дневник.отчим.

мама привела домой диму в пятницу. уже в понедельник я хотел вылизать его руки. каждую секунду я воображаю его пальцы у себя во рту. как я их обсасываю. а он смотрит на меня и хвалит. хороший мальчик, хороший. хочу чтобы он погладил и растормошил мои волосы. не как отчим. как... не знаю. как будто я его собака. и он меня признал. но он не признает. он забывает мое имя. зовет меня «эй». как же везет маме. она может трогать Диму просто так. куда захочет. где захочет. я вижу, как она кладет ему руку на шею, когда проходит мимо. и он не дергается. он позволяет. а я на его месте закричал бы. или умер. но он просто улыбается. пустой улыбкой в стену. как вообще Дима посмотрел на мать? она старше. у нее морщины у глаз, когда смеется. а он... он как из другого измерения. как он позволил ей себя найти? как она его откопала? может, он упал с неба и она просто первая подобрала. меня выдернули из этих записей. крик матери с кухни пробил дверь. — эй, сереж, иди ужинать! мы тебя ждем. мы тебя ждем. это ложь. меня ждет мама и еда. а Дима ждет, когда можно будет вернуться к своему телефону. он уже сидит за столом, я знаю. склонился над экраном, одним пальцем листает ленту. его нога под столом покачивается. ровный ритм. как тиканье часов, по которым я сверяю свое безумие. я иду. буду смотреть на его руки. на сухожилия, которые двигаются, когда он режет хлеб. буду представлять, как кладу их себе на язык. он этого не узнает никогда. это мой единственный способ прикоснуться. а он скажет «приятного аппетита» в сторону тарелки и забудет, что я здесь. я вышел на кухню. они уже сидели. рядом. ее плечо касалось его плеча. просто так. бытовое прикосновение, от которого мне стало плохо. Дима рассказывал про сломанный лифт в подъезде. мама кивала. я сел. моё присутствие не создало даже ряби в воздухе. они говорили о погоде, о счетах, о работе. я молчал и смотрел на его рот. как двигаются губы. как язык касается зубов на звуке «л». он ел быстро, аккуратно. на тарелке не оставалось следов. это было обидно. как будто он не оставляет мне ничего. когда они доели, мама встала, потянулась. — Сережа, помоешь, ладно? мы с Димой сериал смотрим. он уже встал, отодвинул стул. даже не глянул в мою сторону. ушел, оставив после себя теплое место за столом и свою тарелку. и вилку. кухня опустела. я включил воду. шум. потом выключил. тишина. сначала я вымыл мамину посуду. отставил в сторону. потом взял его тарелку. на дне — полупрозрачный жирный след от соуса. и его вилку. между зубцами застряла крошечная, невидимая почти, травинка петрушки. я поднес тарелку к лицу. вдохнул. запах еды, металла и… его. тот самый, с улицы и металла. я провел языком по гладкому фарфору, где была его еда. это был не его вкус. это был вкус еды, которую он ел. но это было что-то. кисло-сладкое, жирное. я облизал тарелку полностью, до скрипа. потом взял вилку. металл был холодным и острым. я провел языком между зубцов, пытаясь достать ту петрушку. она отдавала железом. я боялся порезаться. но это было бы хорошо. если бы мой язык истекал кровью, которую он мог бы оставить на этом металле. я все вылизал. чисто. блестело. потом я вымыл посуду с мылом. смыл всё. следы своего языка, следы его ужина. теперь она чистая. абсолютно. как будто ничего и не было. Но у меня во рту остался этот вкус. я его проглотил. теперь он внутри. его тарелка — чистая. а я — нет. а у меня во рту горит. и в желудке — комок этой близости. из гостиной доносится смех. мамин громкий. его — короткий выдох, будто щелчок. я вытираю руки. они дрожат. вкус соуса, металла и его еще на корне языка. вот и всё. наш первый контакт. он его даже не заметил.