Кровь на смирительной рубашке

Холодный металл шкафчика щёлкнул под моим ключом. Шесть утра, раздевалка для персонала пахла старым деревом, дезинфекцией и усталостью. Я вешал свой потертый рюкзак — внутри лежали не только блокноты и ручки, но и пара старых комиксов на случай, если классические методы с подростками не сработают. Мне всего двадцать, и диплом был у меня в руках всего полгода, но я уже знал главное: чтобы добраться до травмированного ребёнка, иногда нужно спуститься с пьедестала «доктора» и просто… увидеть его. Как я когда-то видел своих друзей в Хоукинсе. Мой нынешний пациент, мальчик с селективным мутизмом после пожара, понемногу начал рисовать. Маленькие, робкие каракули. Это была победа. Я выдохнул, настраиваясь на новую смену, и тут из-за ряда шкафчиков донеслись голоса. Резкие, раздражённые. Я узнал их — это были доктора Хейс, Ренделл и Вандер. Опытные, лет на пятнадцать старше меня. — …абсолютно неконтактный, — шипел баритон Хейса. — Полтора года, Карл! Полтора! И ноль прогресса. Только инциденты. — Я его в глаза два месяца назад видел, — отозвался Ренделл, и по звуку открывающейся банки с кофе я понял, что он нервничает. — Взгляд пустой. Как у рыбы на льду. Но при этом едкий, чёрт возьми. Всякую колкость ляпнет, глазами насквозь прожигает. Не пациент, а гвоздь в ботинке. Я замер, притворяясь, что копошусь в шкафчике. Сердце неприятно ёкнуло. Они говорили о ком-то сложном. Очень сложном. — Лечение? Какое, нафиг, лечение? — встряла Вандер, её голос был пронзительным, как хирургический скальпель. — Он все назначенные препараты либо выплёвывает, либо травится ими назло! Резался всем, что найдёт. Воспитатели его боятся, санитары по двое ходят. Он не хочет помощи. Он хочет… гнить. И всех вокруг в это втянуть. — Тозиер, — с отвращением выдохнул Хейс. — Ричард Тозиер. У него скоро новый лечащий. Опять. — Кому в этот раз головную боль подбросили? — спросил Ренделл. — Новенькому, — прозвучало в ответ, и в голосе Вандер почудилось что-то вроде злорадной жалости. — Байерсу. Молодой, горячий, с идеями. Пусть попробует свои «особые подходы» на этом… монстре. Слово «монстр» повисло в воздухе, тяжёлое и несправедливое. У меня похолодели пальцы. Тозиер. Фамилия мелькнула в моей памяти в списке распределения. Его дело лежало у меня на столе, толстенная папка. Я пролистал её вчера: смерть родителей, детдом, инцидент с подсвечником, попытка суицида… Я знал, что будет тяжело. Но услышать такое от коллег… — Он не монстр, — тихо, больше для себя, пробормотал я, и, кажется, они не услышали. — Ну, Байерсу придётся несладко, — продолжил Хейс. — Тот даже разговаривать нормально не хочет. Только сарказм да колкости. Как стена. И за этой стеной — абсолютный ноль. Пустота. Агрессия. Лечить нечего, Карл. Там не душа, а выжженное поле. Их голоса стали удаляться, сливаясь с гулом вентиляции. Я остался стоять у открытого шкафчика, глядя в темноту внутри, но видя не её, а то «выжженное поле». Я представлял себе глаза, которые сравнивали с пустотой рыбы на льду. Едкий сарказм как последнюю линию обороны. Страх сковал грудь холодной рукой. Я был всего лишь на полгода в профессии. Да, у меня получалось с другими. Но этот… «монстр». «Стена». «Выжженное поле». Слова коллег звучали как приговор и предупреждение. Я глубоко вдохнул, закрыл шкафчик. Звук щелчка прозвучал громко в тишине. Нет. Я не могу идти к нему с таким настроем. Если я уже сейчас вижу в нём монстра за стеной, то никогда не пробьюсь. «Хорошо, — подумал я, выпрямляя плечи и направляясь к двери. — Пусть стена. Пусть выжженное поле. Но даже на выжженной земле иногда можно найти один уцелевший росток. Нужно только очень захотеть его увидеть». Но по спине всё равно