прихвостнями. У него был такой крошечный шанс потерять зрение в той аварии — и он все равно вытянул короткую спичку.       Такой же крошечный, как вероятность того, что Натаниэль однажды вернется и выберет быть с ним. Прошло столько лет... Формально — если они не расставались, то время в разлуке все еще идет в зачет годам, что они были вместе?       Эндрю слепо надеется, что да.       Годы идут, а он как муха, застывшая в янтаре — остается на отправной точке, дожидаясь новостей о Веснински. Может быть пора идти дальше?       — Это наше с ним дело, и тебя оно не касается.       — Ладно. Я ухожу. Разбуди Эндрю и заставь перелечь в спальню, — устало вздыхает Нил и в коридоре звенят ключи.       — А не дохуя ли ты заботливый? — шипит Аарон. — У вас что-то было?       — Было. Подробности спроси у него сам, если осмелишься.       Хлопает входная дверь, и Эндрю спешно притворяется спящим. Что бы ни значил этот разговор — он обдумает все после ухода Аарона на работу.       — Эй, соня. Пошли в кровать. Твоя спина не скажет тебе спасибо за эту подростковую выходку, — Аарон начинает говорить еще из кухни, давая время прийти в себя и подготовиться. — Я принес завтрак, оставлю на столе.       Эндрю лениво потягивается и предпринимает еще одну попытку выбраться из мягкого кресла и пледа.       — Я застрял, — сдается он и дожидается, когда близнец распутает плед и протянет руку.       Эндрю нащупывает его ладонь, отмечая выпуклость кольца на левой руке.       Нил не врал, а вот Аарон…       — Пусть Ники сегодня не будит меня. Я устал, — нарочито сонно просит Эндрю, зевая и выбираясь из кресла.       Плед он оставляет на своих плечах. Запах утреннего солнца и сигарет напоминает ему о том, кто…       — Пошли. У тебя выходной, я понял.       Добравшись до спальни, Эндрю дожидается щелчка замка в двери и притягивает плед к лицу, шумно вбирая в легкие аромат прошлого.       Если он что и выучил в этой жизни, так это главную прописную истину: все люди лгут.       А те, кто клянется в своей абсолютной честности — лгут самим себе.