пробежал холодок. Сегодня мне предстояло встретиться с Ричардом Тозиером. И я боялся. Честно, до дрожи боялся. Мысль о первой встрече с Ричардом Тозиером сводила меня с ума. Я представлял себе всё: хладнокровную вежливость, ледяную стену, даже откровенную агрессию. Я был готов ко всему. Но реальность оказалась... грязнее. Я взял поднос с его утренними таблетками и, собрав всю свою молодую решимость, направился в его палату. Руки слегка дрожали. Из-за двери доносились приглушённые звуки беспорядка — шлёпанье тапок, резкое движение мебели. Воспитатель, стоявший у входа, лишь нервно мотнул головой: «Не в духе. Уже разнес пол-палаты». Я вошёл. Картина была красноречивой: тумбочка соседа опрокинута, простыни сдёрнуты на пол, а сам Ричи Тозиер стоял у окна, спиной ко мне. Его плечи были напряжены, как тетива, вся поза излучала такое концентрированное, кипящее раздражение, что воздух казался гуще. Я сделал шаг вперёд. — Ричи, доброе утро. Вот твои... Он обернулся. Это был не взгляд «рыбы на льду», как говорили коллеги. Это был взгляд загнанного зверя, настолько переполненного собственной болью и яростью, что в них уже не осталось места ни для кого чужого. Он даже не услышал, что я говорю. — Отвали от меня, горшок ёбаный! — рявкнул он хрипло, и его рука, резким, отмашистым движением, ударила по подносу. Пластиковые стаканчики взмыли в воздух, рассыпая по полу разноцветные таблетки. Вода обдала мне халат. В следующее мгновение в палату ворвались санитары. Начался балаган: крики, попытки его удержать, мои бесполезные попытки успокоить ситуацию. В его глазах в тот момент не было даже ненависти ко мне лично. Была только вселенская, тотальная потребность сокрушить всё вокруг. После этого я добился его перевода в отдельную палату. Не для наказания. Для стратегии. Если он — крепость, то штурмовать её в лоб, как я попытался, самоубийственно. Нужно было изучить ландшафт, найти слабые места в стенах. Следующую неделю я почти не подходил к нему близко. Я наблюдал. Смотрел, как он на прогулке, не участвуя в общих играх, методично пинал один и тот же камень по периметру двора, пока тот не раскалывался. Заметил, как он иногда замирал и смотрел на ворон на проводах — не злобно, а с каким-то отстранённым, почти аналитическим интересом. Я видел, как он, думая, что его не видят, пальцем водил по запотевшему стеклу, рисуя неясные символы. Он был не пустым. Он был до краёв заполненным — болью, яростью, невероятно острой наблюдательностью. И ещё... в нём была странная, изломанная эстетика. В том, как он отбрасывал волосы со лба, в том, как слушал, наклонив голову набок, будто ловил не только слова, но и звук тишины между ними. Он напомнил мне кого-то. Не снаружи, а изнутри. Напряжённую струну, готовую лопнуть, но издающую свой уникальный звук. И вот, выбрав момент, когда он в относительно спокойном, почти задумчивом состоянии сидел на своей кровати и смотрел в окно, я решился снова. Без подноса. Без формальностей. Я просто вошёл, сел на стул у двери, на почтительном расстоянии, и не стал ничего спрашивать. Просто сидел. Он медленно перевёл на меня взгляд. Ожидал атаки, доктора, попыток «лечения». Но я молчал. — Что, — наконец произнёс он, и голос его был не хриплым от крика, а низким, немного скрипучим. — Опять принёс витаминки для ума? Или решил снова устроить цирк с санитарами? В его тоне не было прежней дикой злобы. Была усталая насмешка, но... с искоркой любопытства. Он заметил, что я вёл себя иначе. — Нет, — просто ответил я. — Цирк — это скучно. Я лучше понаблюдаю, как ты рисуешь на стекле. В прошлый раз было похоже на карту звёздного неба. Или схему побега? Он замер. Его брови чуть приподнялись. Это был не сарказм, которым он разил других врачей. Это было... попадание. Я видел его рисунки. И я не осудил их, не назвал «симптомом». Я их увидел. На его лице медленно, как бы нехотя, проползла усмешка. Не злая. Играющая. — Ох, блин, — протянул он, качая головой. — Нашёл себе нового питомца для изучения, доктор... Байерс, да? Решил, что я, как те вороны за окном? Сижу, клюю свои таблетки и каркаю? — Вороны умные, — парировал я, чувствуя, как в груди теплеет. Это был диалог. Пусть колкий, но диалог. — И карты они не рисуют. А побег... — Я сделал паузу, глядя прямо на него. — Тот, что на стекле, никуда не ведёт. Это тупик. Он рассмеялся. Коротко, сухо, но это был смех. — Прямо в десятку, Шерлок. А ты сам-то не пробовал сбежать? Из этого... — он обвёл рукой свою камеру, — из всего этого? Кажется, ты тут явно младше всех этих заслуженных мудаков в белых халатах. Он играл со мной. Подлавливал, проверял на прочность, но без желания раздавить. С интересом. Как кот с новой, неопасной, но странной игрушкой. В его глазах мелькнул не сарказм, а что-то вроде вызова: «Ну, давай, удиви меня. Докажи, что ты не такой, как они». И я понял: крепость не штурмуют. К ней находят тайный ход. И этот ход начинался не с попыток его «вылечить», а с готовности принять правила его игры. Пусть даже первые правила — это колкости и проверки. «Неплохо для начала, Уилл», — подумал я, отвечая ему своей, уже более уверенной, полуулыбкой. Впереди была стена. Но в этой стене появилась первая, едва заметная трещина. И сквозь неё пробивался свет. Не солнечный. Скорее, свет от далёкой, одинокой, но очень яркой звезды. Тишина в его палате после той первой, колкой беседы была уже не враждебной. Она была выжидающей. Как будто воздух застыл, ожидая, кто сделает следующий ход. Я сделал. В следующий раз я пришёл не с пустыми руками. В кармане халата лежал небольшой, чуть потрёпанный скетчбук и пачка простых карандашей. Я сел на свой стул у двери, не спрашивая разрешения, достал блокнот и начал что-то неспешно рисовать на чистой странице. Не смотрел на него. Просто показывал: мне здесь тоже есть чем заняться. Из угла комнаты донёсся его голос, уже без первоначальной хрипоты, но всё такой же настороженно-игривый: — О, великий художник за работой. Портретируешь местных душевнобольных для будущей выставки? «Галерея Патологий»? Я не отрывался от рисунка. — Скорее, архитектурные наброски. Эти коридоры… в них есть что-то готическое. Давящее. Интересно с точки зрения композиции. Наступила пауза. Потом скрип пружин — он сел на кровать. — Ты… рисуешь? Серьёзно? В его голосе прозвучало неожиданное любопытство, заглушившее на мгновение сарказм. — Да, — ответил я, наконец поднимая на него взгляд. — Всю жизнь. Это помогает… структурировать хаос. Превращать его в линии, тени. Делать непонятное — видимым. Он смотрел на меня пристально, оценивающе. Потом его взгляд скользнул по стенам его собственной, унылой палаты. — У меня хобби… было, — сказал он негромко, и это было похоже на признание. — Не рисование. Музыка.. ну, точнее если это можно назвать музыкой.. — Инструмент? — спросил я, откладывая карандаш. — Голос, — он фыркнул, но без злобы. — Ну, и кривляния всякие. Я… я перед зеркалом мог часами стоять. Разные голоса, разные персонажи. Пародировал учителей, одноклассников… — Он замолчал, и по его лицу промчалась тень. Видимо, вспомнил, кого пародировал последним. — Это было… как создать другого человека. Более смешного. Более сильного. Более… нормального. И на время им стать. В его словах было столько тоски по этому простому, творческому побегу, что у меня сжалось сердце. Это же был его способ справляться. Как мои рисунки. — Импровизация, — сказал я. — Это же чистая импровизация. Как джаз. Ты берёшь реальность и… играешь с ней, перекраиваешь на ходу. Он поднял на меня глаза, и в них впервые вспыхнул настоящий, живой интерес, без примеси защиты. — Ты слушаешь джаз? — Слушаю, — кивнул я. — Старые пластинки. Мама… у меня были старые записи. Есть одна — Майлз Дэвис, «Kind of Blue». Это… как разговор без слов. Где важны не только ноты, но и тишина между ними. — Тишина между ними… — он повторил за мной задумчиво, словно пробуя эту фразу на вкус. Потом неожиданно спросил: — А ты можешь нарисовать то, чего нет? Вопрос был странным, из глубин. Но я понял его с полуслова. — Чаще всего я именно это и рисую, — признался я честно. — То, что вижу… внутри. Страхи. Мечты. Монстров из теней. Переношу их на бумагу — и они становятся менее страшными. Их можно рассмотреть. Понять. Он долго молчал, глядя в пол. Мы говорили уже полчаса. О хобби. О творчестве как спасении. О тишине и джазе. Это был не сеанс терапии. Это был разговор двух людей, нашедших, к удивлению обоих, общий язык на выжженной земле. — Знаешь, — он сказал наконец, глядя куда-то мимо меня, — я однажды попробовал изобразить звук… того самого удара. Подсвечником. Не картинку. А именно звук. Вязкий, глухой. Не получилось. Не бывает красок для такого звука. — Бывают линии, — тихо сказал я. — Рваные, прерывистые. И цвет… грязно-бордовый, переходящий в чёрный. Он резко посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде шока, а затем — глубочайшего, немого понимания. Он кивнул, всего один раз, резко. Я увидел то, что другие не хотели видеть. Не осудил. Попытался перевести. Наступила ещё одна пауза, но теперь она была союзной. Я медленно, давая ему время отреагировать, достал из другого кармана маленький бумажный стаканчик с его сегодняшней дозой — всего две таблетки — и поставил его на тумбочку между нами, а стакан с водой оставил у себя в руках. — Я знаю, они делают всё ватным, — сказал я без притворства. — И знаю, что иногда вата лучше, чем лезвия под кожей. Это не навсегда. Это… чтобы дать передышку тебе и мне — чтобы я мог приходить и говорить с тобой о джазе, а не тушить пожары. Он смотрел то на таблетки, то на меня. Борьба читалась в каждом мускуле его лица: ненависть к этому символу контроля, к химическому туману… и слабая, едва робкая надежда на ту «передышку» и разговоры о джазе. Медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, он протянул руку. Но взял не таблетки. Он взял стакан с водой из моих рук. Его пальцы, холодные и тонкие, на мгновение коснулись моих. Контакт был мимолётным, меньше секунды, но в нём было столько: доверие к жесту, принятие помощи, шаг через пропасть. Затем другой рукой он взял таблетки, бросил их в рот и запил водой из того самого стакана. Глоток был решительным, почти яростным. Он сглотнул, поставил пустой стакан обратно на тумбочку и откинулся на подушки, закрыв глаза, как бы говоря: «Всё, концерт окончен». Но на его губах, прежде чем он полностью отвернулся к стене, дрогнул самый настоящий, крошечный, едва уловимый намёк на улыбку. Не саркастичную. Не злую. Смущённую. Почти что мальчишескую. — Ладно, Байерс, — пробормотал он в стену. — Ты выиграл этот раунд. Теперь катись отсюда. Мне надо… обдумать твою ересь про линии и звук. Я встал, подобрал свой скетчбук. Сердце билось часто, но от чего-то светлого и тёплого. — До завтра, Ричи. — Да, да, до завтра, — он отмахнулся, но в его голосе не было прежнего раздражения. Была усталость, но и… ожидание. Выходя из палаты, я почувствовал, как по моей спине пробежала та самая искра. Небольшая, хрупкая, но настоящая. Мы нашли мост. И первый, самый страшный шаг по нему был сделан. Не мной. Им.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ОТ ЛИЦА РИЧИ !!!!

Что за хуйня сейчас произошла? Я лежу на спине, уставившись в потолок с его вечными трещинами, и чувствую, как таблетки начинают свою грязную работу. Не та ватная, оглушающая всё волна, как раньше, а какая-то… более мягкая. Как будто острые углы внутри начинают потихоньку плавиться, скругляться. И от этого у меня на лице — дурацкая, неподконтрольная улыбка. Я пытаюсь её стереть, но мышцы не слушаются. Чёрт. Он.. Уилл Байерс, блять… Кто этот парень? Не врач. Врачи не рисуют готические коридоры и не говорят про тишину между нотами в джазе. Врачи не смотрят на тебя так, будто видят не диагноз в папке, а того самого парня, который перед зеркалом строил рожи и пародировал всех подряд. Он увидел это. Сквозь всю грязь, всю кровь, весь этот пиздец. И не сморщился. Не полез с советами. Сказал: «Бывают линии для такого звука». Что это вообще за хуйня? Линии для звука удара подсвечником? Это же… это же бред сивой кобылы. Но когда он это сказал, у меня внутри что-то ёкнуло. Как будто он взял и вытащил наружу ту самую, сокровенную, невыразимую хрень, которую я даже себе боялся сформулировать. А ещё эти пальцы. Когда я брал стакан. Он тёплый был. И его пальцы… не отдернулись. Не испугались прикосновения психа, убийцы. Они просто были там. И эта микроскопическая искра, что проскочила в точке касания… она до сих пор где-то под кожей щекочет. Я бы назвал это бредом таблеток, но нет. Это было до них. Я чувствую, как улыбка расползается ещё шире. Идиот. Я выгляжу как полный идиот, валяющийся здесь и ухмыляющийся в пустоту. И тут мой взгляд цепляется за неё. За маленькую, красную лампочку в углу под потолком. Она горит. Не мигает. Горит ровным, алым светом. «Наблюдение. Лечащий врач». Значит, он там. Смотрит. Видит мою дурацкую улыбку, моё замешательство. Видит, как я перевариваю наш разговор.. Вот урод… Вместо того чтобы отвернуться или скрыть лицо, я, будто на автомате, поднимаю руку и машу прямо в эту чёртову камеру. Медленно, с той же дурацкой, неподконтрольной улыбкой. «Привет, придурок. Я знаю, что ты там. И знаю, что ты это видишь». И тут волна тепла, смешанного с диким смущением, накрывает меня с головой. Что я, блять, делаю? Машу камере? Как какой-то щенок? Ёб твою мать, Тозиер, ты окончательно спятил. Я резко хватаю подушку и накрываю ею лицо, погружаясь в темноту и духоту. Тьма. Тишина. Но даже сквозь подушку я чувствую, как смех — тихий, настоящий — рвётся из меня наружу. И улыбка никуда не девается. «До завтра, Ричи», — вспоминаются его последние слова. И под действием таблеток, этого странного, нового тепла внутри и неподъёмной усталости, я начинаю проваливаться в сон. Впервые — не в чёрную, бездонную яму, а во что-то… мягкое. И последняя мысль перед отключкой: «Чёрт. А что, если завтра он опять придёт поговорить о джазе?» И это… не звучит ужасно. Тьма. Густая, лекарственная. А потом — резкий рывок, как будто меня выдернули из глубины на леске с крючком. Я сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял пронзительный, чистый звон. И оно накатило. Не постепенно. Сразу. Цунами из картинок, звуков, чувств, которые эти чёртовы таблетки держали под замком, а теперь выпустили наружу всем скопом. Эдди. Его лицо. Не то, смеющееся, а то — сморщенное от брезгливости и страха. «Ты что, совсем спятил, Тозиер? Это же... ненормально. Ты ненормальный. И не подходи ко мне больше, ладно? Странный». Слово «странный» впилось в мозг, как раскалённая игла. И за ним — чувство. Вселенского, ледяного одиночества. Как будто дно мира провалилось. Он увидел меня настоящего. И отверг. С отвращением. И тут же, на этот образ, наложился другой. Уилл. Его спокойные глаза. Его слова о линиях и звуке. Его тёплые пальцы на стакане. И эта... эта ебучая надежда, что прокралась внутрь, как паразит. Этот дурацкий разговор о джазе. Моя собственная идиотская улыбка. Мозг, отравленный яростью и старыми ранами, сжёг мост между этими двумя картинками в пепел. Логика кошмара была железной: Уилл такой же. Он просто лучше маскируется. Он врач, он обязан быть вежливым. Он видел моё дело. Он знает, кто я. Убийца. Психически больной ублюдок, так еще и пидор. Он наверняка знает и про Эдди. Он смотрит на меня и видит то же самое, что видел Эдди: ненормального, странного, опасного гея. Он просто играет в свою игру, чтобы поставить галочку. А завтра, или послезавтра, он придёт, и в его глазах будет та же самая брезгливость. Та же самая ложь. И этот мост, эта искра — всё это было фальшью. Как всегда. Ярость вскипела в груди, белая, слепая, неостановимая. Она вырвалась наружу с рёвом, который сорвался с моих губ — хриплым, звериным звуком. Я сорвался с кровати. Стена. Холодная, бетонная, тупая стена была передо мной. И она олицетворяла всё: тупое лицо Джерома, брезгливую гримасу Эдди, лживое спокойствие Уилла, этот весь, блядь, мир, который строит из себя одно, а под маской — одно и то же дерьмо. Я ударил по ней кулаком. Раз. Со всей дури. Боль пронзила костяшки, острая и чистая. Хорошо. Ещё лучше, чем лезвие. Глуше, честнее. Я бил снова и снова. Не пытался кричать, просто издавал какие-то хриплые выдохи с каждым ударом. Тупая, чудовищная дробь по бетону наполнила комнату. Каждый удар был попыткой выбить из памяти улыбку Уилла, стереть его голос, разбить эту хлипкую, дурацкую надежду, которая оказалась такой же ядовитой, как всё остальное. Костяшки трескались, кожа рвалась. Я видел брызги крови на серой поверхности, чувствовал её тёплую липкость на руках. Алые, живые пятна на мёртвом бетоне. Это было правильно. Это было единственное, что было по-настоящему моим — эта боль, этот гнев, это разрушение. Не его ебучий джаз. Не его линии. А это. Глухой стук мяса о камень. Ритм ненависти к самому себе. Я бил, пока руки не онемели, перестав чувствовать боль, оставив только пульсирующую, тупую тяжесть. Я бил, задыхаясь, по стене, по тумбочке, по краю кровати. Комната наполнилась звуками моего безумия. И где-то на краю сознания я знал: он это видит. Камера. Красная лампочка. Он сейчас смотрит на этот цирк уродов. И видит того, кто я есть на самом деле. Не того, кто улыбается и машет. А этого. Чудовище. И пусть. Пусть видит. Пусть знает правду.

ОТ ЛИЦА УИЛЛА

Сон был чутким, как всегда. Я научился спать, будто одной частью мозга оставаясь настороже — наследие ночей в Хоукинсе, когда в темноте скрывалось нечто большее, чем кошмары. Резкий, приглушённый, но отчётливый звук донёсся не через уши, а через какую-то внутреннюю тревогу. Тух. Тух. Тух. Неровно, яростно. Я сел на кровати в своей маленькой комнате при стационаре, сердце тут же участившись. Это не обычный ночной шум. Это звук... разрушения. Насилия над чем-то твёрдым. Я тут же бросился к монитору на столе, который транслировал изображение с палаты Ричи. Картина заставила кровь стынуть в жилах. Он был в центре комнаты, призрачный в свете ночника, и методично, с нечеловеческой силой бил кулаками в стену. Каждый удар отзывался глухим стуком. Его плечи были напряжены до предела, всё тело изгибалось в неестественном, зверином усилии. На сером бетоне уже были тёмные, влажные брызги. Его руки... я разглядел даже на чёрно-белом изображении тёмные потёки на костяшках. — Нет... — прошептал я. — Не сейчас. Не после такого дня. Но это было. И это был не просто приступ ярости. Это было саморазрушение в чистом виде. Это был крик той самой боли, о которой мы сегодня говорили, вырвавшийся наружу самым ужасным способом. Я увидел, как он на мгновение замер, задыхаясь, и его взгляд, полный абсолютной, бездонной ненависти — к миру, к себе, ко мне — метнулся прямо в объектив камеры. Он знал, что я смотрю. И в этом взгляде было послание: «Вот он я. Настоящий. Доволен?» Я не думал. Я действовал. Набросил халат на пижаму, выскочил из комнаты и помчался по тёмным, спящим коридорам. Санитаров будить было некогда. Каждая секунда означала новый удар, новую сломанную кость в его руке. Я подбежал к его палате, сгрёб ключи у дежурной сестры, которая спала, и, дрожащими руками, вставил ключ в замок. Дверь распахнулась. Я замер на пороге. Воздух в комнате был заряжен болью, яростью и металлом. Он стоял ко мне боком, его окровавленные руки были опущены, плечи тяжело ходили вверх-вниз. На стене — кровавые отпечатки. — Ричи, — сказал я тихо, но твёрдо, перекрывая звук его хриплого дыхания. Он медленно повернул голову. Его глаза в полутьме блестели лихорадочным, нездоровым блеском. В них не было узнавания. Только та же ярость, что он выплёскивал на стену, теперь сфокусировалась на мне. — Убирайся, — прошипел он, голос был сорванным, чужим. — Убирайся к чёрту. Ты всё видел. Ты всё понял. Так зачем пришёл? Чтобы лично убедиться, какой я... пидор и маньяк? Последние слова он выкрикнул, и в них прозвучала не только злоба, но и какая-то исковерканная, страшная боль. Боль от того, что, как он думал, я сейчас о нём подумал. Я сделал шаг вперёц, не отводя взгляда. — Я пришёл потому, что услышал, как тебе больно, — сказал я, и каждое слово было правдой. — И не собираюсь уходить, пока ты не перестанешь калечить себя. Даже если ты будешь орать и пытаться меня ударить. Я не уйду. Он смотрел на меня, и в его глазах, сквозь бушующую бурю, мелькнуло что-то вроде шока. Он ждал отвращения. Ждал, что я позову санитаров. Ждал, что его худшие ожидания подтвердятся. А я просто стоял здесь. Сказал, что не уйду. Его дыхание всё ещё было прерывистым, кулаки сжаты, но та бешеная энергия, что заставляла его бить стену, будто начала перетекать в дрожь. Дрожь по всему телу. Он больше не кричал. Он просто стоял и смотрел на меня, как на призрака, явившегося из другого, невозможного мира, где слова «не уйду» — не ложь.